Окровавленный гербарий

"Навестите его, Царицы ради, Мастер Дихта!"

"Сердце моё рвётся: голубчик мой, свет очей моих, будто уже погиб."

"Только Вы и можете ему помочь!"

В голове раз за разом повторялись эти слова. Вновь и вновь уставший сирый голосок твердил: "Помогите...", "...только Вы и способны...", "Я не могу на него боле смотреть...", а затем снова он слышал искрений плач, от которого сердце невольно бралось дрожью. Стоило ему закрыть глаза и перед ним возникала она — несчастная просительница его благосклонности и добросердечия — маленькая серенькая старушка с мышиными глазками, затуманенными горем и печалью. Её взгляд запал глубоко в душу. Вряд ли, Андрей когда-то сможет забыть его: в очах безутешной женщины глубоко залегла скорбь, перемешанная с бессилием и душевным истощением, кое, помимо глаз, пронизывало и всю её натуру. Впрочем, там, где-то в глубине антрацитовой бездны теплилась надежда. Надежда на него, на его помощь и отзывчивость. Надежда, которую он не имел права предать.

Дихта откликнулся на просьбы старушки. Он не смог ей отказать, проигнорировать её, оттолкнуть, не смог забыть об обещанном ей.

Много кто просил его навестить Артёма Казимирова — сына несчастной. Перед ним заискивали солдаты младших рангов, умоляя его прийти к своему товарищу; в полуприказной форме его посылали к парню старшие чины; а равные ему предлагали прогуляться к дому Артёма. Даже некоторые приятели Андрея из гражданской среды просили за юношу, но Дихта оставался глух к этим прошениям: он не верил в то, что был действительно нужен этому солдатику. Они виделись лишь на миссии в Пепельном море. Тогда этот самый Казимиров ушёл вместе с Рогнедским в Снежную, не считая нужным довести задание до конца, что, в глазах Андрея, было немногим лучше предательства. Ну, а после этого Артём стал денщиком Рогнедского. Дихта иногда видел этого солдатика на офицерских сборах. Отчего вдруг все посчитали, что им необходимо свидеться, Андрей решительно не понимал. Впрочем, его смогли убедить. Пускай, не аргументами, а слезами горечи и отчаяния, но побудили отправиться к нему.

Карета остановилась.

— На месте, Андрей Ильич! На месте! — объявил кучер, ловко соскакивая с козлов. Он быстро открыл дверь. Дихта лениво вышел наружу. Глазам предстал печальный вид сиротской Снежной.

Наступала весна. Солнце, что редко бывало в их краях, уже поднялось высоко, высвечивая серые кучные облака. Убогий домишко, стоявший перед ним, только дополнял картину глухой застоличной тоски. Он, в парадном мундире офицера, красивый и блистающий, казался среди гниющих деревянных избёнок прищельцем, путешественником из другого мира, абсолютно чуждым местному колориту. Пройдя через полуразваленный забор к избе, он коротко постучал по входную дверь.

Тишина. Стук повторился. И ещё раз. Ничего не происходило. Странно это. Разве его не должны ждать?

Немного поразмыслив, Андрей толкнул дверь, открывая путь в жилище. И снова никого. Тишина. Волной фигуру офицера обдало теплом деревенского очага.

― Чаво дверь открытой держишь?! ― раздался откуда-то скрипучий старческий голос. ― Чай, не барин, шоб церемоний ждать. ― из-за угла показался приземистый седой мужичок с длинной бородой. На несколько секунд он замер в проходе, осматривая необычного гостя. Андрей прошёл внутрь избы, плотно закрывая дверь.

― Извините. ― сухо бросил Андрей, ловя на себе удивлённый взгляд мужчины. ― Я к Артёму Казимирову.

Лицо сгорбленного мужичка просияло скромной добротой и затерявшейся в бороздах морщин радостью. Беззубый рот искривился в неровной улыбке, которую с непривычки можно было принять за оскал.

― Проходите! ― воскликнул мужчина, неумело расскланиваясь и неловко размахивая руками во все стороны. ― Марфушка, голубушка моя, спаситель наш явился! ― восторженно взывал к жене он, проходя на кухню. Дихта последовал за ним, осматривая небогатый быт крестьянской избёнки. Глазу здесь не за что было зацепиться: всё сплошь деревянное, неуклюжее и простое. Такими он и представлял себе избы, когда читал о них в произведениях пращура. Неужто за 500 лет ничего не изменилось?

Холодным взором он изучал скудный интерьер, ловя себя на нерадостных мыслях о собственной Родине и своих согражданах.

― Андрей Ильич! ― радостно воскликнула уже знакомая ему женщина ― мать Артёма. В заляпанном сарафане, отвлекаясь от готовки, она кинулась под ноги офицеру, чуть ли не плача от счастья. ― Спасибо, Вам! Благослови Вас матушка наша Всемилостливейшая Царица за Вашу доброту и отзывчивость! До смерти Вас с голубчиком моим благодарить будем.

― Будем. ― подтвердил её слова муж и также упал ему в ноги.

― Не стоит благодарности. ― коротко отозвался Андрей, смотря на чету Казимировых. ― Я давно планировал зайти к Вашему сыну. Он достойный солдат, я его уважаю, а потому не смог бы не свидится с ним. ― стариков искренне порадовала простоватая ложь офицера.

― Чай может нужен? Плюшки?

― Нет, спасибо. Я хочу видеть Артёма.

― Конечно, сейчас проведём. ― кивнула женщина, бросая все свои дела. Она лихо вскочила на ноги и с неожиданной ловкостью и проворностью направилась к какой-то двери. Офицер пошёл за ней. ― Он только и бредит тем, чтобы Вас увидеть. Помниться, у него температура поднялась, так он только Вас и звал извечно. Только и хочется ему на Вас поглядеть. ― тараторила Марфа. Андрей уже слышал все эти речи, притом от неё же, но прерывать не стал. Старушка на несколько секунд застыла у двери, будто и не зная, что ей дальше делать. Пару секунд она простояла недвижимо, после чего всё же постучала:

― Сынуля, пожаловал к нам Андрей Ильич, наконец. Тебя видеть хочет. ― за стеной послышался хриплый надрывный кашель.

― Не поднимусь. ― измученно обозначился парень. Тогда Марфа открыла комнату. Андрей шмыгнул внутрь и дверь в то же мгновение затворилась.

Эта комната выглядела, куда приличнее, чем все остальные, чем-то даже походила на столичные квартиры дворян средней руки: Артём натащил сюда приличной мебели из мастерских, красивых ковров и текстиля с ярмарок, а также бездну всякой мелочевки типа шкатулок и чернильниц. Смогло ли это украсить бедняцкую избу? Нет. Вся эта "роскошь" выглядела неуместно, как-то безвкусно и особенно уродливо.

В комнате пахло кровью и цветами. Аромат отвратительный. Если к крови Андрей ещё привык, то цветов не переносил ни в каком виде. А их тут было предостаточно: комната завалена окровавленными бутонами гиацинтов, белых астр, бегоний, в небольших кроваво-слюнных лужицах сохли лепестки лаванды и нарциссов, под тяжёлыми сапогами хрустели мимозы и омелы. После его смерти это, наверняка, можно будет продать в качестве гербария за хорошие деньги. Хотя, вряд ли, Казимировы так поступят.

Сам Артём выглядел, мягко говоря, неважно. Зелёные волосы взъерошены, как у птенца, кожа бледна, как снег, а серо-голубые глаза будто начали стекленеть. Андрей сразу понял, что жить парню осталось недолго. Да, и, в сущности своей, это наверняка стало понятно сразу же, как объявили диагноз. Ханахаки пока очень сложное для Тейвата явление, природу которого не могут понять ни в Академии Сумеру, ни в исследовательских центрах Фатуи. Пока медики могли с уверенностью сказать лишь то, что оно передаётся через контакт с кровью или слюной заболевшего. На исследование этой болезни уходили изрядные средства, но точно понять его природу не мог никто. В среде Фатуи уже давно закрепилось мнение, что эта очередная проделка Селестии, с загадкой которой придётся повозиться (но они в любом случае найдут решение!)

Артём с невероятным усилием перевернулся набок, чтобы видеть гостя. Глаза его засветились скромной радостью, а на лице сверкнула слабая улыбка.

— Здравствуйте, Андрей Ильич. — сказал он тихо, слегка дрожащим голосом.

— Здравствуйте. — кивнул Андрей, присаживаясь на какой-то стул. — Мне многие говорили, что Вы бы хотели меня видеть сейчас.

— Хотел. — подтвердил он, засмотревшись на гордый силуэт Андрея. Глаза парня засияли чистой лазурью, кровь прилила к щекам, из-за чего кожа лица стала чуть ярче.

— Чего хотели?

— Увидеть. — коротко отвечает Артём, замявшись. Щёки его краснеют ещё гуще и всё лицо искажается гримассой стеснения. Андрей глубоко вздыхает, скрещивая руки на груди. Казимиров стыдливо отводит взгляд от фигуры офицера к собственному Глазу Бога, еле потрескивающему силой Дендро элемента.

— При всём уважении, Артём Игнатович, Вам умирать через 3 дня, а значит стыдиться уже нечего. Выкладывайте всё зачем меня звали и наяву, и в бреду.

Парень нервно закашлялся, выпуская из лёгких пучок лепестков подсолнуха и фиалки. Он вновь посмотрел на Глаз Бога, из которого, казалось, медленно уходила сила элемента и мысленно убедился в правоте слов Андрея. Помолчав несколько минут и собравшись с мыслями, он всё же решился говорить:

— Знаете... Мне скоро предстоит умереть. Умереть, не дожив и до 22 лет. Умереть, не оставив за собой никакого значительного следа. Я не хотел бы так умирать. — Казимиров старался сказать что-то ещё, но членораздельных слов у него произнести не получалось. Только какое-то неразборчивое тихое мычание он и мог издавать. Дихта проследовал на кухню, чтобы взять чая и скоро вернулся с напитком.

— Ваша матушка сказала, что это должно помочь. — Артём безмолвно дрожащими руками потянулся к стакану. Андрей сразу понял, что сам больной скорее обольётся или уронит чашку, а потому принял простое решение. — Оставьте это. Сейчас Вы не в том состоянии, чтобы самостоятельно делать что-либо.

Офицер аккуратно усадил Артёма на кровати и дал ему отпить несколько глотков. Казимиров скоро остановил гостя условным знаком. Дихта отставил кружку на прикроватный столик и сел на своё место, ожидая продолжения рассказа. Ещё полминуты прошло в тягучей неприятной тишине.

— Я начал искать причины. Я нашёл. Было сложно. Не уверен в обнаруженном. — снова пауза. Андрей догадался, что она вызвана не желанием восстановить силы, а неуверенностью в собственном умозаключении.

— Выкладывайте. Повторюсь: стыдиться Вам сегодня нечего.

— Чаю. Пожалуйста. — коротко промолвил парень, опуская глаза в постель. Андрей исполнил просьбу, про себя отметив, что тело больного прошибает мелкая дрожь. Неужто на него болезнь так влияет? — Причина — невзаимная любовь. — коротко произёс Артём, вжавшись в постель.

— И с чего же Вы это взяли? — недоверчиво хмыкнул офицер.

— Письмена древние. Я изучал их в Академии. Проверил. Всё сошлось. Я бы написал по этому большую работу, но силы меня покидают.

— Только из-за древних бумажек?

— Нет, конечно. Это было бы непрофессианально. Я опросил некоторых больных и исцелившихся. Я получил подтверждения. Это справедливо и для меня.

— Вы хотите, чтобы я передал эти знания Фатуи, как наиболее влиятельный из Ваших... знакомых?

— Нет.

— Тогда зачем Вам видеть меня? — спросил Андрей, уже зная ответ на свой вопрос. Артём потупил глаза, а щёки его вновь воспылали. Сердце стало биться чаще. Встревоженный беспорядочный стук мог слышать даже Дихта. Казимиров застенчиво отвернул голову в сторону. Офицер в своей теории убедился. Он встал со своего места и направился к выходу.

— Стойте! — чуть ли не закричал Артём, закашливаясь цветами. — Останьтесь ненадолго. Прошу. Я понял Ваш ответ. Я хочу поговорить с Вами. Сказать Вам кое-что очень важное. — Андрей остановился, оборачиваясь в сторону больного. Тот, кажется, был готов бежать, желая остановить своего гостя.

— Хорошо. — сказал Андрей, безмолвно сев на своё место. Казимиров жадно сглотнул и лишь указал пальцем на горло. Дихта аккуратно напоил его, готовясь услышать нечто "очень важное".

— Вы тогда агитировали за продолжение похода. Вы мне понравились. Я хотел идти с Вами, но я был трусом. Страх переселил симпатию. Потом жалел. Много жалел. ― он вновь потупил глаза, но на этот раз Андрей ничего не сказал. Он терпеливо ждал продолжения исповеди. Сейчас не стоило его торопить. ― После задания я оказался привязан к Рогнедскому. Мерзкое положение. А он мерзкий человек. И я был мерзок. Противно вспоминать. Вы с успехом вернулись из Пепельного моря. Рогнедский завидовал. Я восхищался. Жалел. Я хотел обелить своё имя в Ваших глазах. Поговорить с Вами. Вы не захотели иметь дела с рогнедовцами. Я думал переубедить Вас. Испугался. Я трус. Не помню, когда понял, что влюблён. Я влюблялся постепенно, осознался ― внезапно. ― он снова затих, теребя пальцами одеяло. В глазах отразилась невероятная тоска, но взгляд этот был живой. Грустный, но живой, чувствительный, очень ранимый и открытый. Андрей не мог не отметить красоту этого взгляда. С него бы художникам писать картины. Романов бы оценил такого искреннего натурщика.

― Чай? ― спросил Дихта, чувствуя тяжесть затянувшейся паузы. Артём немо потянулся к чашке и даже самостоятельно сделал пару глотков. Ещё несколько секунд прошло в тишине.

― Я не помню дня, когда понял, что люблю. Кажется, что я любил Вас с самого рождения. Вы идеал. Храбры. Сильны. Самоотвержены. Я бы хотел быть таким. Но я слаб. А Вы сильны. Меня к Вам тянет. Всё тянет и тянет, а Вы недосягаемы. Даже сейчас Вы далеко от меня.

Молчание. Тишина душила, создавая почти физический дискомфорт. Андрей потупил взгляд в пол. Смотреть на лазуритово-тоскливые глаза сил не было. В сердце просочилась жалость. Этот парень не должен был умереть сейчас. Ему рано умирать. Он не успел раскрыться, как личность, а он ведь вполне имел задаток на то, чтобы сделать нечто выдающееся. Андрей давно не испытывал подобного. Он готов был бы отдать многое, чтобы продлить жизнь парню, но что собственно для этого надо?

Деньги и финансирование исследований? Сколько бы он не влил в это дело, учённые не успеют разгадать загадку ханахаки до смерти Артёма.

Профессиональные специалисты? Они сейчас в этом вопросе не многим опытнее шарлатанов.

Собственное сердце? Ну, если предположить, что теория Казимирова верна...

А собственного сердца у Андрея не было. Его схватили в заморский плен и годами держат там, вдали от хозяина. В безрезультатных вылазках Дихта старался отвоевать его, но результат этих стычек был предрешён ― поражение по всем фронтам, без малейшей возможности на реабилитацию.

― Знаете, я только понял, что погиб. ― коротко сказал Артём, надрывным голосом. Из глаз закапали слёзы. ― Я надеялся. До последнего верил в чудо. В Вас. В любовь. Но нет. Я уже мертвец. ― Артём неожиданно закашлялся, притом очень сильно. Через несколько секунд громкого кашля он выплюнул густой кровавый ком. Вскоре стало понятно, что это была гортензия. Красивое соцветие. Говорят, что в Фонтейне этот цветок дарят перед долгой разлукой, как бы говоря: "Помни обо мне". По подбородку Казимирова неровно стекала кровь. Он зачарованно смотрел на выплюнутый цветок, будто впервые видел нечто подобное.

Парни подняли взгляды друг на друга. В глазах Артёма виднелся неподдельный ужас. Андрей глядел на него с печалью. Дихта встал со стула и подошёл ближе к кровати.

― Артём, знаешь, я никогда не видел в тебе достойного человека. Ну, до этого момента. Я видел в тебе исключительное подхалимство и приспособленчество, но ты оказался иным человеком. Я понял это поздно. Прошлое не любит выражения "если бы", а потому в пространные фантазии ударяться не буду. Да, ты не храбрец, но в тебе есть стремление к доброму и светлому, что непременно сделало бы тебя отменным служителем Царицы. Мне тяжело смотреть на то, как ты умираешь, но тяжелее только сознавать, что я не могу тебе помочь. Никак. — Андрей склоняется над кроватью и коротко целует парня в губы. Улыбка непроизвольно расползлась по лицу больного, а глаза вновь стали чистыми, светлыми, сияющими.

— Спасибо. — прерывисто сказал он, когда Андрей отстранился. — Вам не стоило этого делать. Я заразен.

— Тогда, если Ваша теория верна, то мы скоро встретимся на том свете.

— Сплюньте. — Дихта демонстративно бездействовал. — Храни, Царица, Вашу душу.

— Спасибо.

— И Вам спасибо. Ещё раз. — Артём обернулся на офицера и Андрей вновь не мог не отметить красоты его взгляда: в лазуритовых омутах не было видно беспокойства или грусти. Только умиротворение и, кажется, почти полное смирение с собственной судьбой. — Прощайте.

— Прощай.

***

Артём, как и говорил Андрей, умер через три дня. Он захоронен близ родительского дома, рядом с младшей сестрой.

Андрей финансировал изучение ханахаки. Не сразу, но исследования подтвердили умозаключение Казимирова — активная стадия этой болезни возможна лишь при неразделённой любви.

У Дихта тоже обнаружили это заболевание, но в пассивной стадии.

Стоит только иностранцу вызволить своё сердце из плена Андрея, и тот умрёт, как и Артём.