Оборвать легче лёгкого

Адреналин бушует в крови, заставляя ту взрываться обрушивающимися, точно на берег в шторм, волнами, желающими прорвать вены и вырваться на волю, пролившись пенящимися реками. Это мутит рассудок хлеще шаманских трав, мощнее хмельных напитков, не оставляет в голове ничего кроме пары коротких целей и шквала эйфории, сносящий со своего пути все зачатки здравомыслия.

Ничего не имеет смысла в этом буйстве аморальщины. Преступность давит тяжёлым каблуком на глотку постулатам, верным человечности. Нет более значения в том, в чью плоть будет вогнано остриё кинжала, чьё тело вспорет лезвие, выпуская наружу бурный поток жизни, заключенный в алую жидкость, с душным металлическим запашком. Не она манит этого убийцу, но способность разделаться с чужим существованием по щелчку пальцев, оборвать не принадлежащую ему судьбу также легко, как затушить фитиль свечи пальцами.

И сильнее этого Аура притягивает только одно: его руки рвут заточенным кинжалом брюшко родной кровиночке дядьки, пухлый младенческий мягкий животик легко поддаётся железному лезвию, давая выпотрошить себя и выудить наружу петли кишок. Предсмертный крик малышки не удовлетворяет так, как вопль ужаса, смежного с яростью и отчаянной болью, исторгающийся из глотки мамашки этой крохи. В него вцеплен взгляд женщины, и руки её тянутся присоединиться к кромсанию его лица уже наяву, а не в одних мечтаниях.

– Тва-арь!– Лебеда в паре прыжков от него, она несётся на него с невероятной прытью, подгоняемая ненавистью и желанием умертвить убийцу своей дочери здесь и сейчас.

Нельзя дать ей добраться до него, Аур это знал ещё до того, как пробрался в детскую. Мать, потерявшая дитя, хуже разъярённой медведицы – порвёт на лоскуты, присоединив к кишкам младенца на полу уже его. Убийца отшвыривает от себя мёртвое тельце, откидывая от груди, как мешок с крупой, который прохудился и потерял в весе. Неосознанно Лебеда сразу кидается не дать дочери упасть, хотя той теперь всё равно ничем не грозит такое для здоровья. Даже с мёртвой, обойтись с ней как с вещью, ревущая навзрыд мать неспособна.

В отличие от него. Аур лихо разворачивается на месте и бросается прочь, зная, что сейчас будет жарко: вырваться из поселения и оторваться от погони – Гайер на подхвате, но это не гарантия удачи.

Когда брат узнаёт в чьей крови руки Аура по локоть, он начинает поначалу орать, как не в себя:

– Ребёнка?! Мы так не договаривались! Ты не говорил, что собираешь убить младенца!– всплёскивая руками, Гайер хватается за голову, ероша волосы, а после начинает трясти Аура за плечи: – Какого хуя?! Это выходит за рамки правил мести!

– Правила? – одна чёрная бровь изящно приподнимается и изгибается, а губы складываются в насмешливой ухмылке. – Ты забыл, как мы живём? Чем они отличаются от других, кого нам разрешено убивать?

– Да, резать приходилось. Но не детей же!– у Гайера заметно дёргается кадык, и Ауру кажется он видит, как у того аж глотка вибрирует, так из неё рвётся крик, который брат теперь усилием душит, опомнившись и забоявшись, что на его вопли кто-нибудь явится.

Они встали отдышаться здесь, посреди тёмного леса в ночи на полпути к домине, в котором осталась спать Тучаса. «Удивительно, как он её не позвал меня изобличать. Что-то остаётся в нём меня защищать. Мило»,– эта мысль утешает лишь малость, капле мёда не усластить эту кадушку со смолой, которую он наворачивает, видя недовольство Гайера на подробности о личности жертвы.

– И что? – Аур отрывает от себя руки брата. – Что мне, надо было дождаться, как подрастёт, чтобы на её смерть стало похуй?

– Я не это говорил….

– Да нахуй иди с этим,– Аур звучно цыкает, оскаливаясь в улыбке. – Я не заставлял тебя кого-то убивать. А кого я зарежу – моё и только моё дело. Ясно тебе?!

Отдуваясь от наплыва жара, прожарившего нутро обидой и злостью, голубоглазое чудовище в человеческом обличье отворачивается от Гайера, запрокидывая голову и натужно дыша. Взгляд бесцельно бродит меж сплетением ветвей и листвы дубовых крон, пока слух напряженно вслушивается в звуки за спиной. Никакого шороха шагов и удаляющейся поступи. Брат остаётся стоять с ним.

– Неужели ты готов пойти и на убийство ребёнка? Как? У тебя, правда, нет ничего, чтобы мешало этому? Соляночка же даже говорить не умела.

Растерянный тон братского голоса жалит Аура. Но не чувством вины или совести. Отнюдь. Одной лишь обидой на Гайера за то, что он не всецело на его стороне. «И задаёт эти тупые вопросы, будто в этом что-то есть».

– А должно? – детоубийце делается смешно, и он легко поддаётся желанию заулыбаться. – Мне поебать. И я не понимаю этого моления на возраст. Будто до каких-то лет человека нельзя убивать, а потом – действуй. Разве не лицемерно?

Оборачиваться не тянет, несмотря на раздавшийся шум шагов. Тем более что они не удалялись, а наоборот приблизились. Гайер оказался перед ним почти вплотную, так что ещё немного и нос брата ткнётся ему в переносицу. Серые глаза вглядываются в его, словно выискивая что-то, но не никак находя.

– Не могу поверить, что это так для кого-то. Да что там. Для тебя,– потерянный голос утратил громкие ноты, прекратив стремиться оглушить и прорваться через слух до мыслей.

– Выходит, ты узнал меня сегодня ещё лучше,– безапелляционно улыбнувшись, Аур потыкал пальцем Гайера в грудь: – Я не заставляю тебя понимать меня. И уж тем более поступать, как я.

– И всё же. За что Соляночку то, чего не Лебеду? – пытливый взор, в состоянии ищейки, безрезультатно исследующей обрывающийся след.

– Она плод любви дядьки с его жёнкой. Я отбираю то, что ему дорого. Толку-то резать других детей, что не его?

– Не лишено смысла,– Гайер пытается отстраниться, но Аур ловит его за руку, удерживая:

– Ты же не бросишь теперь меня? – теперь его черед вглядываться в глаза перед собой.

– Нет,– одно слово, а облегчение укрывает мягким тёплым оберегающим одеялом. – Но участвовать в подобных нападениях больше не проси, уж извини, не хочу и косвенно быть виновным в смерти таких беззащитных целей твоей мести.

– У Пылкого всего одна дочка была. Не придётся,– Аур хмыкает, не находя отклика на свою весёлость в брате. – Обещаю, в таком ты не окажешься замешан более никогда.

Потянувшись обнять и убедившись, что его не останавливают, детоубийца, блаженно жмурясь, обнимая самого дорогого ему на этом свете человека, проникаясь теплом его тела. О выпотрошенной дочке Воеводы он не вспоминает не в тот момент, не в другой после.