Коратская жара

Q: Расскажите, пожалуйста, какие настольные игры есть в мире Вашего персонажа?
Q: А был ли по-настоящему плохой опыт с нахождением под солнцем, кроме веснушек? Иными словами, обгорал ли хоть раз? Как спасался?

Дополнительный TW на изображения мёртвых животных в первом же абзаце текста.

— А это? — Хмар освободил правую руку и постучал пальцем по карте, которую среди прочих удерживал в левой руке. Изображённый на ней ворон лежал в снегу на спине, явно уже испустив свой последний вздох. Крылья были раскинуты по сторонам, уже припорошённые снегом. Даже одинокому блику не изобразить последнее па танца на иссиня-чёрном оперении.

— Мёртвый ворон, — в голосе мужчины очевидность ответа, и, технически, он прав. Вполне себе ворон. Вполне себе мёртвый.

— …И что он делает?

— В твоём случае, — он кивнул на доску, — привлекает Голодного пса.

Хмар бросил взгляд на лежащую на столе карту. Бурая псина, изображённая излишне похожей на волка, почти одичавшей, голодной до просвечивающих рёбер, с обвалявшейся шерстью, взирала с изображения безумным взглядом чёрно-карих глаз, вонзаясь в душу, но в то же время слепо смотря насквозь.

— Он гонится за всей мелкой живностью и за всеми трупами, пока не достанет хоть что-то, — мужчина жестикулировал в воздухе, иногда делая слишком широкие взмахи, так что казалось, что сейчас либо Тать получит по уху, либо проходящая мимо официантка, — а затем снова превращается в Собаку.

— Справедливо… — пробормотал Хмар.

Игра была построена исключительно на взаимодействиях между картами и логике, по всей видимости. Насколько это выразимо и возможно. И насколько способно при учёте колдовства, в логику большинства вещей не входившего. Его наставник — мужчину зовут Церф, и он, кажется, дворф, но уточнять такое невежливо, и сам Хмар никогда такого желания не испытывал, — пытался объяснить ему, как играть в это, уже около двадцати минут. Тать быстро схватывает, но ему сразу сказали, что игра понимается скорее памятью, чем умом. Не верхним сознанием, когда ты уже не зелёный новичок, если так можно выразиться. Новичком Хмар, к сожалению, был.

— Теперь, — Церф перемялся с ноги на ногу, сдерживая почти детское волнение, — про доску. Место на этаже — обычно шесть карт, после этого начинается Сумасшествие, — он расставил пальцы и отмерил шесть единиц по ширине карты.

Прежде, чем разложить поле, он выдал Хмару его руку, что, как показалось самому парню, было странным решением, но спорить он не стал. Теперь мужчина снял с колоды первую карту и выудил со дна последнюю и разложил их по разным сторонам от отмеренного им пространства. Рисунок напоминал Татю стену Колизея, что-то неимоверно римское или греческое, эхо его родного мира. “Надеюсь, в этой игре нет минотавров?” — захотелось спросить, но он не стал. Какая игра без минотавра, в конце концов?

— По сторонам от шести карт стоят стены этажа, за ними есть ещё по одному месту. Положи Ворона сюда, — он постучал по свободному месту за стеной мозолистым пальцем.

— Что за “сумасшествие”? — спросил Хмар, выуживая карту и пристраивая её поровнее рядом со стеной.

— Псы становятся бешеными в следующий ход из любого состояния. Карты-союзники атакуют друг друга, — Церф принялся будто бы считать на ладони, но быстро перестал. — Ты можешь представить, что происходит, когда все живые существа впадают в яростную истерию одновременно?

Хмар задумался на миг. Возможно, он даже видел что-то такое живьём. В основном, конечно, с оборотнями. С ними такое пронаблюдать проще всего.

— Думаю, да.

— Это и происходит. А сейчас… — он взял Хмара за запястье, по всей видимости, чтобы немного раздвинуть собранные в веер карты и взглянуть, что ещё у парня есть при себе. — Какие у тебя руки мягкие, — неожиданно совсем другим тоном пробубнил мужчина, в его голосе отчего-то звучало неодобрение.

— С этим что-то не так?

— Ты кем работаешь? — он подозрительно прищурился, на секунду заглянув Хмару в глаза, впервые за вечер заставив его всерьёз забеспокоиться. Первое напряжение, которое парень испытывал, встречая новых личностей, он сам серьёзным не считал — оно было ему привычно.

— Я путешествую со своим дядей… — начал он повторять заученную легенду. концентрируясь на периферийном зрении и сдерживаясь, чтобы не застучать ногой, но его прервали.

— Кем — ты работаешь? — Церф выделил два слова интонацией и отодвинул их друг от друга мгновенной паузой. Отстранившись, он подобрал со стола колоду и принялся перемешивать её. Он не давил, но ощущал возникшее в воздухе напряжение, и тоже не находил в нём ничего хорошего. Они оба стремились его разрядить, просто каждый своим способом: мужчине, по всей видимости, нужно добиться истины, а Татю лишь чтобы ему перестали задавать неудобные и ненужные вопросы.

— Я мечник.

Коротко и ясно.

— С такими руками? — мужчина снова покосился на тонкие пальцы, сейчас крепче сжимавшие доверенные им карты.

— Это вызов? — Хмар вложил в уголки губ холодную улыбку, без всякого желания готовясь к чему-то. Движение не коснулось его глаз, и серый цвет снова ощутился металлическим.

Их взгляды встретились, и повисла проклятая напряжённая тишина. Таверна шумела на фоне, но не могла нарушить возникшее в пространстве между двумя новыми знакомыми ожесточение. Хмар всегда в своей жизни смотрел окружающим в лица (или всё, что их заменяет), но редко по-настоящему обращал на них внимание — эмоциональное, если так можно выразиться, — поэтому только сейчас заметил оттенок глаз его собеседника. Тёмный ореховый, зелёные хмельные отблески плясали на радужке.

Наконец, Хмар сделал движение — склонил голову к плечу, давая знать, что до сих пор ожидает чужого действия, — и Церф в ответ на это вдруг улыбнулся. Простодушно и легко, но что-то в изгибе его губ говорило о том, что такое он делает редко. Возможно, за одной лишь игрой. Он как раз выглядит как трудяга. Конфликт исчерпал себя в ту же секунду, следует полагать.

— Не суди книгу по обложке, — произнёс мужчина, с тихим стуком положил колоду обратно на стол и отряхнул рукава рубахи.

Хмар выдохнул, хотя не заметил, чтобы задерживал дыхание.

— Что дальше? — спросил он, перекладывая карты в правую руку, чтобы размять плечо, хотя нужды в этом никакой не было. Обыденный человеческий жест, необходимый, чтобы расслабить обстановку.

— Ты единственный игрок, — ответил Церф, окинув жестом пустоту маленького углового стола, — поэтому Башня делает свой ход сразу после твоего.

Башня делает свой ход? Краем глаза Хмар заметил, как карта Пса двинулась сама собой. Ну конечно! Ему следовало раньше догадаться о том, что колода будет зачарована. Он даже не задумался, когда услышал о метаморфозах карт. Пёс “переполз” на соседнее место и встал ближе к стене, явно стремясь сцапать Ворона. Непонятно только, как сама птица держится в воздухе за стеной, уже будучи мёртвой, но это, видимо, уже другой разговор. Мысленная галочка оставлена.

— Выложи ящик, — подсказал Церф, и Хмар послушался. Карточка с изображением крупной деревянной коробки притулилась у противоположной действу стены Башни.

На этот раз Пёс не стал, как отчего-то ожидал Тать, меняться местами со стеной, а перепрыгнул камень, по-настоящему перепрыгнул: карта изогнулась и подскочила на столе, вторгаясь в трёхмерность пространства над полем, и Пёс оказался за окном, накрывая собой пернатую тушку. Краем глаза парень заметил, как по губам Церфа растянулась азартная ухмылка заядлого игрока. Даже притом, что на колоде виднелись явные следы множества подъёмов по ступеням Башни, мужчина не терял страсти к игре. Завидный энтузиазм.

На миг Хмару показалось, что на морде пса проступил комический ужас осознания его положения: бездонная пропасть под его тощими лапами, ветер вот-вот засвистит в ушах — но зубы стискивают желанную добычу, как челюсти дракона или чирра, а значит мечтать о большем не нужно, как и бояться следующей секунды. Простое счастье.

Карточка сама собой перевернулась рубашкой вверх, и хваткая рука Церфа подобрала её и положила под колоду. В этот момент слух Татя различил знакомые шаги.

— Хмар, — мрачно позвал мужской голос. Парень оглянулся, опершись локтем о стол. Дядя стоял от него в нескольких метрах, и в льдинках его глаз не было ничего хорошего. Словно Хмара поймали за чем-то преступным.

“Вроде курения,” — мелькнула мысль, и он сдержался, чтобы не встряхнуть головой, дабы избавиться от неё. Он никогда не курил. Никогда не смог бы себя заставить.

Мальчик, неспособный забыться во сне.

— Пожитки. Скарель ждёт.

Да. Точно. Они уже должны были быть в пути. Хмар поднялся на месте, потеснив своего временного учителя, и, выйдя из-за стола, задвинул за собой стул. Теперь мужчина был ему едва ли повыше локтя.

— Скарель? — Церф свёл брови, хмурясь, и бросил на Татя тяжёлый, неодобрительный взгляд. Парень напрягся, на миг замерев. Он не хочет снова, уж тем более на прощание, ожесточать общение с этой личностью.

— Что-то не так? — Егор одарил мужчину тем же взглядом, каким смерил Хмара. Тому сразу же захотелось извиниться за бестактность родственника.

— …Ничего, — выждав в собственных мыслях, произнёс Церф. Видимо, выбирал, предупредить их или нет. Да, он услышал, что Хмар умеет обращаться с мечом, но всё же… — Только Скарель, — он произносил слово с ударением на “Е”, которую озвучивал мягкой, в отличие от ударной “А” и твёрдой “Э” Егора, — проклят, как последняя сточная кобыла.

Это словосочетание имело дворфские корни и проще объяснялось одним словом, знакомым Хмару и почти любому ценителю фольклора его родного мира: келпи. От мыслей о воде и слизких, гадких водорослях у него чуть снова не закрутило в животе.

— Мы знаем, — уклончиво отозвался Егор, тут же теряя интерес к диалогу. Быстро понял, что новой информации не получит.

— Тогда надеюсь, что вы идёте туда не в ночь, — Церф постарался расслабиться, но получилось искусственно и заметно. Напряжённые плечи опустились с трудом. — Это было бы самоубийством.

— Нет, — покачал головой дядюшка, когда Тать уже не смотрел. — У меня всё не так плохо, к счастью.

Пока мужчины обменивались фразами, Хмар, не переставая слушать, сложил карты, которые держал в руке, в стопку, единым жестом собрал в такую же те, что лежали на столе, соединил два подобия колоды и повернулся к своему новому знакомому. Дядя быстро смолк, и его шаги удалились к выходу. Дух таких заведений невыносим для него, а о публике даже говорить не стоило, чего мужчина не скрывал.

Тать протянул Церфу карты, и тот, вспомнив о них, тихо охнул. Он закопошился, похлопал себя по нагрудному карману изношенной жилетки, сшитой из жёсткой ткани, и выудил оттуда небольшой кожаный чехол. Убрав туда колоду, он протянул её Хмару.

— Оставь себе, — вновь улыбнулся Церф, на этот раз с какой-то грустью в глазах. В уголках его губ затаилась беспокойная дрожь. — Как знак доброй удачи.

Хмар смутился, переведя взгляд на пачку карт, закрытый на швейную заклёпку. Эта вещь была ручной работы — не только убранство, но и сами карты. Было бы просто отдать игральные фабричные карты за сотню его родных рублей, но это? Это ведь совсем другой разговор, это даже близко не тот уровень.

— Церф, — попытался начать Хмар, но мужчина уверенно покачал головой. “Правда, не стоит”, — он хотел сказать. “Я даже играть толком не умею”. “Вы слишком добры, я такого не заслуживаю”.

— Она старая, да и это не моя счастливая, — он широко ухмыльнулся, и свечной блик отразился на золотом клыке, — а тебе ещё может пригодиться.

Тать помолчал, поджав губы. Егор ждёт его, а подарки не делают, если хотят, чтоб от них отказались. Даже если они прокоротали вместе всего час или пару, этот мужчина был достаточно добр к нему, чтобы подарить видавшую, возможно, великие бои колоду от любимой игры.

— Спасибо за время, господин Церф, — наконец сдался Хмар, принимая подарок из чужих рук, и ощущалось это неправильно быстро, — и за карты.

— Оно и верно, — бодро хохотнул мужчина, и крепко хлопнул его по предплечью. Тать зашипел, и появилась беспокойная мысль, что от такого доброго жеста может остаться синяк. Это не осталось без внимания, но вызвало лишь новую волну смеха от его нового друга.

Они пожали руки. Вот от этого, теперь он уверен, точно останется синяк. Хмар покачал головой, улыбка заиграла в уголках глаз, так и не подпущенная к губам. Он убрал карты в наружний карман рюкзака, вскинул тот на плечо, повесил пальто на локоть и наконец двинулся с места.

— Осторожнее на дороге, — громко произнёс Церф, когда Хмар уже был у выхода. Он оглянулся и замер, совсем ненадолго. Затем наклонил голову к плечу и, сдержав губы, почти выдавшие улыбку, кивнул.

Подняв руку в качестве прощального жеста, он вышел из таверны.

Трудно вспомнить, в каком часу утра Скарель скрылся за горизонтом. Они не вошли в город после заката, даже не приближались к нему, но напряжение в гудевшем от жары воздухе не спадало всю ночь, мешая уснуть, как и духота. Силуэты высоких песчаных стен тревожили Хмара все те часов пять, что ему выдалось пролежать в палатке перед наступлением рассвета.

Сейчас ему приходится изредка пританцовывать на жарком песке, утекающем из-под подошв вниз по склону дюны, лишь бы не покатиться кубарем вниз. Пальто и пиджак уже как несколько часов повисли на котомке за спиной, и такими темпами к ним вскорости отправится уже расстёгнутая рубашка. Была идея снять носки, но быстро одумался: сотрёт в кровь ступни о жёсткие кроссовки. Хочется назвать его капустой, но он скорее лук — впивается в слабые места и доводит до слёз. Чаще всего рефлекторных, вызванных болью от колото-резаного ранения.

— Долго ещё? — недовольно и громко интересуется Хмар.

— В метрах или морских милях? — в голосе дяди неприкрытая глумливость. Последние вопросы Хмара — нелепые и неаккуратные для него, бесценки, недостойные внимания. Их всегда больше ценил кто-то другой. Всё равно, насколько громкими окажутся мысли для того, кто всегда на их страже. Большой брат, вечный караульный кудрявой головы. Глупый мальчишка, как долго придётся ждать прежде, чем ты забудешь дражайших?

У дяди никогда не было прав называть его так.

Тихий звон в ушах обещает ему скорую встречу, пусть и с другим Рябинниковым — с тем, кто раздражает безмерно, с тем, кто выводит из себя и его. Наваждение, и Хмар оступается, вес мешка и одежды за плечом вынуждает его пошатнуться сильнее, накрениться влево, едва удержаться, упершись ногой в сыпучую почву. Лучше бы лёд. Он не скользит на льду. В этом он мастер.

Я ненавижу песок. Мы ненавидим.

В уголках глаз темнеет, словно появляется тонкая виньетка, и она разрастается, медленно, но отчётливо. Что-то не так, очевидно. Что? Хмар растирает веки правой рукой, отчётливо слыша собственное дыхание. Разминает запястья, затем немеющие пальцы. Темнота сужается, отнимая периферийный обзор.

Ощущение одновременно ему и знакомо, и нет. Вдох. Когда этот страх впивался в его грудь острыми когтями, громоздкими орлиными лапами, крича и клёкоча в самые уши, когда этот кошмар начинался с ужаса, а не кончался им — он знал, что происходит. Выдох. Не вполне подходящее слово: он отдалённо понимал, что его ждёт, встречался с этим врагом, ревущим отродьем, — вдох, — виделся лицом к клыкастой морде, дышащей ему в лицо жаром и стужей одновременно, не давая вдохнуть, выровнять грудь, выпрямиться, удержать слёзы на веках.

Но не сейчас.

Выдох. Он тупит взгляд, глядит на свои руки — пока может, стоит сказать. Пальцы подрагивают. Теперь он не может чувствовать не только следы порезов и половину спины. Снова. Он попал.

Вдохнуть не получается. Тонкая удавка сдавливает его шею, и он не может сорвать её. Теперь мы в известных землях? Хмар чешет горло, будто ненароком, — тихо кашляет, теряя остатки кислорода, — затем настойчивее. Скребёт затылок, ком собирается в горле. Капля пота скатывается по виску — и ощущения глохнут. Твою мать.

Он поднимает взгляд, всё в черепной коробке начинает гудеть в ответ на взмах головы, и всматривается куда-то мимо спины беззаботно идущего перед ним мужчины. Тьма, с имперской настойчивостью захватывающая всё, виднеющееся вокруг, наконец скрывает из виду рыжую, почти алую макушку его дяди, потихоньку поглощая и багровый пиджак. Как ему не душно в двойке?

Натужный и сиплый выдох.

Его сейчас стошнит. Вывернет наизнанку, раздирая горло. Как давно он в последний раз ел? Прямо перед тем, как они покинули пустынный город? Значит, на закате. Сейчас солнце клонилось к земле — снова. Возможно, они могли бы отбиться от мерзости, наполняющей песчаниковые дома с наступлением ночи, но Егор решил отказаться от подобной затеи. Лучше путешествовать под палящим солнцем, чем не мочь уснуть на крыше самой высокой башни, как думает он, и он один.

Дремлющий с фараонами.

Было ошибкой продолжать путь днём. Нужно было перебираться ночью, как минимум. Они провели полдня, исследуя брошенные прилавки и давно затихшие улицы, хотя с лёгкостью могли бы провести это время за привалом. Хмар не отказался бы от пары часов сна, которые недополучил этой ночью. Каждый новый шаг — ошибка, теперь он знает, полный провал. Глупый, дурацкий, бездумный, опрометчивый — ты.

Вдох выходит сиплым и оборванным, несмотря на ощущение звенящей от жары духоты в воздухе. Дурак, неурядица, ты должен был настоять, угрожать, вынуждать. Глупый, глупый,

глупый человеческий мальчишка.

Он пытается сглотнуть, но во рту сухо, и мышцы горла сводит тщетным спазмом. Хмар опять чешет шею бесчувственными пальцами, едва сгибая фаланги. Закрывает глаза рукой, трёт веки с новой надеждой прозреть. Чудо ему, впрочем и по всей видимости, сегодня не грозит.

Следующий комментарий Егора не преодолевает звона в ушах. После паузы болезненный звук прорезает надменное фырканье — видимо, дядюшка посчитал, что Хмар с грубостью воздержался от ответной реплики, привычно избегая поддержания диалога.

Он пошатывается, путаясь в ногах. Заставлять себя осторожно вышагивать, уподобившись оловянному солдатику, больше не получается. Колени, да и всё ниже них набилось ватой безнадёжно. Покачивается. Тонкая нить сознания ускользает из его пальцев, и он резко вдыхает, пытаясь удержаться, воздух врезается в горло, но — но.

Егора Златоустовских заставляет остановиться удар чего-то о песок. Тяжёлый звук падения набитого мешка. Он оглядывается, с тихой надменностью в выражении приподняв брови, ожидая чего угодно. Остановки от Хмара, что он поставил рюкзак на землю в качестве протеста, но нет.

Парень лежит на песке. О как. Черты лица впервые за долгое время расслаблены, какими не всегда были даже во сне. Спина вздымается в дыхании едва заметно. Правая рука подогнулась под бок, — как бы не вывихнул, — левая вытянута над головой. Чудесно, просто чудесно… Не тащить же его на себе теперь?

Егор смотрит на картину со сдержанным изумлением, но не задерживается дольше, чем секунд на пять. Глубоко вздохнув, он подходит к тушке своего многострадального (будто Егору до этой характеристики есть дело) племянника и садится на корточки.

— Ты серьёзно? — совершенно уверенно произносит мужчина, будто обморок — проявление негодования, и, подобно ребёнку, осторожно тычет того пальцем в щёку. Цапнет ещё, этого только не хватало. Делал уже так. Реакции не следует, и мужчина снова вздыхает, начиная планировать свои следующие действия.

Возвращайся домой, агнец.

Всегда, и как можно скорее. На этот раз — клятвенно.