Повесть о печальном божестве

Было бы преувеличением сказать, что у Скиллы выдался тяжелый день — больше подойдет расширить эту фразу до “выдалась тяжелая жизнь”.

В условиях бесконечных дедлайнов, затруднений, одёргиваний и недосыпов ей стало казаться, что взгляд плывет, в сознание расплывается, звуки обретают цвета и наоборот.

Истощение подкрадывалось к ней незаметно, подтачивало силы со всех сторон, как телесные, так и ментальные. С одной стороны, было бы глупо приходить на экзамен измученной, но она просто не могла успокоиться и провести хотя бы пару часов не вчитываясь нервно в методички и черновики. Вместе с Меррой они возлагали слишком много надежд на получение Удостоверения. А как ни совмещение всех обязанностей, не докажет комиссии, что ты уже зрелый человек, способный справиться со всей ответственностью с превосходным результатом, в реальности, вне, естественно, превосходно прошедшей экзаменации. Даже если строчки домашней работы? Либретто следующего балета? Методички? Расплываются перед глазами, смешиваются в водоворот единой тёмной информационной каши чернил, такой тёмной…

Как темнота комнаты.

***

Красноватый трепещущий свет, невысокий деревянный потолок, бумажно-белые стены в сетке деревянных подпорок. Под спиной мягкий футон, под головой фарфоровая подставка (ауч), на лицо свесился длинный, чёрный кудрявый локон…

Знаете, очень приятно следить за деталями. Они очень просты, понятны, спокойны и внушают уют. Приятно смотреть на мелочи, на блюдечки и чашечки, и совершенно не хочется думать, что делать со слоном в посудной лавке.

Потому что, хммм. Тело Скиллы ощущается не просто странно — чуждо, невозможно… тошнотворно неправильно.

И еще на ее бедрах сидит строгого, сосредоточенного вида женщина — ее небесно-голубые волосы сколоты так, что формой напоминают облако, ее глаза чувственно прикрыты, а белый с золотым халат распахнут на груди. В некоторых других обстоятельствах Скилла оценила бы такой вид, правда.

В некоторых других обстоятельствах — когда на нее не накатывает потустороннее понимание, что ее тело мужское. Худое, старое, с хрупкими костями — и судя по пряди на лице, почему-то без седины — и судя по нежному, приязненному жесту женщины — она чуть проводит рукой по щеке Скиллы-мужчины, ее взгляд холодный, оценивающий, но довольный — по крайней мере, это привлекательный мужчина?

Ах, что делать, бить или бежать, замереть или пытаться что-то сказать?

Но мысли и впечатления путаются, картинка смазывается, сереет, трансформируется, рябит сквозь странную подсвеченную красным реальность воспоминаниями. Чужими, хаотическими, долгими…

Чужие губы жадно хватают воздух. Слабое тело наполнено напряжением, кожа сжимается в мурашки. Крепкая хватка чужого тела так… обессиливает, и это бессилие ей тошнотворно знакомо. Как и нехватка воздуха.

Одеревеневшие мышцы, сжимающие её плечи

Похотливое гадкое пьяное дыхание, сопровождающее колено, врезающееся ей между бёдер

Паника затапливает её окончательно, но ни закричать, ни оттолкнуть не получается, только прохрипеть едва слышно:

— Пожалуйста, остановись…

Голос будто ее собственный, высокий и певучий, словно потусторонний — а что, она вселилась вместе с собственным голосом?

— Даже так, — ровно, без удивления соглашается женщина и без спешки соскальзывает с чужого тела, просто сидит рядом, наблюдая за реакцией.

Ладно с этим потом разберемся, потому что сейчас надо собраться, пережить первый шок и что-то придумать… как будто это первый раз, когда Скилла попала в передрягу, что сложного, ха-ха?

***

Долгие вечера перед публичными собраниями так скучны. Больше нет дел, чтобы делать дома, еще нет необходимости громоздить узорные шелка и взбивать прически. В тех стихах, которые Суэр выучила для бытия придворной, такие часы называются “сладостным бездельем” — вот только Суэр не родилась знатью, ей безделье похоже на физическую смерть.

Последние дни состояние Льва было ровным, он не возражал лечь рукав к рукаву под одним одеялом и первое время правда чувствовал себя спокойно: прижимался щекой к ее щеке почти раскованно, без этой внутренней дрожи и желания забиться в угол.

Чудо, конечно, не продержалось долго и душевная судорога скрутила его чуть позже — медленное, ровное дыхание сорвалось задушенным выдохом, черные глаза раскрылись широко, взгляд совершенно дикий, словно за плечом Суэр явилось проклятие во плоти.

Ничего особенного. Иногда случается. У Хонлин тоже… впрочем, эта история не про нее.

Суэр оставила его переждать накативший страх — он плохо реагирует на людей рядом в такие моменты — не одеваясь, вышла на заснеженное крыльцо оценить, высоко ли луна. Нет, времени до придворного собрания еще достаточно, главная гостья предстоящего праздника еще даже не видна из-за белых стен дворца.

***

Скилла молча рассматривала чужие ладони. Тёмная кожа, как у таирийца и браслеты: память тут же услужливо зашептала их болезненную историю и отвратительную роль.

Она зажмурилась, ощущая накатывающую дурноту пополам со слезами. Можно было решить, что это было моментом паники, но… Ей будто давали прочесть книгу, жестокую и переполненную горем настолько, что она просто не могла заставить себя продолжать читать. Но любой взгляд на окружение провоцировал цепкий древний мозг, немедленно запускал поезда мыслей, наполненных воспоминаниями.

Это было безумием. Но он жил с ним. Очень-очень долго, и совсем несчастливо. Но иногда… Иногда появлялся кто-то, кто пытался сделать его жизнь лучше.

А вот она была совершенно лишней.

— Лев, слушай меня. Выпрямись. Дыши ровно. Приступ сейчас пройдёт.

Женщина — Суэр, с теплотой откликнулись именем воспоминания — снова оказалась рядом, села на край кровати, положила ладони телу по бокам головы, большими пальцами на виски; надавила на виски совсем легко , несколько раз: три, и ещё три, и ещё раз. Под пергаментно-тонкой кожей разлилось странное тепло, стало чуть полегче, словно на лбу разжали горячий обруч.

Скилла снова увидела свою спутницу и защитницу рассеянным взглядом: обветренное круглое лицо, широкие скулы, сосредоточенно поджатый рот, чёрные раскосые глаза, небесно-голубые волосы частично заплетены в тонкие косы, частично сколоты на темени в высокий пучок.

— Что бы не мучило твой разум, помни: я здесь, и тебе ничто не угрожает.

Она говорит это не как влюблённый человек, скорее, как та, кто привыкла хорошо выполнять любую работу. Лев — а теперь и Скилла — знает, что настоящая привязанность Суэр не так далеко, но совершенно недосягаема.

— Мне кажется, я совсем потерялась в этом мире, — честно признаётся ей Скилла. Собственный голос режет уши — единственная привычная вещь среди всей этой потусторонней новизны.

— Как и все мы, — соглашается Суэр, и ненадолго уходит, и возвращается с небольшой пиалой. — Вот, держи.

Она вручает в руки тонкостенную тарелочку, и в ней лежит ломтик персика — даже в темноте выглядит мягким и влажным, полным сока и сахара. Но когда Скилла берет эту дольку в руку, все оказывается неправдой — она сухая и мучнистая, и на вкус похожа скорее на безвкусный мармелад…

Память подкидывает: это здесь так делают таблетки. На неделю варят пилюлю размером с крупный фрукт, и по мере необходимости отрезают по дольке. Здесь успокоительное. Ты ешь его по четыре дольки в день.

Скилла чуть улыбается, но со стороны кажется, что чужие сухие губы подрагивают. Она послушна и безмолвна, отдаваясь рутине приготовлений к чужому празднику. Это тоже кажется смутно знакомым. Даже в морозные дни, или в праздник Урожая, когда ей приходилось проводить долгие часы на праздничной площади высоко в горах, открытой всем ветрам, её наряды никогда не казались ей настолько тяжёлыми. Ей было одновременно и странно, и понятно, отчего тело, которое она заняла так беспардонно, принадлежащее созданию столь древнему, являлось настолько слабым.

Она почти засмеялась, когда разглядела острую форму профиля. Идентичная форма носа, вытянутая, будто стремящаяся спародировать острый птичий клюв, обострившиеся скулы…

Древность давила на плечи. Она думала о том, насколько ничтожны были маленькие драмы в её короткой жизни по сравнению с тем, что пришлось пережить тому, на кого она смотрела сквозь поверхность медного блюда на стене. Ей казалось, ещё немного, и она растворится в нём, жалкая песчинка, странный трюк фантазии. Кто она, как ни скачок усталого разума? Может, ничего из её жизни и не было реальным? Может, она – просто сон бессмертного, пытавшегося отрефлексировать и перенести свою жизнь в бредовую метафору?

Руки Суэр, помогающей собраться, заботливы в своей настойчивости, но мягки. Скилла чувствует себя ребёнком, и если бы не успокоительное, смазывающее эмоции, наверное, она бы расчувствовалась. Она не уверена, в положительном или отрицательном ключе.

Он знал, что Суэр просто старательна в своей работе, и уважал её за это, успел уже привязаться к ней. И Скилла понимала его. Тот момент, в который её… занесло, был скорее странным ритуалом, искренней попыткой помочь своему подопечному со стороны женщины. Она знала, что для Льва то не приносило почти ничего, разве что так он делал работу своей помощницы хоть немного приятнее. Это были определённо не самые странные отношения между разумными созданиями.

***

Суэр закутывает Льва в его положенное количество одежд: семь слоев, да зимний плащ, да вуаль поверх прически, да полотно поверх головного убора — вид высоких небес внушает в него ужас — и куда быстрее и легче одевает себя в золотистую ткань и узорчатые заколки. Ее статус во дворцах устойчив и уважаем, никто не усомнится в ее принадлежности этим местам — она хранительница ключей к павильону заморского гостя (в каком бы ужасном состоянии он не был), она знает все ходы и пути Бумажного дворца.

— Идём, — тянет она своего подопечного в сад, к белым дверям, и даже удивительно, как Лев не горбиться в ужасе от вида зимней ночи.

Лабиринты Бумажного дворца выглядят так же, как называются — полупрозрачные, почти бумажные стены — но способен выдерживать любое волшебство, землетрясение и шторм. Опасно заблудиться в них во время чрезвычайной ситуации, и легко опоздать в будничной.

Мало отпереть дверь одним из пяти ключей — надо предъявить свой голос, и свериться с собственным камнем-ключом. Это долго и раздражает; тот случай, когда одержимость безопасностью обременяет каждого живущего здесь.

Скоро безрадостные стены меняют собственный рисунок: холодная белизна сначала окрашивается тёплым персиковым светом, в ночную тишину вплетаются приглушенная музыка, гул небольшой толпы.

Сдержанная злость испаряется, стоит лишь поднять взгляд, и за одно это Суэр любит бумажную архитектуру: после долгого блуждания разноцветные фонари и украшения кажутся не просто праздничными декорациями — кажутся наградой, небесными чертогами, овеществленными мечтами.

Кружат там и тут передвижные фонари. Вот, например, вокруг башни Уток-мандаринок: двое драконов, шесть этажей обвивая, ведут свою небесную игру. Вокруг башни Зари журавль одинокий, луною освещенный, парит высоко в облаках. Вот фонарь – золотая лилия, как россыпь жемчуга сверкает. Фонари кувшинка и лотос – целая группа расшитой парчи. Вокруг плывут шары, парами вьются расшитые ленты, пляшут рыбки и драконы.

А в глубине, на возвышеньи, отбивая такт, поют романсы, арии актеры. Колышет ветер шпильки и подвески. В прическах, как солнце, золото горит. Не описать всей прелести горы фонарной! Такое торжество сулит месяц сытый и веселый!

Уж сколько Суэр видела лунных празднеств издалека и вблизи — три раза по пятьдесят — а каждый раз чувствует себя как ребенок на ярмарке: так чудесно… даже если взгляд взрослого и натренирован искать недостатки и опасности, а на секунду забудешь, земной это мир или иллюзорный.

Она одергивает себя, напоминает о состоянии Льва — того не отвлечь декорациями обещаний — и чуть поспешней тянет его за собой, кланяется перед стражей и отвечает на все положенные вопросы: ваше имя? Имя вашего спутника? Не соблаговолите ли показать ключи-камни?

А время тянется, и холод точит самообладание Льва. Доказав свою подлинность, Суэр целеустремленно тянет его за птичью руку внутрь, и на лестницу, и три этажа наверх (чем выше этаж, тем меньше людей), и там на полупустой деревянной террасе садит его у жаровень, ставит на его поднос крохотную пиалу подогретого вина.

С террасу видно и луну, и город — приветливо светится огнями, крохотные люди с крохотными фонарями силятся повторить дворцовую картину — и хочется надеяться, что для них всё это действо так же радостно и оживленно.

Скилла не привыкла мёрзнуть, не привыкла уставать от пешей прогулки. Под тяжёлые одежды утомление протискивалось вместе с холодом, и она рада возможности присесть в тепле. Тем более, что на высоте теперь не нужно лишний раз напрягать шею, чтобы полюбоваться изумительно-невозможным, сказочным зрелищем – только присев она поняла, как та устала и затекла. Происходившее слегка напоминает ей Праздник Рассвета, но никогда ей ещё не доводилось видеть чего-то настолько масштабного, искусного… Волшебного.

Услужливо подставленная чашечка с напитком щекочет ноздри знакомым запахом. Она отпивает, увлечённая видом и теплом, что отдаёт пальцам изящный фарфор, и не успевает испугаться, когда жгучий винный вкус скользит по языку в горло. Дрогнувшие руки от ужаса осознания едва не расплёскивают остаток на одежды, ожидая, что сейчас яркие огни угаснут, и она упадёт, позоря несчастного Льва и напрасно пугая бедную Суэр, но ничего подобного не происходит, кроме того, что она просто ощущает сладость от напитка.

Ну конечно! Это ведь была её аллергия, Лев, при всей своей слабости, мог позволить себе пить алкоголь, в отличие от неё.

Скилла вновь пьёт, пытается распробовать вино, так, как сотни раз это делали другие в её родном окружении. Первая чашка быстро пустеет, и Суэр спокойно наполняет её снова, подкладывая и ещё какое-то угощение. Она смотрит на неё сквозь вуаль, и пытается понять, чувствует ли та какие-то перемены. Разум остаётся трезвым. Льву пришлось бы выпить куда больше, чем захмелеть. Тепло разливается по его телу. Ей становится грустно и совестно. Девушка чувствует себя похитительницей, паразиткой..! Она жмурит чужие глаза, надеясь, что исчезнет, но перед ними вновь оказывается плавно парящие в ночи фонари.

Откуда-то снизу доносится музыка, чужая, ритмичная и степенная, как и всё в этой странной вселенной. Заострённые уши ловят волны звука, и не заметно под слоями одежд, она чуть пристукивает ногой в такт. Любопытство заставляет заглянуть по направлению, она чует, будто гончая, и как и положено гончей, не ошибается: На дворе происходят танцы. Простые и изящные движения, они кажутся чем-то невероятным благодаря струящимся тканям нарядов жителей дворца. Чужая память нашёптывает что-то трудноопределимое, в чём Скилла распознаёт к своему удивлению любопытство: она не ждала, что кого-то столь древнего может ещё хоть что-то удивить. Она повинуется своему инстинкту, отпечатывая в памяти шаги и развороты, и оглядывается на спутницу. Может, тогда её раскроют, и ей больше не придётся лгать.

На секунду тело кажется ей своим собственным: лёгким, подвижным, девичьим — она поднимается, скидывает надоевшую шляпу с вуалью, сотня тёплых оттенков фонарей сливаются в импрессионисткую картину, в своей-чужой памяти всплывают все виденные доселе картины местных танцев, все повторенные тысячу раз ритуальные движения. Она знает последовательность каждого любования луной: там всегда есть «земные», раскованные, скрытые крышей танцы под крышей — но она, влекомая извечным желанием быть полезной, подкреплённым виной, сбегает с лестниц, присоединяется к «небесному», церемонной и холодной последовательности на дворе, предназначенному для развлечениям луны, предков, небожителей — да даже пролетевшему в небесах почтовому гусю!

Ведь как гряды закатных облаков — расшитые шелком рукава на фоне утоптанного снега. Алеют вишнями губы, пламенеют на щеках и лбах нарисованные красной тушью символы сезонов. Вот закружились на месте — словно лотосы под порывом ветра, ленты и пояса послушно следуют за движениями. Вот, послушные ритму мелодии, столкнулись, сцепились руками, стали парами — нежнее персика румянец под белилами, теплее подогретого вина соприкосновение ладоней. Слух услаждают цифры и свирели, и отбивая такт на каждый слог, не умолкают кастаньеты…

Скилла сошлась парой с очередным танцующим, музыка сменилась со стремительной на тихую, задумчивую — и точно также замерло, стало ватным, бессильным сердце, сковало судорогой древнее тело...

— Ах, многоуважаемый Лев, что излечило дефект вашей души?

Это не насмешка — это угроза, и всезнание, и горькая ирония. Скилла с не-своим ужасом смотрит на руки, которые сжимает в своих — одна обычная, по-беловодски светлая, и вторая — полностью покрытая чёрными пятнами, родинками, трещинами.

Лев знает этого не-человека: отец-виверна, сердечный друг всесильной правительницы. Незаинтересованный возлюбленный и чудовищный соглядатай, надсмотрщик над…

— Кем бы вы ни были, я вас не ненавижу, — продолжает второй правитель таким тоном, будто ведёт этикетную беседу. — Я вас не виню. Зачем вы так бесстыдно населяете тело моего печального Льва?

— Я всего лишь потерялась в этом мире, — отвечает ему Скилла, и голос кажется куда тверже, чем можно ожидать от ее скованного ужасом тела.

— Тогда я всего лишь вынужден изгнать вас, — констатирует отец-виверна, и…

Ничего не происходит. Ведомый музыкой, он лишь совершает положенный прощальный поклон и выбивается из хоровода.

Танцевать больше не хочется. Скилла возвращается на своё место, и оставшееся время праздника лишь сумрачно цепляется за тепло жаровни, сжимает в руках пиалу и гипнотизирует отражение луны в ней.

Её гложут страх и совсем иная теперь вина. Ей хотелось помочь Льву, дать ему с помощью своей беспечной смелости приблизиться, чтобы разгадать тайну Виверны, но вместо этого она лишь скомпрометировала себя и испугалась. Искренне, почти до слёз, как не полагалось даже ей самой, считавшей себя зрелой и морально устойчивой. Она правда хотела уйти из этого странного мира, её появление здесь было ошибкой, и уж точно не произошло по её воле. Но теперь, всё складывалось так, что несчастному человеку, которому не повезло впустить её, должны будут причинить боль. Может, навредят и Суэр, и…

Луна медленно кружится в кармине вина, дрожит от ненадёжных рук, держащих чашу. На этой луне дефект, все более заметный изъян — крохотная черная точка, как родинка, как отверстие от иглы; она растет и обретает форму синицы — белая, крохотная птица стремительно и плавно, как падающий с небес цветок, опускается на расшитый шелком рукав.

— Отец-виверна желает, чтобы мы услышали сообщение? — слышит Скилла настороженный голос Суэр — она спрашивает… у синицы. Конечно, у кого же еще.

Это не одна синица, и Скилла смотрит на них с контролируемым ужасом, холодок разливается под кожей спины — еще одна садится прямо у его колен, одна плюхается в пиалу с вином. У них глазки-пуговки, не отражающие свет.

Суэр разворачивает крохотную записку с лапки одной из синиц, ее внимательные глаза пробегаются по вертикальной строке иероглифов. Скилла беспомощно смотрит, как в обычно спокойных глазах застывает решительное выражение, как складка у губ становиться горькой.

— Отец-виверна сообщает, что так будет лучше для вас обоих, — провозглашает она, и опускается рядом на колени, от того, как резко она хватает Льва за волосы, падает на пол вуаль и заколки. — Это почти не больно.

Ей хочется попросить у неё прощения за малодушное молчание, но всё происходит слишком быстро.

Что-то коснулось его виска, легко, как иголка — чтобы смениться горячей, поверхностной болью у края глаза. Скилла схватилась за место боли, и пушистый теплый комок синицы выскочил из-под ее ладони — и вцепился клювом в мягкую кость у виска…

Она хотела бы закричать, но Лев привык не издавать лишних звуков. Всякий крик или стон глох в его слабом горле — тысяча лет наблюдений за тем, что чем меньше реакции от жертвы, тем меньше интереса в глазах хищника.

А потом не стало ни синиц, ни служанки, ни праздника под луной — только как эхо раздался вздох “Ах Лев, вот ты где… я был бы так рад, чтобы ты и правда вышел танцевать!”

Методичка на столе, мигающий свет издыхающей лампы и сквозняк читального зала.

— Юная Госпожа, стремление к знаниям похвально, но мы закрываемся, — говорит ей библиотекарь, чуть постукивает костяшками пальцев по столу. В обращении нет привычной для семурговских работников заискивающей вежливости, первое слово выделяется особенно неприятно, но она этого не замечает.

Скилла выпрямляется и чуть не шипит, отнимая руку от виска. Она привычно бледна, и кожа так тонка, что под ней можно разглядеть меридианы вен.

— У вас кровь на лице, — констатирует мужчина. — Полагаю, можете задержаться на пять минут и обработать это… будет обидно, если след останется на всю жизнь.

Скилла не просит, но ей дают простенькую казенную аптечку — спрей, дезинфектор и вата, которая могла лежать с основания здания — и предпочитает не обращать внимания, сонно бурча нечто среднее между извинениями и благодарностью, что одна рука у библиотекаря обычная, светлая, а вторая полностью покрыта черными родинками и родимыми пятнами.