Синяя Гвардия
Прокофьев незаметно вытер о брюки липкие от пота ладони. Сердце учащённо билось, руки подрагивали. Трубка всё время гасла, и её приходилось разжигать по новой. Казалось, что весь вагон следит за ним, забившимся в угол вагона со своим чемоданчиком.
Мужчина напротив, читавший газету, ни разу не взглянул на Прокофьева, но тому казалось, что он смотрит на него сквозь бумагу каким-то неведомым образом.
Впервые в жизни Сергей Иванович Прокофьев был настолько напуган. И даже не мог понять, что пугает его больше: угроза собственной жизни или благополучию миллионов людей?
Учитель Нестеров был очень мудрым человеком. Даже слишком. Ему хватило ума изобрести эссенцию, способную изменить жизнь на всей Земле, но, как часто бывает с гениями, не хватило ума держать язык за зубами. И теперь в центре заваренной им каши бурлил и плавился сам Прокофьев, не просивший оставлять ампулу ему на сохранение, не желавший решать судьбы мира и уж точно не горящий желанием разбираться с шайкой нигилистов, открывших охоту на алхимиков.
Сергею Прокофьеву было неуютно. Трубка опять погасла. В бок упирался спрятанный во внутреннем кармане пиджака железный пенал с ампулой. Последнее изобретение мастера Нестерова, стоившее ему жизни. После того, как тело учителя нашли в его кабинете, перевёрнутом вверх дном, Прокофьев съехал из общежития Гильдии и стал путать следы. Он снимал самые дешёвые гостиницы, каждый день их меняя, и ждал известий от профессора Петербургской Гильдии Барановского.
Нестеров отправил письмо своему давнему другу и коллеге сразу после злополучного доклада на Кафедре Экспериментальной Алхимии. Такого безумия в Гильдии на памяти Прокофьева ещё не творилось. Доценты и профессора хватались за седые космы, кричали и ругались последними словами. Одни требовали уничтожить сыворотку, другие – запустить в производство. Дошло до драки. Нестеров сбежал.
Он успел лишь предупредить Барановского и передать пенал с ампулой верному ученику. На следующий день его нашли убитым. Нож в сердце. Следы обыска по всей квартире. Так заговорили в Гильдии. Прокофьев залёг на дно. В следующий раз должны прийти за ним.
Спустя неделю в очередной гостинице среди глухих закоулков окраины Парижа его ждало письмо в конверте, лежащее под дверью номера:
«Не могу представиться, т.к. письмо наверняка вскроют. Есть люди, которые уже пронюхали о произошедшем в Парижской Гильдии. За вами следят. Держитесь людных мест. Не путешествуйте в одиночку. Мы поможем Вам, когда Вы окажетесь в Петербургской Гильдии».
Почему они не убили его, если всё это время знали, где он прячется? Почему следили? Кто они? Тайный сыск? Оккультисты-эзотерики с их Эфирным Электричеством? Топливные магнаты? Мелкие купцы? Сыворотка Нестерова способна уничтожить весь институт алхимии, за ней мог охотиться кто угодно. И как он мог не путешествовать в одиночку? Кому довериться во враждебном Париже?..
И теперь, по дороге в Россию, Прокофьев сидел, поставив у ноги свой чемоданчик, в углу вагона, где к нему не могли подсесть. Он делал вид, что уставился в окно, но то и дело косился на других пассажиров. Не смотрит ли на него кто-нибудь чересчур внимательно?
Изучать игру дождевых капель на стекле не удавалось, наблюдать за размытой зелёной полосой убегающего пейзажа – тоже. Прокофьев, сощурившись, присмотрелся к заголовку на первой полосе газеты в руках соседа.
«КВАНТОВАЯ АЛХИМИЯ – ПАНАЦЕЯ ИЛИ ПРОКЛЯТЬЕ?»
Сергей вздрогнул. И пресса туда же. Да уж, открытия Парижской Гильдии наделали шороху в научном мире. А ведь общественность не знает последних вестей. Смерть Нестерова, конечно, скрыть не смогли, но представили публике как самоубийство. Хотя и на этот счёт журналисты уже строят теории… Наверняка во всех салонах уже вдоль и поперёк обсудили «алхимический вопрос». Что дальше-то будет…
Газета сложилась.
– Дать вам прочесть? – спросил сосед, перехватив заинтересованный взгляд Прокофьева.
– А… Нет, не стоит. Интересно, что ли? – нервно бросил Сергей Иванович, раскуривая трубку.
– Признаться, больших новостей немного… Всё никак насчёт кванта не успокоятся… Нигилисты разбушевались. Говорят, в Цюрихской Гильдии погромы.
– С чего вдруг?
– Магия, – усмехнулся мужчина, пригладив короткие усы. – Они верят, что теперь алхимики не нужны, раз нашли ключ к искусственной магии. Не нужны будут все эти станции у источников летричества…
– Электричества, – поправил Прокофьев машинально.
– Пардон, не силён в терминологии… – сосед снова пробежал глазами по статье. – Но заметьте – они тут так и пишут! Забавно, верно?
– Да, весело.
– А ещё – требуют разрушить Храмы Огня, а монахов распустить по деревням возделывать землю – пускай, дескать, пользу приносят. Видите ли, задрали цены за тепло, отъелись на своих огненных пятнах, а теперь – нако-ся, выкуси! – мы такие пятна по десять штук на губернию будем делать. Не нужна нам больше эта сырая магия, у нас теперь Эфир!
Прокофьев улыбнулся, поёрзав в кресле. Его попутчик рассмеялся, глядя в окно. Ему, видно, хотелось поддержать беседу. Сергей, впрочем, был не против отвлечься от мучительного ожидания. Оставалось несколько часов езды. Алхимик достал кисет табака и набил трубку по новой.
– Прокофьев, – представился он. – Сергей Иванович.
– Алексей Романович Ломакин, к вашим услугам, – они пожали друг другу руки. – Еду с отдыха, пора возвращаться к делам-с. Жидкий огонь сам себя не продаст.
– Так вы топливный купец?
– Я всем понемножку, честно говоря… Но да, основная моя статья дохода – «горючка», как её называют, хе-хе, мужики. Семь алхимических цехов – их ещё мой дед устроил-с. Да только надо бы мне перебираться на другие рельсы… То ли провиантом торговать, то ли транспортом… А может, и вовсе в изучение магии вложиться, как думаете?
– Это к чему ещё?
– Ну, как же-с. Вы точно газет не читаете. Назревают перемены. Алхимические цеха скоро лопнут. И мы же теперь сырую магию из воздуха будем вёдрами черпать. Елетричество, знаете ли. Скоро ни лошадей, ни паровозов на жидком огне не станет– будем все на чистой магии ездить и горя не знать.
– Положим, это-то я читал, – с сомнением проговорил Сергей Иванович, прикуривая. – Только вот даже если алхимия и отойдёт в прошлое, то нескоро. Так всегда: случится какое-то открытие, пресса уже трубит, что мир изменился, а мир ещё десятки лет всё тот же. Если вам хватит денег на долгий проект, то можно, конечно, но… Ваши цеха не скоро лопнут.
– Да если б только в этом дело, Сергей Иванович! Алхимики-то, говорят, чудо-зелье изобрели, чтобы воду в топливо превращать. Одна капля на любой сосуд. И ладно, если они его просто в цистерны будут капать и нас разорят – а если кто в океан пульнёт?!
– Ну, нет, это ерунда, – отмахнулся Прокофьев с улыбкой.
– А вот, такие слухи ходят, – вздохнул Ломакин. – Ох, не доведёт до добра нас прогресс…
– Да бросьте, не может такого быть. Чтобы превратить одну субстанцию в другую, недостаточно просто добавить в неё зелье. Нужны пассы, формулы – чем сложнее превращение, тем сложнее ритуал и тем большей точности он требует.
– Ах, вы и сами алхимик? Извиняюсь, наговорил вам, наверное…
– Нет, ничего.
– А вы какими судьбами-с?
– Возвращаюсь на родину. Был в научной командировке, – машинально соврал Прокофьев. И продолжил, печально вздохнув: – Если честно – не моё. Мне по душе спокойная жизнь, монотонная. Устроюсь себе в топливный цех, буду варить горючку. Сниму квартиру, женюсь, детишек заведу, прислугу. Буду по вечерам курить сигару у камина и читать свежую газету…
– Вы ещё так молоды, а собираетесь погубить свою жизнь? Или думаете, что горючка не потеряет актуальности до конца ваших дней? – удивился попутчик.
– Не горючкой единой, Алексей Романович, – подмигнул Прокофьев, затягиваясь трубкою. – Есть ещё лекарства, косметические мази, напитки! Знаете, почему у алхимиков до сих пор Гильдии – не Институты?
– Признаться-с, никогда не задумывался.
– Алхимия – не совсем наука. Это ремесло. Ручная работа. Хороший алхимик – в первую очередь талант. Он как вор, орудующий отмычкой. Большую часть формул и пассов приходится нащупывать на ходу, их мало просто заучить. В ритуале важно тонко чувствовать реакцию зелья на твои действия и понимать, что идёт не так. Сложность изготовления зелий заключается не в цене и количестве ингредиентов или длине заклинаний, а в точности. Повысишь голос на полтона больше во время чтения формулы, повернёшь палец на пять градусов правее, добавишь пучок трав на секунду позже – всё пропало.
– И как вы это понимаете?.. – Ломакин с интересом подался вперёд.
– Это как… музыка. Когда певец слышит правильный аккорд, он, не задумываясь, берёт нужную ноту. Но музыкальный слух есть не у всех. Так и с алхимией. Нужен талант чувствовать саму суть преобразования. И недавнее открытие алхимического кванта лишь подтверждает это.
Прокофьев хохотнул, закусив зубами мундштук. Разговор о привычных, знакомых вещах настроил его мысли на благостный лад, тревога унялась. Трубка весело пыхтела, обдавая лицо щекотным ароматом табака. В конце концов, осталось только встретиться с Барановским, а после уже всё будет ясно.
– Я, знаете, профан в этом… – признался Ломакин, доставая из чемоданчика сигару. – Я ведь торговец, мне не знаком процесс… И, словом, все эти передовые теории… Не могли бы вы вкратце рассказать-с?
Прокофьев улыбнулся. Подумав с минуту, он пыхнул трубкой и стал рассказывать:
– Классическая алхимия была сводом законов и правил. Книги формул и рецептов, которые мы учили наизусть. Учебники пассов, которые отрабатывали до боли в пальцах. Собранная по крупицам информация без какой-либо системы. Это работает так, а то – эдак. Открытие громоздилось на открытие, иные правила переставали работать, иные формулы срабатывали не так. В конце концов стало ясно, что классическая алхимия – лишь частное описание более глобальной картины мира. Теория четырёх стихий встала на голову. Предложили идею первичной материи, первоосновы стихий, которая бы подвела под неё единую базу. Идея многое объясняла, но оставалась гипотезой.
Наконец, в Париже изобрели достаточно точные инструменты, нащупали формулы и… Впрочем, обойдёмся без подробностей. Им удалось засечь квант – неделимый первоэлемент, Эфир. Теория квантовой стихии, порождающей все остальные, подтвердилась. Все неувязки и белые пятна передовой алхимии красиво и ясно закрылись этой теорией.
Весь мир разумен. Все элементы, природа, живые существа. Белки и углеводы, клетки и организмы – результат природной эволюции. А человеческий разум с его даром алхимии – вершина эволюции эфирной. Мы можем влиять на само бытие силой своего разума – через формулы и заклятия. Наше сознание… эфирное тело или, если угодно, душа… излучает волны, когда мы думаем и говорим. Это и есть колебания квантового поля. Через них и происходит Великое Делание – общение с Бытием. Волны сознания алхимика входят в резонанс с волнами эфирной сущности ингредиентов и изменяют их его волей. Это и есть алхимический слух – как умение попадать в ноты у музыканта или видеть игру оттенков у художника.
– Но позвольте! – Алексей пыхнул сигарой, разогнав перед лицом дым. – Что это за волны? Это ведь не колебания воздуха, это… Что?
– Не сумею объяснить… – развёл руками Сергей. – Это плотности математической функции – их невозможно изобразить или описать словами. Это Бытие. Поле вероятностей, пронизывающее всё и вся. Первооснова всего, которая может быть буквально чем угодно. Как раз задача алхимика – заставить её стать тем, что он хочет получить. Для изменений существуют сами ингредиенты, а пассы и формулы нужны для сонастройки волн.
– Дела-а! – выдохнул торговец, крепко обхватив губами сигару. Ближайшие полчаса они молчали.
Прокофьев докурил свою трубку, вытряхнул пепел, убрал во второй внутренний карман, прощупав заодно предплечьем пенальчик. Пенальчик был на месте, и это снова повергло алхимика в печаль. Он попросил газету, чтобы отвлечься, и сосед охотно её протянул, продолжая тянуть из сигары мягкий дым.
Статья о квантовой алхимии не содержала ничего интересного. Общие слова, неправильно понятые детали, мракобесие и пустословие – Прокофьев, скривившись, пробежал её наискосок. Ни «летричество», ни «Ыфир» даже не заставили его улыбнуться.
На следующей странице светские новости о личной жизни каких-то актрис – некая Мария Дементьева была замечена в каком-то сомнительном сборище нигилистов, полном цыган и чада кутежа.
Неинтересно.
«ПОЖАР В ПЕТЕРБУРГСКОЙ ГИЛЬДИИ АЛХИМИКОВ. ДВЕНАДЦАТЬ ПОГИБШИХ, ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ ПОСТРАДАВШИХ»
Прокофьев почувствовал, как ледяная тошнота ворочается в пищеводе. Снова выступил на загривке холодный пот, перехватило горло, онемели пальцы. «Сегодня утром, тра-та-та, между девятью и десятью часами, тра-та-та-та, злоумышленники неизвестны, тра-та, ведётся следствие, тра-та-та-та, жидкий огонь не гильдейского происхождения, тра-та-та, списки погибших… Барановский Егор Константи...».
Прокофьев сглотнул и отложил газету.
– А вы, Сергей Иванович, к искусству приобщиться как – желаете-с? – вскинул вдруг на него голубые глаза Ломакин.
– Это смотря какому, – прохрипел алхимик.
– Новейшему-с! Поедемте в «Синюю Гвардию»?
– Кабак, что ли? – поморщился Прокофьев.
– Нет, что вы-с! Квартира, сообщество людей искусства. Футуристы: поэты, художники, актёры… Вы таких интересных лиц не видели даже на Западе, это я вас уверяю. А женщины у них – прехорошенькие-с! Чего только стоит…
– Дементьева? – глядя в окно, буркнул Сергей Иванович. – Это про них тут, что ли, заметка? Сказано, что они нигилисты. Случаем, в погромах не замечены?
– Гм, нет. Их очерняют. Новые веяния, знаете ли-с. Общественность не готова – вот и… Скандалят, да-с.
– Вот как.
Они помолчали ещё немного. Прокофьев усиленно думал. Не гильдейский жидкий огонь, утреннее письмо, расспросы об Эфире. Внутри него зрела решимость, точно кости его превращались в железо. Мозги кипели так, словно он заново открывал квантовую алхимию. Если его загоняют в ловушку, значит, нужно выворачиваться. Сергей Иванович извинился и отошёл в уборную. Едва заперев за собой дверь, он раскрыл свой чемоданчик с ингредиентами.
Пролётка, постукивая по мостовой, подъезжала к нужному дому. Всю дорогу от скоростного вокзала попутчики обсуждали, как меняется в новый век искусство и общество.
– Политика, вооружения, крестьянский вопрос, научные открытия – да хоть бы ваш этот квант! – горячился Ломакин. – Вы же понимаете, что это всё просто так не проходит?! У нашего народа огромный кризис веры, который должен быть преодолён новыми переменами! Глядите-с, грядут большие дела! Уж помяните моё слово, грядут!
– Все говорят о революции, – задумчиво бросил Прокофьев. – Вы тоже?
– Отнюдь нет, друг мой! Едва ли... Может, революция, а может – война. А то и ещё что-нибудь. Магия – подумать только! Говорят, при царском дворе живёт настоящий колдун, знаете?
– Пустяки, суеверия. Я скорее поверю в нигилистов, которые обухами погонят огненных монахов на целину, чем в то, что этот мужик знает магию. Но вот алхимию…
Пролётка остановилась у парадной. Попутчики выбрались и, расплатившись с извозчиком, вошли в дом. Ломакин по дороге вещал:
– Футуристы, да! Любопытное общество, всё-то у них с таким умом, с такой страстью!.. А ещё алхимический вопрос очень обсуждается-с. Особенно в свете вашей маленькой лекции… Словом, сами пообщаетесь – я вас представлю-с!..
Дверь им открыл высокий мужчина с густой гривой волос, в расстёгнутой рубашке со съехавшим галстуком. Щёки у него были красны от вина, в зубах зажата папироса, на плече висела женщина, едва стоящая на ногах.
– Ломакин! Лексей! – пробасил он весело. – А ну, голубчик, заходи, рассказывай! Кто это с тобой?
– Учёный. Преумнейший человек. Решил познакомить-с. Сергей Иванович Прокофьев.
– Давыдовский, – великан сжал руку алхимика, та хрустнула. – Пётр Петрович, легко запомнить. Вы к нам откуда?
– Я из… Из Парижской Гильдии, – замялся Сергей. – Там сейчас непорядки, решил вернуться. А здесь, похоже…
– Ничем не лучше, точно дело, – прогудел Давыдовский, провожая гостей в комнату. Стены в ней были разрисованы геометрическими фигурами и разноцветными кляксами и украшены портретами в стиле кубизма – в одном из таких не без труда узнавался сам хозяин – с розовым лицом, тремя зелёными ушами, одним треугольным жёлтым глазом и улыбкой, похожей на лезвие пилы. – Вы пейте, друзья, пейте! Вот у нас вино – Захар, кружки сюда дай! гостей будем поить! – а вот за встречу и нальём! Эй, ребята, ну-ка нам цыганочку с выходом!
Двое чернявых парней с гитарами в углу переглянулись и, печально шмыгнув носом, заиграли знакомую мелодию. Публика, снимаясь с облупленных кресел, стала танцевать – кто еле-еле, кто в задорную присядку, а кто и просто топая ножкой у стены. Хозяин, заняв гостей, повернулся к прибывшим и, закурив новую папиросу от недокуренной первой, спросил:
– Ты, Ломакин, всё вербуешь?
– Кого? Куда?
– Дак умных людей. В наш клуб.
– Какой ещё клуб? – напрягся Прокофьев. Вот оно.
– Интеллектуальное сообщество, – оскалился Давыдовский. – Кто, если не мы, будет думать о великом? Каким целям должно служить искусство? Куда идти народу? Что сулят новейшие открытия? И как вернуть человечеству здравый смысл?
– Здравый смысл?
В голосе Прокофьева звучала снисходительная ирония. Давыдовский оказался ложным следом. Обычный повеса, свихнувшийся на искусстве. Всем этим болтунам с их прибитыми к потолку роялями, безумными кличками у собак, кутежами и доморощенной философией в первую очередь не помешала бы ударная доза здравого смысла.
– Да, я слышал… это, конечно, всего лишь слух, едва ли в нём много правды, – футурист сощурил один глаз, пыхнув в лицо учёному папиросой. – Но всё же… Я слышал, что у алхимиков есть особое чутьё, без которого нельзя безопасно экспериментировать.
– Алхимический слух, – поддакнул Ломакин. – Наподобие музыкального.
– Во-от! Такой вот точно талант… – глубокомысленно изрёк Давыдовский. – И я слышал, будто какой-то учёный, пользуясь новейшими открытиями, изобрёл зелье, способное каждого делать алхимиком. Дарить ему этот самый, слух… Пока все носятся с приручением магии, на которое, чёрт, уйдут годы, мы стоим на пороге полного шваха!.. Когда каждая кухарка сможет заниматься Великим Деланием – что тогда? Я не говорю о развале монополий – к чёрту этих капиталистических змей, и тебя, Ломакин, тоже к чёрту. Но, если любая собака начнёт алхимичить, получив этот талант – я спрашиваю, будет ли это прорывом в науке? Или станет большой бедой?
Прокофьев потерял дар речи. Никакой это не ложный след. Он находился в самом центре змеиного гнезда, и над ним нависали острые ядовитые клыки. Ничего хорошего разговор с этим нигилистом не сулил. Стараясь не выдавать своего волнения, он поднял бровь и спросил:
– И у кого вы, Пётр Петрович, понабрались таких экстравагантных теорий?
– А это вовсе не важно, Сергей Иванович, – ответил тот, стряхивая пепел на пол. – Главное, вопрос оч-чень животрепещущий. Слыхали, недавно некий Джозеф Робертсон пытался изобрести лекарство от рака, но ошибся в температуре на пару градусов и получил котёл высокотоксичного яда? И на старуху бывает проруха. Сам не выжил, убил половину кафедры лекарственной алхимии, Лондонская Гильдия на две недели закрылась для нейтрализации яда. А помните димодилат? Успокоительное, от которого женщины рожали детей без рук и ног? И эти трагедии – несмотря на то, что алхимические исследования строго контролируются законом. Несмотря на то, что талантливых алхимиков мало и прогресс движется черепашьим шагом! А какой контроль за кухарками и крестьянами? Вообразите, кто-то задумает воскрешать мёртвых – а если получится?
– Я считаю, у людей есть здравый смысл.
– Если и есть, то такое зелье обязательно его убьёт! Вы можете себе представить масштаб тех дебрей, в которые людям нельзя лезть, покуда они убивают, интригуют, льют на город с крейсера «Авроры» жидкий огонь?
– И что вы предлагаете? – просипел Сергей.
– Одна из идей – выпустить зелье в производство. Раздать его массам. Человечество либо сделает невероятный технологический скачок, либо уничтожит само себя. Пан или пропал, – Давыдовский оскалился, выпуская дым сквозь зубы.
– Так вы футурист или нигилист?
– А теперь это всё одно! Можно ли строить будущее, не разрушая прошлое?!
– Это же бред, вы понимаете? – с усмешкой протянул Прокофьев. – Красивые слова, замануха для актрисок. Дайте конкретную идею. Что нужно рушить? Зачем? Чем вам мешает наследие прошлого? Ваша болтовня – пшик.
Давыдовский смотрел, щурясь, куда-то сквозь него. На его лице играла нехорошая ухмылка. Он медленно покачал головой.
– Нам друг друга не понять.
– Конечно. Ведь я делаю свою работу, а вы – извините меня – трутень, – ледяным тоном сказал Прокофьев. – А что до зелья таланта – так это всё сплетни старых баб и паникёров, которым нечем заняться. Предлагаю закрыть тему.
– А что вы, такой образованный и приятный молодой человек… – произнёс у него над ухом вкрадчивый женский голос, – думаете о магии? Стоит ли нам в неё лезть?
Прокофьев обернулся. Над ним склонилась женщина. Изящная шляпка, бордовое платье, облегающее роскошную фигуру, изогнутые в чарующей улыбке алые губы, пышные локоны тёмных волос. Рука в бархатной перчатке плавно скользнула по его плечу. Прокофьев невольно залюбовался, как её губы обхватывают чёрный мундштук с сигаретой, как втягиваются бледные щёки. Дама выдохнула колечко дыма, мелькнул влажный язык.
Он узнал женщину с утренней фотографии. Мария Дементьева – актриса с сомнительной репутацией и огромным состоянием. При её появлении вся публика обратила взоры на неё, даже цыгане в углу, переглянувшись, перестали играть.
– Я за сегодня уже наслушался, – учтиво проговорил Сергей, – о революциях и кризисах. Все кричат о переходе технологий и промышленности на новые рельсы, но преувеличивают скорость, с которой это произойдёт. Поверьте, мы ещё долго будем платить Огненным Монахам за тепло из их Храмов. Долго будем обходить стороной Источники с молниями и варить в цехах горючку. Напротив, я считаю, Великое Делание расцветёт теперь, после возникновения квантовой алхимии и первородного эфира…
– Вот! Вы только что сказали умную вещь! – с придыханием проворковала звезда. – Эфир. Его использование – и есть магия. Всем должно быть известно, – она окинула взглядом гостиную, стукнув пальчиком по мундштуку. На ковёр упал столбик пепла. – Во Вселенной есть скопления масс – планеты и звёзды. Есть и скопления этого эфира, они проявляются в мире в виде чудесных мест... Где-то не работает гравитация, где-то оживают тени, сходят с ума магниты, бьют молнии, где-то горит сам по себе вечный огонь…
Она наслаждалась своей речью, смакуя каждое слово. Сергей понял: Дементьевой нравилась репутация умной женщины, покровительницы учёных и поэтов, и плевать ей было, о чём писали газеты. В этом был шик, и в этом был шарм. Актриса тем временем продолжала:
– Есть некое общество… Должно быть, вы слышали… Сергей. Орден Эфирного Электричества – вы бы удивились, узнав, кто в нём состоит! У них есть тезис о том, что мы можем научиться концентрировать эфир, собирая из всего пространства – а не только из аномальных зон!
– И изменять по своему желанию! – проревел Давыдовской, стукнув по столу кулаком с зажатой папиросой. Рассыпались искры.
– И изменять, – лукаво подмигнула Прокофьеву актриса. – По своему желанию!..
С каждой её жеманной уловкой ему становилось всё очевиднее, что она знает, кто он такой и для чего он здесь. Сергей стиснул подлокотники кресла. Вокруг него плелась паутина, краёв которой он не мог ни увидеть, ни представить. Кто из этих людей ему враг? Кто друг? Кто вообще не причастен к этой интриге? Очевидно, здесь есть невинные, а возможно – и люди, которые его защищают. Те люди, что подсунули ему записку под дверь отеля в Париже. И, вероятно, сидели всю дорогу рядом с ним в вагоне…
– А всё же я уверена: алхимия уходит в прошлое, мы стоим на пороге зарождения магии. Знаете ли, как в рыцарских романах, где колдуны и драконы… Вообразите – соединить магические искусства с наукой генетикой. Как считаете, можно ли вывести настоящих волшебных зверей? Драконы, сатиры, пегасы… Я бы купила одного!
– В некоторых регионах, где есть Источники, водятся необычные животные, это факт. Они искрятся, горят, становятся бесплотными, как призраки. Но их невозможно приручить. А как по-вашему, получится ли вывести таких искусственно?
– Отчего ж нет? – вклинился Давыдовский. – Если мы владеем самим Эфиром? Он приручён!
– Он ещё не приру…
– Петруха, кончай свои учёности, давай печку в розовый цвет покрасим! – проорал из угла вусмерть пьяный мужчина в скособоченном цилиндре. – И вина бы ещё…
– А баб тебе не привезти?! – рявкнул хозяин, швыряя в его сторону какой-то ветошью. – У-у, контра академическая!
Прячась за взрывом хохота и брани, пока все отвлеклись, Дементьева скользнула алой лентой на грудь оцепеневшему Прокофьеву и жарко шепнула на ухо:
– Поедемте ко мне! Спускайтесь через пять минут, я жду вас в экипаже!
Наконец-то она решила вскрыть карты. Что ж, самое время. Ещё предстоит выяснить, какую роль здесь играет Давыдовский, и играет ли вообще – или же Деменьева просто проболталась ему о зелье Нестерова и том бардаке на докладе, которое оно спровоцировало.
– Господа, вы меня утомили! – томным голосом произнесла актриса. – Ни минуты нельзя поддержать интеллектуальной беседы, всё время лезут с этими низменными желаниями!
Она подала руку Давыдовскому, не снимая перчатки, тот крепко к ней прижался, не отпуская из своих лап; она хохотнула с лицом усталой кокетки, выдернула ладонь, легко мазнула пальчиками по губам Прокофьева, проигнорировала Ломакина, остальным же небрежно махнула:
– Аривидерчи, общество!
Так и упорхнула – словно и не заходила. Прокофьев медленно докурил начатую ещё в начале спора трубку, стал выколачивать пепел, осматривая гостей. Никто не следил за ним. Давыдовский тоже потерял интерес, выдал розовую краску тому, в цилиндре, выпил водки и понёс в соседнюю комнату женщину, висевшую всё это время у него на шее. Из остального общества лишь два-три футуриста подходили к новым гостям и пытались разузнать у них мнение о супрематизме и революции духа, но о науке и технике не сказали ни полслова.
Прокофьев стал подыматься с кресла.
– Вы что же – уже? – растерянно встрепенулся Ломакин. – Ах! Я понял – вы за нею? Послушайте-с, опасайтесь. Опасайтесь этой женщины, мой друг. В ней одно зло. Я имею в виду не разврат, – он оглянулся вокруг, глаза его были тверды и внимательны. – Западня. Вы понимаете? Не могу сказать больше…
– Не правда ли, концепция хождения в народ, основанная… – подсел к ним молодой человек с жидкими бакенбардами и в нелепом свитере. Они шикнули на него, юноша испарился.
– Я это знаю, Алексей Романович. Мне кое-что нужно от неё, поскольку… – Прокофьев не стал продолжать, споткнувшись о другую мысль. – А может, вы мне прямо скажете, кто…
– Тс-с-с… – Ломакин сжал его руку, всё так же бегая по залу взглядом стальных глаз. – Слушают. Прямо ничего не скажу. Поезжайте. Но будьте осторожны, Дементьева – богатая вдова, а покойный муж её – образованный человек, выдающийся алхимик. Он вложил большой капитал в исследования магии, едва узнал об открытии эфира.
– Не стану же я на ней жениться.
– И верно. Поезжайте один. Совершенно один, – Ломакин подмигнул, пожимая руку. – Но не забудьте, что замужество сделало её роковой женщиной. Характер этой барышни сильно ожесточился с тех пор, как она перестала быть Нестеровой.
– Меня пленяют умные мужчины… – шептала она ему на ухо. – Вы не представляете, как горит… м-м, у меня в груди…
– О, умные женщины – моя слабость, – Прокофьев скользил руками по её спине, ища завязку платья. Пиджак его был расстёгнут. Маленький стальной пенальчик блестел уголком в неровном сиянии свечей.
Они лежали на шёлковой простыне огромной кровати, делая вид, что раздевают друг друга. Прокофьев чувствовал, как Дементьева-Нестерова залезает к нему то в один карман, то в другой, пока, наконец, она не вырвала у него из-за пазухи злополучный пенал.
– Это ведь оно, молодой алхимик? – игриво спросила она, вскакивая на ноги. В руке её блеснул нож для писем, предусмотрительно оставленный на прикроватном столике.
– Это оно, – обречённо вздохнул Сергей. – Вы меня поймали. Скажите только – зачем? Ваш отец доверял мне, а вы… убили его.
– Я?! – взвизгнула Дементьева, изменившись в лице. – Я хотела его спасти! Он был упрямым ослом, мой папенька! Если бы мне вовремя не сообщили, сейчас была бы катастрофа! Он и так слишком опоздал…
– Кто опоздал?..
– Профессор Леруа из Парижской Гильдии. Да, да, именно он был одним из членов общества Эфирного Электричества – он прислал мне письмо, где рассказал о докладе, а потом… Потом пришло извещение о смерти папы…
Её голос дрогнул.
– Тогда зачем… – Прокофьев сглотнул, в который раз за день чувствуя спазм ужаса в груди. – Зачем был весь этот цирк?.. Зачем вы охотились за сывороткой? И… кто ещё?
– Я хотела её уничтожить, – твёрдо бросила Дементьева. – У Петра есть знакомые алхимики, они готовы помочь. Вы слышали, что он говорил, это слишком опасно – ставить человечество на грань гибели. Отец должен был сам это понять, но его понесло на тот проклятый доклад…
– Вы что – не слушали их?! Это нигилисты! Они громят Гильдии, они убили Барановского, они хотят раздать сыворотку кухаркам и… Вы слышали Давыдовского – пан или пропал!
– Именно из-за него я вас и нашла! – истерично крикнула Мария. – Отец писал о вас, а когда вы пропали, я поняла, что сыворотку забрали вы. Я знала, что вас должны были привести к нему, чтобы напасть! Может быть, Давыдовский со своими агентами уже вышел сюда, по вашему следу!
Но она не успела договорить. Дверь спальни с грохотом распахнулась, и в лицо Марии уставился огненник – ручная система огнеметания. Актриса застыла, сипло дыша. Ей было страшно. Огненник – ужасное оружие. Один выстрел – и струя жидкого огня воспламеняет лицо, прожигая кость и мозг.
Огненник держал в руке Алексей Романович Ломакин. Ни следа того заискивающего человечка, ни следа былой растерянности и подобострастия. Теперь колючий холод, который сверкал у него в глазах получасом ранее, сковал всё его лицо и фигуру. Твёрдо сжатые челюсти, прямая спина, взгляд убийцы.
– Положи, – он кивнул на прикроватный столик. Дементьева трясущимися руками положила пенальчик. – Отойди, – актриса повиновалась, спотыкаясь и всхлипывая.
– Какого дьявола?! – воскликнул поражённый Прокофьев, обманутый и разбитый. – Я уж было подумал… Кто вы такой, чёрт побери?!
– Я не соврал вам почти ни в чём, – ровным тоном ответил Ломакин, подбирая пенал. – Кроме того, что я не знаю ничего об алхимии, – он потряс пеналом, слушая, как тихонько постукивает внутри ампулка. – Я пытался изучать её. У меня был брат, который её изучал. Старший брат, опора, друг… Он ставил эксперименты, пытаясь найти лекарство для больной матери… Чахотка. Тогда его ещё не изобрели.
– Но зачем вы…
– У него не было вашего слуха! – гаркнул Ломакин. – У него не было ни таланта, ни чутья. Он самоучка, любитель! Горящий энтузиазмом неумеха! Горящий – в буквальном смысле! Когда его котёл взорвался, сгорело всё наше поместье, вместе с больной матерью. Теперь-то ей не больно, но… – его голос дрогнул. – Отец застрелился, когда узнал. Я один поднимал всё из руин. И поднял!
– Допустим, но зачем вы ехали со мной?..
– Вас охраняли. Я охотился за сывороткой, но мне всегда мешали добраться до вас.
– Это вы громили Гильдии?! Зачем?!
– Монополия. Единственное лекарство от моей злобы. Я хотел отнять у алхимиков их… исключительность. Их талант, богатство и власть, лишившие меня семьи. Вы знаете, каково это? Я остался один. В раздираемой противоречиями стране. На пороге величайших перемен! Я должен был либо умереть, либо покорить этот мир, который, возможно, скоро вообще перестанет существовать! Я вложил половину капитала в изучение магии. Перспективный долгосрочный проект? Верно. Но горючка обеспечит меня на первое время. А уж какая может быть прибыль с сыворотки Нестерова, вы себе даже не представляете! Спасибо, дорогая Мария, за бесценную наводку!
– И вас до сих пор не вычислили?!
– В секретной службе работают умные люди. Но и я с глупыми не связываюсь. Пока что мы успешно играли в кошки-мышки. Только вот они знают всю подоплёку событий в Париже и очень тщательно вас охраняют. Поэтому пришлось попотеть, чтобы застать вас врасплох и, наконец, распространить эту сыворотку...
– Чтобы не было таких же, как ваш брат? – прошептала Дементьева. – Но… Не лучше ли уничтожить, чтобы не стало ещё хуже? Вы слышали, что сказа…
– Именно, таких, как мой брат, – процедил Алексей Романович. – И моя мать. И прислуга. Сколько их ещё будет? Я слышал Давыдовского, но мне плевать. Жертвы будут так или иначе, так пусть мы станем на порог выживания! Всё равно эту сыворотку скоро изобретут снова! Квант! Эфир!..
– Они запретят её, – бросил Прокофьев. – Соберут Совет Гильдий, создадут Конвенцию. Приравняют сыворотку Нестерова к отравляющим газам, её изготовление будет незаконным. Большинство против. Поверьте мне.
– А мне плевать, что оно против, – прошипел Ломакин, хватая пенал. – Чего стоит человечество, которое… Чего ты скалишься?
Он уже подцепил ногтями одной руки крышку пенала, но перехватил взгляд Прокофьева, в котором мелькнуло недоброе удовлетворение. Сергей спохватился и изобразил испуг, но было поздно.
– Открывай, – он швырнул пенал вдове.
Та поймала, испуганно взглянула на Прокофьева, и тот качнул головой. Она положила пенал на кровать. Ломакин подошёл и приставил огненник к шее актрисы, не забывая следить за Прокофьевым. Она мотнула головой. Ломакин ударил её кулаком в лицо.
Женщина охнула. Кровь закапала на ковёр, жало огненника больше не впивалось в кожу. Ломакин шагнул назад. Навёл оружие на Сергея.
– Открывай. Или я убью его.
Дрожащими руками Дементьева взяла пенал.
– Я не возьму грех на душу… – всхлипнула она.
– Нет! – крикнул Прокофьев, но изящные ногти уже подцепили крышку.
Яркая вспышка света. Жуткий визг. Запах палёного мяса, волос, кожи. Крик Прокофьева и рёв Ломакина. Боль в скуле и жало огненника, воткнувшееся под челюсть.
– Отвечай, скотина, куда его дел?! Ловушку решил устроить, гад?! Я тебе покажу ловушку! Глянь, что осталось от твоей стервы! С тобой будет то же самое! Где сыворотка, дьявол её дери?!
– Пошёл к чёрту! – просипел Прокофьев.
Стены запылали. Заряженный жидкий огонь, который алхимик запрятал в пенал в уборной поезда, поглощал богатое убранство комнаты с той же скоростью, с какой футуристы выкуривали папиросы.
– Говори! – Ломакин снова ударил Сергея. Оскаленное лицо торговца краснело от жара и гнева. – Считаю до трёх! Раз!..
И тут оно взорвалось. Словно раскалённая маска треснула, вспыхнув изнутри, и всплеснула алым и рыжим. Плечи Ломакина разошлись в разные стороны, тело, охваченное пламенем, стало на глазах превращаться в обугленные останки – точно так же, как тело Дементьевой минутой ранее.
– Беги, не то погоришь к едрени матери! – проревел над ухом Прокофьева знакомый бас.
Огромная лапа схватила его за шиворот, а спустя пару минут побега сквозь дым и жар, он вывалился на улицу и злостно закашлялся. Наконец, выхаркав на мостовую половину лёгких, он обернулся к Давыдовскому, убиравшему за пазуху свой огненник, и прохрипел лишь:
– Как?..
– А кто, по-твоему, за тобой следил, алхимичек? – усмехнулся, закуривая папироску, великан. – Мои люди. Только молчок. Служба-то секретная. А я тут нигилистов вокруг себя собирал, чтобы все на виду были. Пасти так это стадо удобнее… Ты уж извини за весь тот бред, что наговорил, да, родной?
– Да уж… Извиняю, – выдавил из себя Сергей Иванович. – Вы мне, всё-таки, жизнь спасли…
– Ну, а ты мне одной проблемой меньше сделал… Даже двумя, – вздохнул «футурист». – Сыворотка-то где?
– Так я её… того… – Прокофьев снова закашлялся. – Я как узнал, что Гильдия сгорела… Кха-кха-кхе, что такая заваруха, кхэ-кхэ… Пока пенальчик свой секретом заряжал… Кхэ-кхе… В уборной того поезда и… дезинтегрировал. Сложно было в качке… пассы-то проделывать. Но уж всё… кх-кх, на кону стояло.
– А потом, стало быть, решили подыграть нам в ловле на живца?
– Ага… Решил – раз уж меня в Париже не дали убить, то уж и в Петербурге... как-нибудь, кха-кха... да прикроют.
Давыдовский крепко затянулся, глядя на охваченный огнём особняк с двумя почерневшими трупами внутри, выдохнул дым в светлеющее небо, и расхохотался. Прокашлявшись как следует, к нему присоединился и Прокофьев.
Они сидели на брусчатке, слушали треск огня и шум вылезающей на улицу сонной толпы, слышали визг горящей заживо женщины, до сих пор стоявший у них в ушах. Все эти звуки сливались воедино – в гром, рокочущий над страной. Гром, предвещающий самую большую в её истории грозу.
Группа автора — Берлога Сордо
Поддержать автора можно здесь: 5469 5100 1242 9958