Недетская искренность

Обида пожирала мальчика изнутри, весь клан гулял и праздновал великое дело, а им показали отца чуть ближе обычного, а после погнали назад в детскую. С одним отличием: мать сдала их на руки другой женщине, упросив проводить троицу детишек в землянку, а сама поспешила за Воеводой, стремительно теряясь в темноте, скопившейся между изб.

– Тёть,– явно Зыбушка тоже не знал имени этой воительницы, как и Ирисик, но на правах старших выступил с предложением, от которого сложно отказаться, если состроить просящие умильные мордашки всем троим: – А мо-о-ожно мы немного здесь побудем со всеми вместе?

Ещё б малознакомой женщине было не плевать на их попытки упросить пойти наперекор словам Грушанки, даже не удостоив внятным ответом, воительница посмеялась, а после приказала держаться за руки и повела за ручку Зыбушку, не проверяя, а зацепил ли тот с собой младших брата с сестрой. У Ирисика закралась мысль не покориться воле взрослых, и затеряться поскорее среди гулящих и пьющих, желательно последовав за родителями тайком, но не рискнул так поступить. Было что-то в пьяных больших людях пугающее, не вызывающее желания оставаться с ними рядом. Казалось, что они в таких состояниях и под ноги не посмотрят и затопчут его такого маленького.

Осинка расплакалась, собрав на себя внимание пары бодрствующих мамочек, а он переглянулся с братом да и ушёл на свою спальное место, ни о чём не говоря. За бревенчатыми стенами в отдалении и будто в другом мире звучали песни, трещали костры, стучали толстыми боками деревянные кружки, а им лежи здесь, слушай это и смирно спи. Спустя толику времени набравшись смелости и воли к протесту, Ирисик сполз назад на пол, натянул поскорее валенки и стал вдоль стены к двери.

Сердце так стучало остервенело, что чудилось, будто оно прорвется сейчас напролом через ребра и проскочит вперед мальчишки, покатившись по полу, а то и поскакав бодро зайцем. И так гулко отдавалось его биение в ушках, что в сонной тиши детской Ирисику казалось, что его слышно в самых дальних уголках землянки, и каждая мамочка его заметит и изловит, выследив в полумраке на слух, как дикий зверь свою добычу. Но поскрипывали неспешно и глухо лежанки, да половицы с крышей, но нигде не раздалось шагов или звуков характерных для тела, поднявшегося со своего места. Практически не дыша, придерживаясь руками покатого бока бревна в стене, мальчишка добрался до двери, отыскав ту наощупь по щелям из-под которых потягивало холодком.

«Духи, помогите мне»,– тихонько взмолился Ирисик, боясь, что и мысли могут донестись до чужих ушей, и, возможно, небо ему откликнулось. Стоило ему задуматься над тем, как открыть дверь незаметнее, как со стороны улицы донесся оглушительный грохот с последовавшим за ним громогласным хохотом и бранью. Под этот гам мальчик и дернул дверь на себя, чтобы выскользнуть на улицу без шапки, додумавшись лишь о валенках и шубке. «Ой, заругают, как увидят»,– а на душе вместо страха смех рождается, и улыбка расцветает до ушей на лице ребенка.

На месте гулянки видно, как взрослые поднимают с бока на толстые ноги тяжелый стол, толкаясь и ругаясь так громко, что их и соседские кланы должны были уже услышать. А Ирисику оно на руку – никто из взрослых и не приметил его маленькую фигурку, спешно вышедшую на поиски родительских следов, чтоб по ним уйти с лобного места с кострами в темень и холод, стараясь не потеряться и бесконечно прося духов помочь ему найти отца. И привиделось мальчику, как звезды с черного неба азартно подмигнули ему, указав направление, а там и нужную избу, единственную, в стыке ставней которой виднелось легкое рыжеватое трепыхание света. Потирая коченеющие на морозе уши руками, мальчик взобрался на сугроб, старательно вслушиваясь в раздающиеся из избы голоса.

– Мог бы и пообщаться с ними для разнообразия!– если отцовский голос казался и чужим и родным одновременно, то материнский Ирисик узнает любым, пусть ему редко доводилось слышать Грушанку так открыто плачущей. – Ты их ненавидишь? Скажи честно!

Вот ответа отца Ирисик разобрать не смог, в отличие от матери, он не собирался повышать громкости тона. Посчитав, что греть уши одними склоками родителей – пустая трата времени и сил, мальчик уверенно потопал к двери, дернув на себя ту с такой силой, что упал спиной в снег, когда та не поддалась, а пальцы соскользнули с замершей ручки, обжегшись о холодное железо. Не сдаваясь, ребенок поднялся назад, отряхивая с головы снежные хлопья и беззастенчиво принявшись тарабанить по двери кулачками, задействовав затем и ноги, повернувшись спиной к избе.

– Что за черт?– под этот вопрос его и впустили внутрь, точнее раскрыли дверь, а Ирисик ввалился внутрь, упав задницей на сапоги отца, вставшего у порога и теперь высившегося над своим замершим сыном, что пробрался к нему тут тайком под покровом ночи. – Почему он не в детской?

– Я не знаю!– крик матери резанул слух, но куда больше мальчика радует, что его подхватили под подмышки не чтобы выставить назад на мороз, а поставить на ноги в избе, оставив в тепле. – Гляди, уже и ребенок не вынес твоего хладного общения!

Ругалась одна Грушанка, отец же, ничего ей не отвечая, глядел на Ирисика, молча отряхивая с того снег широкими неспешными движениями ладони, смотря в лицо также без эмоций, но здесь в полумраке не улицы, а дома, свете лучин, не костров, мальчику чудилось, что глаза стали выглядеть иначе. Или то на него действовали так руки, что методично избавляли его от снега, оттерев хлопья даже с лица: отец взял его под подбородок, проведя по щекам одним большим пальцем, точно доводя последние штрихи до одного ему известного идеала.

– Только ты и мог до такого додуматься,– голос отца раздается так редко, что Ирисик не с ходу осознает, что тот вновь что-то произнес. «Он сказал это мне сейчас?»

– Ирисик, ты должен лежать и спать, а не шататься по темноте,– мать влезает в это молчаливое переглядывание резко, как очнувшаяся зима, решившая дыхнуть в лицо морозом. – Что если б ты потерялся и замерз, а?

– Ма, но я хотел поговорить с папой!– заныв сразу, стоило подумать, что его вновь вернут в землянку, мальчишка приготовился уворачиваться от рук взрослых и бороться за своё право остаться тут до последнего. – Ты обещала и познакомить и дать беседу!– ему легко удается добиться той же громкости голоса, что и у Грушанки, и Ирисик не сомневался, что сможет отвоевать своё.

Родители уставляются друг на друга: мать кусает губы, жмёт скрещенные руки к груди и нервно топчет одной ногой по полу, а отец наоборот стоит непоколебимой скалой, практически недвижимый и нечитаемый на эмоции. И Ирисик перед ними чувствует себя таким маленьким, но таким счастливым, что взрослые гнутся и не рубят его самодеятельность на корню. Грушанка мало когда поддавалась на уговоры и клянченье, отца и вовсе трудно представить податливым и сговорчивым. Но вот мать кладет обе ладошки на широкое плечо, заглядывает в отцовские глаза снизу-вверх, почти, как сам Ирисик, когда что-то выпрашивает, от чего мальчик широко улыбается, довольствуясь схожестью с родительницей. Отец смыкает ненадолго веки, потирает переносицу и бросает краткое:

– После обсудим.

Едва ли не захлопав в ладоши от торжества и радости, Ирисик старательно отводил лицо, надеясь не сиять проказливой улыбкой удальца, что смог и запреты нарушить и желаемого добиться. «Вот узнают потом Зыбушка и Осинка, что я смог – обзавидуются!». Проведя его вглубь сеней, отец сел на корточки и, показав три пальца объявил:

– У тебя есть право ровно на три вопроса,– Ирисик и рта раскрыть не успел возмутиться, как тот продолжил: – И не повторяй того, на что тебе уже отвечала мать. Задай другие, подумав хорошенько.

Не так мальчик представлял себе долгожданный разговор, но на деле, в его фантазиях это выглядело всякий раз по-разному, сказывалось незнание отца, как личности, предугадать его поведение становилось непосильной задачей для ребёнка. И вглядываясь в серьезные глаза перед собой, проникаясь этой суровостью и прямолинейностью, Ирисик ляпнул то, что на ум первое пришло:

– Какого цвета у тебя глаза?– сумрак ночного времени не давал этого различить, а издалека мимоходом никогда и не разобрать такой маленькой детали. – На что цветом похожие, вернее?

– Хм,– отец потер подбородок, ненадолго скосив взгляд вверх. – Зеленые, как поле. Или болото,– позади смущенно хихикнула мать, выдавая свою причастность к последнему сравнению.

– У нас разные,– не без досады замечает мальчишка, куксясь. – Я хотел быть похожим на тебя.

– Мне всегда нравились голубые глаза,– одного этого Ирисику с лихвой хватает, чтобы перемениться в настроении на противоположное, засияв. – Следующий вопрос?

– Ум-м,– Ирисик копирует поглаживание лица, затрагивая всю нижнюю челюсть, но глаза косятся вниз и вбок сами по себе. – Это ты оторвал голову другому Воеводе? Нет-нет, не отвечай на это!– замахав руками, надеясь тем остановить отца, что и губ не успел разомкнуть, мальчик спешно забормотал: – Точно ты, Воевода другому Воеводе-врагу и должен голову сносить. Скажи, а это весело было? Каково это отрезать голову?

– Это похоже на два вопроса,– мягкая улыбка слышится в голосе, но её не видно ни на лице, ни в глазах.

– Один! Вопрос про то, как это было – резать голову!– запротестовал горячо мальчишка, нервно зажимая собственные пальцы.

– Это не весело, но радостно,– вместо споров о количестве, отец стал отвечать, оставляя Ирисика томиться в неизвестности того, а закончится ли сейчас разговор или у него будет право на ещё один вопрос. – Побеждать – это радость. Голову отнять задача непростая, но когда кровь твоя кипит от восторга и удовольствия, что ты победил врага, оно идёт легче. Если ты не счастлив, победив врага, то, считай, ты не смог победить его до конца.

– У-у, сложно.

Почесав лоб, Ирисик было задался следующим вопросом о том, был ли чужак-Воевода ещё живым, когда ему отпиливали голову, но прикусил язык, осознав страшное. Только он произнесет последний вопрос и получит на него ответ – эта ночь окончательно закончится, его уведут спать и, кто знает, когда они увидятся вновь. Нехорошее, маленькое, но ощутимо неприятное предчувствие толкнулось в груди наперекор удару сердца. Отчего-то в глазах стало мокро, и нижняя губа пару раз дрогнула. Мальчик сжал меховой рукав замершими пальчиками.

– Пап, это нечестно. Всего три вопроса. Так мало,– пожаловался Ирисик, шмыгнув носом.

– Но они у тебя есть,– мама позади отца завертелась, то складывая руки на животе, то на груди, то сцепляя их за спиной, когда как мужчина остался спокойно сидеть на корточках, чуть подавшись вперед, держа одну руку на весу, а вторую оперев локтем о колено, смотря прямо, никуда не уводя взгляда.

– Ты, правда, не ненавидишь нас?– голос жалобно дрогнул, мальчишка устыдил самого себя за это, ему бы быть таким же непоколебимым и стойким, а он тут едва ли не плачет, будто бы совершенно не подходит, как сын, такому отцу. – Ты, правда, любишь меня и не избегаешь?

Краткий миг молчания протянулся бесконечностью, в которую Ирисик отчетливо узрел, как ровный, точно ледяная гладь на воде, взор дрогнул, затуманился и обрёл такую глубину, о которой ему и помыслить невозможно. Мальчик бы так хотел добраться до этого руками, извлечь на свет, рассмотреть под всеми углами, чтобы понять. Но здесь между ними пролегла такая даль, что сама по себе непреодолима в силу разницы возраста. Только у взрослых бывали такие глаза, у соседей по детской он никогда такого не видел. Куда прожившие многие лета так уходили, как глубоко внутрь себя – ему и догадаться не суждено, пока сам по себе не узнает. Но запомнит то, как после отец посмотрел открыто, не придушив призраками напускного, как бывало у матери, когда она улыбалась через силу. Взгляд в котором так много непонятного, но точно не чувствуется лжи, и от того на сердце у Ирисика становилось спокойнее, хоть и оставалось непростым. Раскрытая ладонь тянется к нему, ложится на затылок, а сухие отцовские губы кратко касаются его лба, даря вместе с поцелуем:

– Да, это правда. Я никогда не хотел тебя избегать. Так оно было нужно.

Обычно так легко плачущий в любой ситуации, сейчас мальчик не смог проронить ни слезинки, они замерли в уголках, будто подмерзнув от холода, взявшегося за него, стоило отцу отдалиться и подняться во весь рост, разогнув ноги. Всего пара шагов, можно подойти и дернуть за штанину или рукав, а Ирисику чудилось, будто тот ушёл в гору, оставив его сидеть в низине. И лишь на лбу слабым огнем точно звездочка горел единственный отцовский поцелуй.

– Отведи его спать, Грушанка,– взрослые вновь общались лишь между собой.

– А потом сюда, выпрашивать прощения за непослушание?– мать поджимает губы, у неё так и подрагивает подбородок и нос.

– Нет. Не возвращайся. Останься в детской и проследи за детьми,– отец уходит в сторону одной из дверей, стоявших закрытыми и нутро за которыми мальчику осталось неизвестным.

– Дорогой. Я не хотела ругаться,– мать срывается с места, но замирает рядом с Ирисиком, остановленная единственным словом:

– Уходи.

Обнять бы мать, поддержать её, но мальчик наблюдает за тем, как Грушанка тянет руки в сторону отца, не вмешиваясь в разборки взрослых. Ему не приходится долго ждать ухода на улицу, отец скрывается за дверью, не хлопая той, но в повисшем молчании это прозвучало таковым.

Слушать тихий плач матери неприятно, но мало беспокоит Ирисика, его то отец не отверг, дал то, что его брату с сестрой, быть может, лишь снится сейчас. Мальчик идет за ручку с Грушанкой, слыша её всхлипы задним числом, как остаточные пьяные песни вояк, что не разбрелись до конца после празднества. В его мечтах таких встреч и разговоров с отцом будет много-много, с этим он уснёт, чтобы утром они побились в крошево. Но до этого утра у него целая ночь, чтобы воображать, как он засыплет Зыбушку с Осинкой подробностями, взахлеб хвастаясь тем, какой он особенный и чего удостоился, а они нет.