Волки-волки-волки

Ему не следовало сегодня приходить сюда.

Эта мысль — такая простая, такая ужасающая — бьет Терри в грудь с силой приливной волны, заставляя его мысленно отчаянно хватать воздух и барахтаться в холодном, остром осознании.

Его здесь никто не ждал. Его здесь никто на самом деле не хотел видеть. Ни сейчас, ни когда-нибудь потом.

Не то, чтобы Терри этого не знал еще в тот момент, когда тихо прокрался, словно вор, в комнату и сел на самое дальнее от двери кресло. Дьявол, он прекрасно все понимал и вчера, и на прошлой неделе, но какая-то неведомая сила — отчаяние — привела его к двери и оставила там, напряженным и до изнеможения уставшим от этого напряжения.

Но сейчас, глядя в сверкающие и яркие глаза Руби, Терри будто погружает в это понимание снова и снова с головой, пока поверхность не окажется где-то далеко-далеко. Он хочет разозлиться на нее, хочет закричать так сильно, что саднит горло, но не может — что-то внутри мешает.

Терри лишь дышит и наблюдает за тем, как все перед ним рушится, подобно шаткому мосту во время ужасающей бури.

— В тот же миг морок сползает с Охотника, обнажая его истинную суть, — говорит Руби странно медленно и с нажимом, как будто она пробует каждое слово на вкус. — И тогда на горожан смотрит вовсе не благородный юноша, пришедший спасти всех от чудовища…

Она чуть откидывается назад на спинку дивана и медленно улыбается, позволяя мгновениям тишины опуститься всем на плечи.

— … сам оказывается чудовищем, — продолжает она. — Толпа испуганно кричит. Священник поднимает руки и громогласно провозглашает: «Не ты ли убил всех этих честных людей? Не ты ли тот монстр, что держит наш город в страхе?».

Руби на мгновение замолкает, облизывает губы и встречается с Терри взглядом.

— Охотник отчаянно качает головой и в свою защиту говорит: «Нет, это…

И прежде, чем она успевает закончить, прежде чем кто-то успевает даже пошевелиться, Терри вскакивает на ноги — нет, его тело вскакивает на ноги, ведомое отчаянным желанием отсюда выбраться.

Кажется, будто стены сжимаются вокруг. Взгляды давят, оборачиваясь вокруг Терри удушающе тяжелым одеялом, ядовитой змеей, которая еще не решила: укусит она или же нет. Комната странно качается, пока он смотрит на Руби, на ее широко распахнутые и удивленные глаза.

Пока он смотрит на Гилберта и Блейкли, замерших на своих местах. Он не может разобрать их ответные взгляды — все плывет.

— Нет, это… — хрипит Терри, не зная, понимает ли его хоть кто-то, издает ли он хоть человеческие звуки — или это просто вой обезумевшего чудовища. — Волки.

Руби вздрагивает — Нолл вздрагивает тоже и опускает голову.

Терри хочет увидеть его лицо, хочет забраться к нему в голову и узнать: чувствует себя Нолл оправданным или хотя бы чуточку виноватым… Верил ли Нолл хотя бы когда-нибудь в их дружбу, или все те дни рядом на самом деле ничего не стоили?

Терри хочет… вероятно, слишком много.

Руби смотрит на него — Нолл смотрит на свои колени.

Терри моргает, комната продолжает кружиться… Он хочет сказать что-нибудь еще, но горло горит — и он молчит. В груди сжимается странная, глухая боль, кажется, будто что-то давит ему на легкие…

Потому что с него достаточно.

Потому что ему для них уже достаточно — и даже больше. Он покончил с этим всем, с этим глупым рассказом, с этими попытками вести себя так, будто мир не разваливается.

Будто они все не решили, что он — лжец.

А он правда видел? Верно?

Дверь захлопывается за ним — далекий гром, исчезающий за его спиной.

Терри выскакивает на улицу прямо так, в рубашке и брюках, ведомый больше отчаянным и жестоким импульсом, одним только желанием выбраться, чем здравым смыслом.

«Уходи! Прочь!» — мысль бьется в голове набатом, только усиливая боль.

Липкий снег, местами больше похожий на воду, чем на снежинки, мгновенно забивается в ботинки, стоит Терри сделать два шага от двери. Неприятно мокро, но странно отрезвляюще — как оказаться внезапно по колено в воде, хотя только что стоял на пирсе.

Холод обнимает его за плечи — нет, с силой стискивает грубыми, жесткими ладонями, пытаясь задушить тот дикий пожар, что поднимается изнутри, обжигая горло. Они подобны хватке профессора Марлоу, но в этот раз ему неоткуда и некуда возвращаться — он больше не застрял в Инкунабуле.

Он застрял сам в себе.

От резкого порыва ветра перехватывает дыхание, и он глухо закашливается. Ледяные осколки, потому что это больше похоже на замерзший дождь, чем на чистый и мягкий снегопад, царапают щеки, летят в глаза.

Терри на чистом упрямстве шагает вперед, до ближайшей яблони, давно сбросившей с себя и листья, и яблоки — сгнившие плоды, которые не успели убрать, прячутся там, под грязью и мокрым снегом. Ему тоже хочется сейчас оказаться там, даже глубже.

Он останавливается, пытается сделать глубокий вдох и закашливается еще сильнее, чем раньше — холод проникает в самые кости, скользит по горлу, колет язык. В легких что-то неприятно свербит: то ли мороз, то ли собственная невысказанная ярость.

На Руби за ее рассказ.

На Нолла за его молчание.

На Гилберта и Блейкли за их победу.

На себя… за все остальное.

Хорошо… может, если он простынет и не сможет говорить, то всем будет только лучше. И Гилберту, и магистру Букеру, и профессору Марлоу… и даже Блейкли, хотя Терри с ней даже не говорит и говорить не хочет. Даже ему самому станет только лучше: он тогда не сможет выпаливать какие-нибудь глупости, а потом страдать от последствий.

Он не сможет больше лгать.

Хорошо же, да?

— К черту их всех… — хрипит Терри и бессильно бьет по стволу дерева кулаком.

Больно…

Он ударяет снова, сильнее, чувствуя, как кожа на костяшках болезненно царапается о кору, как срывается тонкая корочка со старых царапин. Боль уже не тупая, а острая, проникающая куда-то внутрь.

Одна алая капля падает на снег.

Ему вдруг отчаянно хочется, чтобы вместо равнодушного дерева перед ним оказалось чье-нибудь лицо. Терри даже не знает, чье… может, даже его собственное, потому что он даже на себя смотреть не хочет.

Дерево вздрагивает от очередного удара — звук доходит до него будто сквозь вату, низкий и противный, — и снег с его ветвей обрушивается на Терри плотными комьями холода и до странности знакомой боли, потому что мороз жалит — резко и зло.

Все так отчаянно жалит.

Он отшатывается назад, пытаясь неловкими движениями стряхнуть с себя снег, но только устало закашливается — и сам этот звук болью отдается в его голове. Кажется. будто сами его мысли кипят, но почему-то от холода не становится легче.

Только больнее.

— К черту… — повторяет Терри сквозь кашель.

Нужно вернуться… Он не знает, видел ли кто-то этот его ужасающий позорный момент слабости и глупости, но… ему нужно вернуться. Он даже сам не знает, куда именно… может, в свою комнату.

Руки неприятно дрожат, пальцы жжет — нехорошо. Кровь даже не растекается, а застывает новой коркой.

Ему хочет ударить снова — разбить и ее.

Желтый свет бросается ему под ноги, расчерчивает темноту резкими, острыми как перо тенями.

Кто-то открыл дверь…

Кто-то видел… Кто-то его видит прямо сейчас.

Терри вздрагивает так сильно, что ему приходится опереться на ствол яблони, но не оборачивается, просто не может заставить себя. Нет-нет-нет, он не в состоянии говорить хоть с кем-то сейчас.

Перед глазами все расплывается… Это снег?

— Мистер Рэмси! — зовет его голос.

Знакомый голос Гилберта… Пожалуйста, кто угодно, но только не этот человек. Хоть все Магистры Авалона — но не он…

Терри хочет бежать, не так далеко есть еще один вход, прямо в оранжерею, а оттуда по галерее он может попасть в свою комнату… Но не может, тело ощущается странно чужим и далеким — как будто он все еще наполовину застрял внутри Инкунабуле. Как будто…

Шаги Гилберта, странно неловкие из-за трости, скрипят по снегу.

Когда он успел?

— Убирайся… — хрипит Терри, не оборачиваясь.

Потому что мир перед ним плывет и расползается, точно страницы испорченной Инкунабулы, вовсе не из-за снега.

Внутри все странно сдавливает, так сильно, будто ребра вдруг решили сжать его легкие.

Он не может…

… дышать…

— Ми… Рэмси!

Терри пытается снова сбежать, хотя бы просто отодвинуться, но тело не слушается. Он должен… что он должен? Он поворачивает голову — Гилберт всего в паре шагов от него, и свет от распахнутой двери превращает его в огромную тень с золотистым ореолом.

— Почему ты?! — слова вылетают сами собой. — Почему ты, а не она?

Гилберт останавливается — и Терри отчаянно кашляет, пытаясь собрать разлетающиеся мысли, пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха.

— Почему он не выбрал ее?

Он даже не знает, у кого спрашивает. У Гилберта, у магистра Букера, которого даже тут нет, может, у самого себя…

— Почему… Почему… — он кашляет, кажется, будто чья-то рука сжимает ему горло. —- Почему они все позволилим ей умереть?

Огромная тень Гилберта дрожит — и расплывается. Терри моргает. Он вообще здесь? Ему не показалось?

Он пытается вдохнуть, но лишь глотает ледяной дождь вместе с крошечными острыми снежинками.

— … Рэм… — Голос звучит как сквозь подушку, будто он находится под водой. — Террел!

Чья-то незримая рука словно проливает на мир целую банку чернил — вкрапления белого среди черноты.

Ладонь — когда Гилберту спел подойти? — на его груди так похожа на огонь.

— Террел? — Голос звучит так странно. Так… испуганно. — Терри!

И тогда Терри падает — холод жжет — а потом…

… ничего.