БЕЗНОГNМ N МЁРТВIdМ
– Ты – рыба, которой Иисус накормил толпу, – говорит Андрей, закуривая трубку.
– Чего? Он же хлебом её кормил, разве нет?
Я разливаю по второй. Андрей откатывается к подоконнику за пепельницей, поскрипывая колесами. Аккуратно кладёт её на колени и подъезжает обратно.
Гранёная стекляшка на серо-зелёном пледе, скрывающем безжизненные ноги. Блестит так же, как стакан в моей руке, как обод Андрюхиного колеса. Так мы и сидим друг напротив друга. Калека и мертвец. Лучшие друзья.
– Вот именно, Боря. Ты вот не знаешь про рыбу – и большинство обывателей тоже. Пять хлебов и две рыбы – вот как всё было. Рыбой те пять тысяч человек в пустыне тоже наедались. Но кто ж о ней помнит? Девяносто процентов людей говорят: сотворение хлебов, и всё тут.
Я поднимаю рюмку, он дотягивается до своей. Понятно, что имеет в виду Безногий, у которого пунктик на эти нелепые сравнения. Это он о вчерашней моей пьяной исповеди. Я рассказал, что заметил за собой привычку – потакать людям в их желании быть добродетельными в ущерб себе самому. Я небрежно одеваюсь, много пью и сквернословлю – и люди тянутся ко мне, потому что на моём фоне чувствуют себя лучше. Всем нужна некрасивая подружка.
Нет, надеюсь, мы не скатимся в меланхолию к концу пузыря – сегодня всё-таки праздник. Ровно год со дня моей смерти. Или рождения — это как посмотреть. Большая перезагрузка жизни — всё-таки событие.
– Ладно, — говорю. — За знакомство.
Мы выпиваем.
– Не обольщайся, друг, — шмыгает носом Андрей. — Ты не сам Спаситель – не так велика жертва. Но что-то общее есть…
Он видит в моих глазах, чего я хочу от него, но упорно игнорирует. Знает, что я ждал правды в этот день, но треплет свою чушь про библейскую рыбу, пыхтит табаком и отпускает нелепые шутки. Он не расскажет мне ничего.
Даже спустя год я не узнал, как давно мы с ним знакомы, почему живём вместе и что со мной произошло. До недавнего времени я обходился без объяснений. Но не теперь. Слишком много странного происходит в последнее время.
книжка: написана хорошо. Легко читается, затягивает, можно проглотить за ночь. Завязка банальна: девочку Аню в старшей школе переводят в лицей, и в новом классе за ней начинает ухаживать мальчик Женя. Едва скулы не свело. Но как лихо вывернута наизнанку душа молодой девушки! Как достоверно и искренне, без излишнего пафоса описываются чувства и мысли школьницы! У неё есть вкус. Нечасто удаётся встретить книгу, написанную настолько по-женски.
И даже второстепенные герои: закостеневшие мозгами училки, школьные хулиганы, популярные стервы и добрые мама с папой. Все яркие и выпуклые, хочется верить, что настоящие.
Впрочем, удивляться её таланту не приходится: уже тогда Анечка жила в родительской библиотеке и по вечерам, засыпая, придумывала сказки. А днём…
Утро начинается терпимо. Стакан воды и прохладный душ снимают лёгкий сушняк и тяжесть в голове; яичница и сладкий чай на завтрак окончательно приводят в чувство. Половину глазуньи оставляю Безногому и сажусь натягивать носки.
С лёгкой завистью гляжу на развалившегося на кровати товарища и с невольным содроганием накрываю выбившуюся из-под одеяла тощую неподвижную ступню бледно-желтоватого цвета. Андрей любит говорить, что один из плюсов его положения – в том, что ему не нужно по утрам ходить на работу.
Надеюсь, не у всех инвалидов такое чувство юмора.
Наскоро одеваюсь и иду на почтамт. Какой славный майский день – тепло, сухо. И снова, проходя мимо кофейни через дорогу от работы, чувствую какой-то укол в мозжечок – или лёгкую рябь в голове, словно помехи в телевизоре. Такое случается на протяжении последнего месяца довольно часто. Не нужно быть доктором, чтобы понять: это место как-то связано с моей амнезией.
Уже месяц я избегаю заходить в эту кофейню. Особенно когда в голове эти помехи. Но сегодня знаменательный день, и я, подавив тошноту, заворачиваю в стеклянную дверцу, чуть ли не бегом прорываюсь к стойке, чтобы увидеть там...
Её.
Не знаю, кто она такая. Тёмные волосы до плеч, округлый подбородок и карие глаза, а в них – ударивший молнией всполох недоумения. Если бы я не ожидал его увидеть, то решил бы, что показалось.
– Ирина… – хрипло бормочу я.
Она вздрагивает, затем опускает взгляд на бейджик и нервно смеётся. Приветливо улыбается, как их учат, глядя сквозь меня. И бросает в меня заезженным:
– Доброе утро! Вам что-нибудь подсказа…
– Да. Чем Иисус накормил толпу в пустыне?
Она открывает рот. Уж точно не этого она от меня ожидала. Но, подумав немного, неуверенно говорит:
– Хлебом?..
– Не совсем. А вы как думаете? – я поворачиваюсь к девчонке лет шестнадцати, что подслушивает, стоя за мной в очереди.
– Не знаю, – хихикает она. – Винишком?
– А, чёрт, до свидания.
Я разворачиваюсь, не глядя на Ирину и на эту школьницу. Меня сегодня ждут ящики, коробки, мешки и прочие тяжёлые посылки. Пока буду их таскать, получая на хлеб свой насущный, сумею забыть об этой девушке и её беспокойной улыбке.
Спустя пару часов я задаю Олегу, моему напарнику, клином засевший в голове вопрос: чем Иисус накормил толпу в пустыне?
Он задумывается, отдуваясь. Затаскивает в грузовик ещё пару коробок, прежде чем ответить. Наконец, наморщив лоб, произносит:
– Помню, было что-то про хлеб. Но, кажись, без вина. Вино – это на Тайной Вечере. Значит, в пустыне – хлебом. Так?
– Так. А про рыбу ты не помнишь?
– Рыбу?
– Да. Там же, в пустыне.
– Свихнулся? Откуда в пустыне рыба?
книжка: А днём она была красивой и умной новенькой: сердца кавалеров сыпались градом к её бежевым балеткам. Она в совершенстве освоила грустную улыбку, с которой девушки говорят сакральное «ты мне просто друг». Но отчего-то не смогла применить это заклинание к Жене.
Он покорил её своей робостью и добротой. Угощал шоколадками на переменах и укутывал своим пальто её острые плечики, когда они гуляли промозглыми зимними вечерами, даже не держась за руки. Последний школьный год они почти прожили вместе. И не было счастливее в её жизни мига, чем тот, когда закручивался в выпускном вальсе вокруг её колен мягкий шлейф сиреневого платья и лежала на талии его тёплая рука.
Спустя два года…
После смены я покупаю пива и присаживаюсь на лавочке в одном из дворов неподалёку. Значит, я свихнулся. Откуда же в пустыне рыба?
Не знаю, я не читал Библию. Достаю телефон и начинаю насиловать поисковик. Спустя несколько минут ответ находится.
Оказывается, поход в пустыню не был запланированным. Иисус шёл и проповедовал, а люди его слушали и не заметили, как ушли за ним в глубокую пустыню. Город остался далеко, а люди проголодались. И ни у кого с собой не было еды. Ни у кого, кроме мальчишки, которому мама уложила в узелок обед: пять хлебов и две рыбины. А дальше: «копировать+вставить».
– А зачем вы это спрашивали сегодня утром? – раздаётся рядом женский голос. – Про пустыню…
Ирина подходит и садится рядом.
– Да так, свои причины… – бормочу в ответ. – Вы что — за мной следили?
– Нет-нет, почему же... Просто только что вышла со смены и увидела вас у почтамта. Утром вы были такой… потерянный. Просто мне редко задают такие вопросы, вот меня и… заинтриговало. Но если не хотите отвечать, я уйду.
– Да нет, почему же… Ах, да. Борис, – спохватываюсь я. Мне передаётся её смущение. Аккуратно, как принято женщине, жму ей ручку.
– Ира.
– Я помню.
У неё оказывается маленькая, но сильная ладошка. Отчего-то думается, что раньше эти пальцы не только подавали кофе и пирожные. А пронизанные усталостью и страхом глаза видели не только молочную пену и карамельный сироп.
Я рассказываю ей тезис Андрея о христовой рыбе и свои наблюдения, подтверждающие его. Не знаю, зачем. Я даже не думаю о прошлом. Мне просто становится легко и свободно рядом с этой женщиной, кем бы она мне раньше ни приходилась. Меня тянет к ней.
Она, несмотря на затаённый страх, спокойно слушает и смотрит прямо в глаза. Мало я встречал девушек, у которых запоминал цвет глаз. Не потому что сам смотрю куда-нибудь ещё – просто они со мной редко встречаются взглядами. Так уж выходит.
Глаза Иры – карие с густо-чёрными вкраплениями. Один раз я их уже забыл. Теперь – придётся вспомнить.
книжка: Спустя два года они жили вместе, и их начинал съедать быт. Женя учился на социолога, Аня ушла с журналистики, потому что учёбу на ней сочла пустой тратой времени, и начала зарабатывать деньги в кафе и писать рассказы и повести.
У Жени была глупая привычка — постоянно признавать свою вину. Даже когда её не было. Для чего-то он хотел казаться хуже, чем он есть. Аня с ужасающей откровенностью признавала, что её долго подкупала эта манера, заставляла втайне даже от самой себя гордиться своей безупречностью. Понадобилось больше двух лет, чтобы понять.
Женя не решал проблем. Он отстранял их. Вопросы копились, висели в воздухе и жалили обоих, подтачивая и без того истончившийся от времени союз.
Наконец, произошло то, что должно было произойти — Анна…
Андрей говорит, что я год назад спас его от смерти. Я ему верю. Безногий не остаётся в долгу – на протяжении года он спасает меня от жизни. Оба мы полулюди: он – неходящий колясник, я – оживший труп, человек без прошлого. Мы помогаем друг другу существовать.
Он был первым из внешнего мира, кто заговорил со мной в клинике. Врачи уже сказали мне, что я обновил свой мозг и начал жизнь с чистого листа. А потом медсестра принесла мне телефон, и я стал разговаривать с голосом. Этот голос, бодрый и счастливый, сказал мне, что я умер. Но теперь родился заново. И для окончательного рождения нужно оставить старую жизнь позади.
Он звонил мне каждый день, лёжа где-то в другом отделении. Об этом он поведал не сразу. Просто между делом сообщил, что у него сломан позвоночник и теперь он условно безногий. Так и закрепилось. От чего и как я его спас, рассказывать он не хотел, потому что врачи не велели. И в этом был резон.
Пока я был в клинике, мы с Безногим жадно глотали книги и пересказывали их друг другу. Я вспоминал, что некоторые уже читал когда-то. Мне по вкусу пришлась художественная литература. Андрей же нырял в философию.
Безногого выписали через три месяца, и он забрал меня. Это был праздник. Теперь у меня был свой друг, у нас была его квартира и целая новая Вселенная за пределами больничных палат и коридоров. Я был для Андрея гонцом во внешний мир, он для меня — во внутренний.
Странно перекладывать ответственность за свою жизнь на инвалида. Но здесь особенный случай. Безногий целый год оберегал меня от отчаяния. Учил меня быть человеком – хоть и хреновым. Укрывал от всех ужасов и несчастий, которые могли со мной случиться. Но ирония в том, что ни инвалид, ни водка, ни амнезия не спасли меня от другого ужаса. Никто не смог спасти меня от любви.
– …И почему не познакомишь? Меня стесняешься?!
– Нет, Андрей. Не тебя. Её.
Водка встаёт ему поперёк горла. Перхая и моргая, он давит из себя улыбку, показывая, что оценил шутку. Я вижу, что дело не в этом. Он просто догадался.
– А, чёрт с тобой, – бормочет он. – Не хочешь – не надо. Всё равно я где-то слышал, что сидеть в присутствии дамы – дурной тон. А я по-другому, хе-хе, и не умею.
– Хватит!
Я словно со стороны слышу свой крик. Меня выводит из себя это дрянное отшучивание. Он всё понял. Наклоняюсь к нему и давлю сквозь зубы:
– К чёрту это: красота, душа, волосы… Она из моего прошлого.
– Боря, забудь о ней, – цедит сквозь зубы Безногий, которому я привык верить больше, чем себе. – К чёрту, это ты верно сказал, не встречайся с ней больше!
– Нет уж, ты мне объясни! Это женщина из моей жизни, я хочу узнать, кто она!.. – после паузы всё же договариваю: – И кто я.
– Ты как тот подопытный кролик…
Андрей опять начинает свои игры в восточного мудреца. Выражается аллегориями и метафорами, курит трубку, а сам просит меня достать соль с верхней полки, пока варятся пельмени. Есть в этом что-то трогательно несуразное, и я в который раз себя кляну за то, что не оставляю солонку на столе.
Он выпускает пару колечек дыма, тупо глядя перед собой, и не спеша бормочет:
– Я, знаешь, пару раз видел, как это бывает. Кролика достают из клетки, и он начинает брыкаться – вертеть задними лапами, как вертолёт лопастями. И может довертеться. Хребет ломается – кролик сам себя лишает ног. Только из-за того, что много брыкался и нервничал, оказавшись в непреодолимых обстоятельствах — в чьих-то руках. По своей же вине делает себя калекой.
Лицо Безногого каменеет. Он говорит – и встряхивает солонку над кастрюлей, раз за разом. Надо его остановить, пока он не пересолил чёртовы пельмени, ведь я жрать хочу, и я хватаю его за руку.
– Остроумно. Хочешь сказать, я сам себя доведу до того, что сломаю себе ноги?
– Именно.
– Кто она?
Такой мёртвой тишины на этой кухне я ещё не слышал. Андрей играет желваками, глядя в столешницу, и обрубает:
– Я. Не. Знаю. И тебе узнавать не советую.
книжка: Анна влюбилась. Это был её коллега — бармен из ресторана, где она тогда работала официанткой. Его звали Сергей, он подрабатывал по ночам, совмещая работу с учёбой на инженера. Этот был дерзкий, острый на язык, с превосходным чувством юмора. Он жонглировал шейкерами, щипал Аню за зад и переходил дорогу на красный свет.
Наверное, этой грубой силы и вечной насмешки Анне не хватало в жизни. Но было в нём и что-то, кроме жилистых рук и кривой ухмылки. Её словно вела неосязаемая тайная тоска — такая женская и женственная. Жертвенная и живая.
Как и всякая отличница, Аня влюбилась в хулигана. Её честное сердце не смогло долго переносить подвешенность состояния. Она рассказала обо всём Жене…
Где-то по ту сторону её глаз, внутри красивой темноволосой головки прячется то, чего нет у меня. Память. Жизнь. Мир по ту сторону крышки гроба. Я хочу его выкрасть. И не могу.
Это не шпионаж, не гамбит и не диверсия. Меня она держит чем-то другим. Волосами, телом и голосом; глазами – а не тем, что прячется в них, по-прежнему смешанное со стыдом и страхом.
Мы говорим с ней — и меня не покидает чувство, точно мы с ней давно знакомы. И лишь изредка посещают мысли о том, что так оно и есть. Порой она смеётся без причины и машет пролетающим мимо пташкам, а иногда — прижимается ко мне, сплетая пальцы наших рук, и молчит. Зарывается носом мне в воротник, словно пытаясь от кого-то спрятаться. И я не хочу знать, кто и зачем её ищет. Меня к ней тянет другое.
То, что глаза её такие внимательные и добрые. То, что слова такие точные и гладкие. То, что впервые за год я не сам готовлю себе завтрак. То, что она такая же, как я – перекати-поле, фактотум, цыганка. Ей плевать, где жить, кем работать и на что есть. Но жить она любит. Как и хранить свои тайны.
Когда я засыпаю у неё в постели, измученный любовными играми, она ускользает из-под одеяла. Я просыпаюсь ночью и вижу её, сидящую за открытым ноутбуком с чашкой кофе. Пытаясь подойти, натыкаюсь на сердитый взгляд, и маленькие белые пальчики вспархивают, складываясь в предостерегающий жест: «Не надо».
Она не спрашивает меня о моём прошлом, семье и друзьях – она точно знает, что ничего этого у меня нет. Она прекрасно понимает, чего я от неё хочу, но никогда об этом не заговорит. Не заговорю об этом и я. По одной простой причине.
Да, меня интересует, кем она была для меня в прошлом. Но как только я это узнаю, я потеряю её в настоящем.
Безногий не может запереть меня дома, как не может и следить за мной на улице. Я слышу треск, с каким раздирает его изнутри бессильная ярость, когда он смотрит в окно и пыхтит этой своей трубкой.
А я ношусь между почтамтом, кофейней, своей и её квартирами, стараюсь смывать её духи, чтобы чуткий Безногий меньше за меня беспокоился. Но всё равно замечаю, как втягивает он ноздрями воздух, проезжая мимо меня. Все они, лишённые одной функции организма, взамен невероятно обостряют другую. Гиперкомпенсация, мать её за ногу.
У него были причины молчать – хорошо. Но теперь я сам в это влезу, а он будет ругать меня за то, что я такой непослушный. Зато самоутвердится за счёт меня. Бедной христовой рыбки…
книжка: Ей пришлось рассказать об этом Жене, и они разошлись быстро и безболезненно, как давно готовые к разрыву люди. Это расставание стало тем редким случаем, когда двое действительно остались друзьями.
Женя приходил к Ане и Сергею в гости на правах старого друга. Они втроём пили, пели и хохотали над прошлым и будущим. Удивительнее было другое. Женя и Сергей быстро нашли общий язык и стали часто засиживаться вдвоём за спиртным допоздна. Анна уходила спать, а на кухне сквозь табачный чад, тускло-жёлтый от света старой лампы, плыли в очередном беззлобном споре голоса друзей.
Их стянуло, как противоположные полюса разных магнитов. Каждый научился у другого тому, чего не знал раньше. Сергей — сдержанности, Женя — дерзости.
Но идиллии долго не живут…
– …А о чём ты мечтаешь? – спрашивает однажды Ира, гладя меня по щеке в постели. – То есть, я не про страну единорогов, а про какую-то, знаешь… цель. Про Большую Мечту всей жизни.
– Ха, – усмехаюсь я. – Большую Мечту выдумали хорошие писатели и их плохие подражатели. И ещё эти, мать их… бизнес-коучи. Нет никакой мечты. Есть только жизнь. Я жить хочу, Ирочка. Ничего больше.
– А что это для тебя – жить? – хлоп-хлоп ресничками, и пронзительный взгляд почти чёрных в сумерках глаз заставляет меня, наконец, думать.
Что такое жить? Перебирать ногами, грузить ящики на почте, покупать жратву и пить по вечерам с Безногим?
– Жить – это знать, кто я такой и чего я хочу. Большего и не нужно, хоть это и смахивает на глупый замкнутый круг. А у тебя как – есть мечта?
Она молчит, играется волосами у меня на груди.
– Да, и более прозаичная. Не знаю, как ты угадал это – насчет писателей, – но это и есть моя цель. Я плохой писатель и хочу опубликовать свою книгу.
– Книжка – это хорошо, – задумчиво протягиваю, заправляя прядь волос ей за ушко. – Нет, правда. Я только надеюсь, что ты не настолько плохой писатель, чтобы мечтать только об этом. А о чём книжка?
– Она… Я пока не могу рассказать. Она не готова. Когда закончу – обязательно дам прочитать. Но не сейчас.
Опять где-то глубоко внутри чувство, подобное тому, что испытал при нашей первой – ну, как будто бы первой – встрече. Она лукавит. Я снова вижу тонкий всполох молнии в её тёмных глазах. Это молния из прошлого.
– Хорошо, покажешь потом. И много осталось дописывать?
– Она готова, только нужно её отредактировать. Переписать некоторые моменты, что-то убрать, что-то добавить… Но это всё не так быстро.
Конечно, хорошо. Хочешь подождать, пока я созрею, чтобы узнать свою жизнь в твоём сюжете. Можешь ждать, маленькая нерешительная женщина. Но мне надоело быть трупом. Мне давно пора жить – знать, кто я такой и чего хочу.
книжка: Но идиллии долго не живут.
Всё началось, когда у Сергея умер отец. Последний из членов семьи. Это было летом, и сухие листья не падали на крышку гроба: пели соловьи и стрекотали кузнечики на старом, покосившемся крестами кладбище далёкого города. Жизнь текла своим ходом. После похорон Сергей вернулся другим.
Помимо тяжёлой моральной утраты он теперь испытал ещё и голод. Без переводов от отца, тех грошей, что давала ему работа, уже не хватало на еду. Сперва он пытался протянуть на том, что было, и испытал на себе самую настоящую, ничем не прикрытую бедность. Некогда белые кроссовки сливались с асфальтом и промокали с полшага, одежда поблёскивала от долгой носки, а рацион сократился вдвое.
Сергей продержался недолго. Стал работать больше, когда стало совсем невмоготу, — в ущерб учёбе. Вылетел с четвёртого курса.
Утро. Бреду на работу, размышляя об этом разговоре. Кто я такой и чего я хочу. Кто я такой. И чего я хочу. Почтовый грузчик, алкоголик, годовалый младенец. Любимец женщин и калек. Тут и говорить нечего: что я могу понимать в жизни? Откуда у меня мечта? Нет уж. Я глупец, а мечта пусть будет у неё – женщины с большим умом и чуткой душой. Она имеет на это право.
А я имею право лишь на жизнь, которой был лишён. И это справедливо. Только поэтому в моём кармане рядом с кошельком лежит маленький брусок пластика, полный ворованных единиц и нулей. Нет, не ворованных — возвращённых хозяину. Надо дожить до вечера, чтобы…
До смены ещё двадцать минут, заворачиваю в кофейню, где сегодня нет Иры — она осталась дома отлёживать свой выходной. На её обычном месте стоит парнишка с растрёпанным светлым хаером и кольцом в носу.
Заказываю маленький американо, опережая его «здравствуйте-что-нибудь-подсказать». Пока он готовит, барабаню пальцами по стойке. Думаю об Ире — она не знает, что я всё-таки решился. Но всё зашло далеко... и, может, я её не потеряю?..
– Маленький американо, — отвлекает меня голос кольценосого. — Удачного дня!
– А знаете что, – я вдруг вспомнил своё знакомство с Ирой. – Ответьте мне на один вопрос.
– Да-да?
– Чем Иисус накормил толпу в пустыне?
Он поднимает одну бровь, вздрагивает уголок рта.
– Ч-чего?..
– Чем. Иисус. Накормил. Толпу.
– М-м-м… – усмехается парнишка. – Егоркиной женой.
– Ясно, остряк. Удачного дня.
Смена пролетает незаметно — ящик за ящиком. Снимаю рабочий комбез и выбегаю с почтамта, даже не попрощавшись с Олегом. По дороге домой гадаю, какое новое художественное сравнение подарит мне сегодня мой эрудированный друг. Надо его с порога ошарашить. Придумал.
Едва закрыв за собой дверь, скидываю кроссовки и вместо приветствия спрашиваю:
– Андрюх, а как ты отреагируешь, если вдруг я возьму и узнаю своё прошлое?
– Тебе оно принесёт больше боли, чем мне, – вместе с облаком дыма выдыхает Безногий. – Это ведь ты его забыл. Не я.
Замираю с открытым рюкзаком, не доходя до кухни. Об этом он раньше не говорил – а я не думал. Это значит – он всерьёз. Но по его лицу никогда не скажешь, что он бывает серьёзным. Так и в этот раз.
– Послушай, Безногий, – вздыхаю устало, садясь напротив него. – Объясни мне, почему ты так не хочешь, чтобы я узнал, кем я был?
Пчш-шик. Тук.
Пчш-шик. Тук.
Две открытых жестянки с шапочками пены встают между нами. Безногий облизывается и прихлёбывает из своей.
– Бориска, послушай. Эта твоя история – она тебе как… Как соль и лайм для текилы.
– Ты совсем уже двинулся, Андрей?! Ну, текила-то здесь при чём?
– Ты не в курсе? Хорошую текилу пьют чистоганом. А вся эта киношная муть с солью и лаймом была придумана бедняками, чтобы отбить вонь дешёвого пойла. Только плохую текилу пьют с солью и лаймом, понял?
Безногий оживлённо жестикулирует руками и пальцами. Тоже, наверное, своеобразная компенсация за невозможность двигать ногами. И всё-таки я понимаю, к чему он клонит. Он продолжает:
– Мало кто об этом знает, большинство верит в легенду о правильном питии текилы. Так и твоё прошлое – это только приправа для дурного настоящего. Помогает сгладить неприятный привкус. Но, во-первых, это тебе только так кажется — на самом деле, прошлое у тебя очень дерьмовое. А во-вторых, даже если бы это так и работало — твоя текила всё равно поганая, и в будущем тебя ждёт только похмелье, сколько ни заедай его солью прошлого. Так-то, друг. Поэтому лучше не поскупись на хорошую бутылку и пей её в своё удовольствие с самыми близкими полулюдьми.
Играю в открытую.
– Плевать хочу на твою текилу. Мне не нравится настоящее, и я хочу сгладить его привкус. У меня есть её книга. В ней — то, что я ищу. Попытаешься мне помешать – не посмотрю, что друг, скину с коляски и привяжу к батарее.
– А не думаешь… – голубые глаза Безногого резко вспыхивают напротив моих. Железные пальцы впиваются железными ногтями в моё запястье. – Ты ведь не думаешь, что я боюсь за себя?!
Дьявол. А ведь это мой мозг вычеркнул воспоминания. Зачем я ищу их – чтобы снова сойти с ума? Он прав. Но я не могу оставаться в неведении. Всё равно это значит лишь отсрочить неизбежное — ведь когда-нибудь Ира всё равно созреет.
– Андрей, у меня нет выбора. Прошёл год. Жи… существовать так дальше я не могу. Попробую перезагрузиться.
Он молча сгребает со стола банку и укатывается к телевизору, прижав её подбородком к груди.
Я открываю свой ноутбук и вставляю флешку. На неё я сбросил файл с писаниной Иры, пока она была в душе. Будь что будет, но я узнаю свою историю, потому что выбор мой всего лишь между одним сумасшествием и другим.
Ира специально нашла меня, чтобы дописать мою историю. Пока что она знает её лучше меня. Но пора сравнять счёт.
книжка: Женя заканчивал университет и работал на износ, но всё же пытался помочь другу. Аня поддерживала и утешала возлюбленного. Но Сергей лишь курил свою трубку и язвительно плевался на все попытки его спасти. От жизнерадостного и дерзкого пройдохи ничего не осталось. Тяжёлая работа и бедность догрызли последнее. Вскоре Сергей перестал есть и начал пить.
Он потерял сон и аппетит, подолгу бродил ночью в неблагополучных районах, ночевал на вокзалах и приходил домой к утру. Он не видел в упор часовых стрелок, пропускал работу и приходил на неё в выходной. Для него не существовало ничего, кроме апатии и грёз о лучшем мире.
Всё реже Сергею удавалось к утру доползти до кровати. Анна, сдерживая дрожащие в глазах бессильные слёзы, немеющими руками волокла его через квартиру.
Теперь никто не узнает, стало ли бы лучше, если бы Женя не видел всего этого, или…
Рассвет занимается горьковато-розовый. Словно кто-то сверху выжал грейпфрут в вату облаков и подсветил фонариком. Я подхожу к пепельнице, сгребаю дрожащей рукой трубку Безногого и неумело набиваю её. Как странно.
Заворочалось что-то громадное внутри. Не могу понять, как. Такое чудовищное – оно не может поместиться в моей грудной клетке…
Оно поднимается. Чувствую, как оно ползёт по позвоночнику, как мелко дрожит истончённый болью череп. Неужели опять? Почему я не слушал Безногого?! Это ведь я стёр свою память! Это ведь моя голова не выдержала происходящего!
Я не хочу умирать второй раз.
Мир разлетается на части. Картинки в глазах не накладываются одна на другую, как в 3D-кино со снятыми очками. В голове бурлит и клокочет весь этот безоблачный год и спрятавшееся за крышкой гроба прошлое. Меня шатает.
Неуверенно, рывками, руку к телефону. Набираю сообщение Ире, задыхаясь: «Я прочиал твоц ромвн презжай срлчно».
У меня только час, чтобы не сойти с ума.
– АУ-Ы-Ы-Ы-Ы!! – жалобно вою, пытаясь стянуть одеяло с Безногого.
Восковые тощие ступни вновь выныривают из-под одеяла первыми. Хватаюсь за них. Холодные, чёрт, он же и не чувствует.
– А-а-а-рх-х-х…
Рывком скидываю Андрея на пол. Мы валимся один на другого. Он матерится и колотит меня, я что-то нечленораздельно мычу. Калека и мертвец. Лучшие друзья.
– Что ты творишь, идиот?! – хрипло ревёт Безногий.
Почему-то боль отпускает. Спазм скручивает живот, меня мутит, болит голова, но тот холод в мозгу рассасывается и разбежавшиеся на мгновение извилины снова упаковываются в черепную коробку. Безумие не завладело мной. Андрей снова спас меня от жизни.
– Я… всё вспомнил, – тяжело выдыхаю я.
– Твою ж мать.
Он падает спиной на пол и закрывает глаза руками. Тощие ноги неестественно вывернуты на холодном полу. Обычно желтоватые, в сегодняшнем рассветном мареве даже отливают румянцем. Твою ж мать.
– Это всё книжка Иры? – бросает он, карабкаясь по поручням в своё кресло.
Киваю.
– Она и раньше писала. С детства любила сочинять и всё такое… А потом подросла и увидела, что жизнь всё сочинила задолго до неё, – он чиркает спичкой и снова прячется в дым. – Ни одна фантазия не создаст сюжетов, которые существуют в реальности. Только я не думал, что у неё хватит смелости взяться за этот…
Я вытираю слёзы, которые неудержимо наползают на глаза. Привычный вид Безногого – в коляске и с этой трубкой – вызывает теперь страх.
– Значит, ты всё-таки сломал сам себе хребет, – качает головой Андрей. – Доволен, кролик?
Киваю.
– Борис, – впервые за год серьёзно произносит Безногий. – Если бы не ты, всё было бы гораздо хуже. Могли бы погибнуть все трое. А так… Так пострадал только я.
– Но чёрт, почему это?.. Зачем она это сделала? – указываю дрожащим пальцем на полураскрытый ноутбук на покромсанной клеёнке стола.
– Могу лишь предполагать. Она хотела таким образом освободиться. Во всём этом есть и часть её вины – не меньше, чем каждого из нас. Но все мы — просто жертвы рокового стечения обстоятельств, никто из нас не виноват… Наверное.
– Андрей. Скажи мне… – перестаю вытирать слёзы, пусть их льются, смывают моё сумасшествие. – Почему она ушла?
– А ты не понял?! Она не могла себе простить! – он стряхивает пепел и проезжает мимо меня к холодильнику. Дёргает дверцу и, пялясь в холодное железное нутро, говорит: – А напоследок передавала, что любит тебя и даже завидует. Потому что ты забыл, а она… Оно и видно — не смогла. И у нас жрать нечего на завтрак.
Откатывается обратно. Молча курит, глядя на уже светлое небо и ещё пустую улицу. Когда табак кончается, выколачивает трубку в пепельницу на подоконнике и набивает заново.
А я всё прокручиваю в голове этот роман, слушая в голове щелчки паззлов, с которыми встаёт на свои места прошлая жизнь. Прочитанная история возвращается ко мне реальными воспоминаниями. И от этого становится только больнее.
книжка: …или…
Но вышло именно так. Женя видел, как гаснет на глазах человек, так много значивший для обоих. Видел, как страдает Анна — девушка, которая, несмотря на их разрыв, оставила глубокий след в его сердце. Видел, как стремительно катится в пропасть их новая жизнь, и как глядят на него с мольбой и сожалением глаза Ани.
Он сделал вывод из своих ошибок. Он научился у друга смелости и ярости — раньше ему их так не хватало. Но в нём остался старый Женя — мальчишка, чей рыцарский долг: защитить ту, которая в этом нуждается.
Был горьковато-розовый рассвет — словно грейпфрут выжали в вату облаков и подсветили фонариком. Второе утро без Сергея. Два дня Аня не ела и не спала. Женя не выдержал. Он сказал всё, что считал нужным сказать.
Сергей безнадёжен, говорил он. Его уже бесполезно тянуть со дна — надо спасаться, пока он не утянул на дно и её. Жене нелегко далось это решение. Он долго и горячо говорил и, наконец, выпалил, что любит её и, не дожидаясь ответа, притянул к себе.
Анна обмякла в руках Жени, шокированная его правотой и невозможностью с ней согласиться. Пока она пыталась прийти в себя и не сопротивлялась горячим поцелуям Жени, на пороге появился злой и нетрезвый Сергей.
И…к чёрту её вымышленные имена. Я не ожидал, что у Иры хватит смелости описать, как я швырнул Андрея на пол лицом вниз. И как наступил с размаху тяжёлым ботинком ему на спину. И как раздался отчетливо слышимый омерзительный хруст. И как я окончательно сошёл с ума, осознав, что натворил.
Звонок в дверь. Наконец-то.
Безногий понимает меня без слов и катит открывать сам.
– Ну, привет, – говорит он.
– Здравствуй, – шепчет Ира. – Вы поговорили?
– Мы только начали, – бормочу я. – Ира, я всё вспомнил.
– Брешет. Несколько минут назад спрашивал меня, зачем ты ушла, – усмехается Андрей.
– Заткнись, — бросаю я. — Важнее не это. Зачем ты вернулась? Почему сейчас?
Она мягко ступает, глядит сквозь дрожащее марево слёз на обстановку квартиры, где жила со мной когда-то. Где её вероломно целовал Андрей, тогда ещё не Безногий. Где он стал таким по моей вине. Неудивительно, что её так долго не было.
Садится на колени рядом со мной.
– Я не могу отпустить тебя, – произносит она, гладя меня по щеке. – Я не могла остаться, потому что ты бы вспомнил и всё это началось бы заново. Попыталась исчезнуть, чтобы не висеть над вами обоими Дамокловым мечом. Почти год жила, как на иглах. Хотела очистить себя от всего этого, как очистился ты.
Две слезы, обгоняя одна другую, ползут по её щекам.
– Поэтому и роман. Сначала мне нужно было извлечь это изнутри, а потом я поняла, что ему нужно найти применение. Ты нашёл меня раньше, чем я рассчитывала, и всё началось как будто само собой… Я слишком поздно догадалась, что ты всё понял. Сначала я не знала этого… Правда.
Я закрываю глаза. Слышу, как поскрипывают колёса.
– Спасибо, подружка, – раздаётся рядом голос Безногого. – Только вы оба кое-что упустили из виду.
– Что?
– Мне не о чем сожалеть.
– Что?!
– Я много думал об этом ещё в клинике. Больше всех виноват я. Сперва потерял Иру. Потом не остановил тебя, Борис. Потом… сами знаете. Ира, прости. Забудь о том случае, это было глупостью. Решать за вас, как лучше, вместо того, чтобы просто помочь — это было глупо и самонадеянно. Я был болваном и поплатился за это.
Его голос пресекается. Слышу, как сглатывает он комок в горле. Не помогает. Впервые в жизни вижу Андрея плачущим. Он смотрит на меня, и его подбородок дрожит.
– Боря. Я не врал, когда говорил, что ты спас меня от смерти. Конечно, в первую очередь, ты спас себя — не будь всего этого, ты бы вскоре погиб. Но по моей вине. Понимаешь, что это значит?..
Его, вернее, моя трубка гаснет. Безногий снова раскуривает её и говорит:
– Я ведь не курил до прошлого года. Эта штука – моё вечное напоминание о тебе.
– Не думаю, что сотворённое мной можно забыть, – криво ухмыляюсь я.
– …А главное — твоя амнезия. Она меня спасла. Я был бывиноват в твоей смерти, но этой смерти не случилось — случилась другая! Ты переродился. Я понёс заслуженную кару. И самое главное, что ты, брат, забыл, что случилось, – не знал, что я сделал для тебя. Только так я мог тебя простить. А иначе эта дурацкая гонка великодуший съела бы нас обоих.
– Чтобы я забыл, говоришь… – вспыхивает воспоминание. Невольно смеюсь. – Знаешь, Безногий. Я теперь понял. Это ты – та самая христова рыба, самая настоящая. И даже, может быть, чуть больше, чем рыба.
– Больше не надо, – он дёргает головой и смеётся. – Не хочу быть больше. Хочу быть рыбой. Она молчит.
=======================================================================
Другие рассказы автора можно читать здесь: Берлога Сордо
Поддержать автора можно здесь: 5469 5100 1242 9958
Обложка рассказа — работа Владислава Кипоренко.