Оглядываясь на Ваню: мои встречи с классической пьесой Чехова на протяжении более 60 лет

Оглядываясь на Ваню: мои встречи с классической пьесой Чехова на протяжении более 60 лет

Какая пьеса Чехова – величайшая? Как правило та, которую посмотрел последней. Но лично для меня – «Дядя Ваня». У нее может не быть симфонического богатства «Трех сестер» или «Вишневого сада». Но она безжалостно препарирует несложившуюся личную жизнь, а из-за упоминания климатического кризиса кажется сегодня еще и самой злободневной из его пьес. Возможно, именно по этим причинам она идет сейчас в двух театральных столицах. Премьера постановки Яна Риксона по новой версии пьесы авторства Конора МакФерсона состоится на этой неделе в лондонском Театре Гарольда Пинтера. Между тем, стоит переплыть канал, и можно застать необыкновенную постановку Стефана Брауншвейга, сыгранную на русском языке с французскими и, в определенные даты, с английскими субтитрами – в «Одеоне» в Париже.

Брауншвейг, поставивший уже все ключевые пьесы Чехова, объясняет, почему его тянет к «Дяде Ване»: он видит, что герои уничтожают друг друга как «мини-экосистему», и это становится символом уничтожения природы. Пьесу играют напротив изогнутой деревянной стены – к сожалению, нынешние забастовки лишили нас возможности увидеть лес, который является частью декорации спектакля, премьера которого состоялась в Москве. Постановка не оставляет в зрителях сомнений об ощутимом отчаянии чеховских персонажей.

Магнетическая Елена Елизаветы Боярской – центральная роль спектакля – одновременно и разрушительна, и разрушена сама. Ее красота гипнотизирует как Ваню, так и озабоченного проблемами окружающей среды доктора Астрова. И все же она прикована узами брака к профессору-подагрику, чье прикосновение порой заставляет ее дрожать от отвращения. Эта Елена – явно женщина на грани нервного срыва.

Но спектакль Брауншвейга с современными костюмами ни на минуту не позволяет нам забыть о том, что личные муки связаны с климатической катастрофой. Посреди сцены стоит большой круглый бассейн, в который периодически ныряют персонажи, чтобы избежать невыносимой жары. В какой-то момент Ваня Евгения Миронова радостно бросается под проливной дождь. Астров Анатолия Белого рассказывает о бедствиях, связанных с вырубкой леса, полностью погрузившись в свой ноутбук и едва замечая скуку Елены. Тем не менее, то, как даже этот страстный эколог оставляет гибнуть свои недавно посаженные деревья из-за внезапно охватившей его эротической одержимости Еленой – признак искусности как постановки, так, конечно, и самого Чехова.

Брауншвейг при этом настолько сосредоточен на разрушении, что мне не хватило некоторой веры Чехова в способность людей к выносливости: знаменитая заключительная речь Сони к Ване, в которой она говорит ему «Мы будем жить», в спектакле омрачена отчаянием. Но в то же время это постановка, в которой метафорическое значение сочетается с психологическими деталями. Я не скоро забуду тот утомленный, обреченный взгляд, которым Соня смотрит на Астрова, когда тот все же выпивает водку, поклявшись ей ранее отказаться от алкоголя. А как много содержит в себе то демонстративное молчаливое пренебрежение, которое пожилая няня, еще помнящая стабильный мир до катастрофы, выказывает в адрес уезжающей Елены. Да, возможно Брауншвейг ухватился лишь за один аспект «Дяди Вани». Но, прогуливаясь теплым не по сезону январским днем по Люксембургским садам, я почувствовал, что он вполне оправданно подчеркивает опасения Чехова по поводу надвигающейся экологической катастрофы.

Российские актеры исполняют Чехова с безудержной эмоциональностью, граничащей с неврастенией. И, несмотря на то, что я этим восхищался, было бы неправильно говорить, что это единственный способ играть Чехова: он подходит для этих актеров в этот момент времени. Когда я вспоминаю о почти двух десятках постановок «Дяди Ваня», которые я видел, меня поражает не только то, как пьеса раскрывает новые значения при каждом просмотре, но и что ее исполнение отражает разные культуры. Как и в случае с Достоевским – там, где другие художники умолкали, он шел до конца – что-то точно такое же по духу проникает и в русского Чехова.

Конечно, имеет место и перекрестное оплодотворение. Парижский «Дядя Ваня» – это случай, когда французский режиссер работает с русскими актерами. Один из моих любимых спектаклей прошлого – поставленный в Риме в 1996 году, а затем показанный на Эдинбургском фестивале –показал, как Петер Штайн работал с преимущественно итальянским составом артистов: немецкая дотошность Штайна прекрасно сочеталась с итальянским непостоянством…

Каждый новый спектакль дает новые озарения. Глядя назад, сквозь мглу веков, я вспоминаю знаменитую постановку Лоуренса Оливье, которая игралась на первых фестивальных сезонах в Чичестере в 1962-63 годах, а после стала частью репертуара Национального театра. Ее все еще можно найти на DVD, и, недавно пересмотрев ее, я был поражен пониманием Оливье физических и психологических деталей. Это видно в жалкой благодарности Вани в исполнении Майкла Редгрейва за прощальный поцелуй Елены в лоб и в том, как Астров в исполнении самого Оливье незаметно посматривает на себя в зеркало, рассказывая о проблеме вымирания лесов: его страсть к экологии внезапно оказалась продолжением сексуального тщеславия. Но это было до того, как мы все остро осознали климатическую катастрофу. Сегодня пьеса Чехова, нарушившая столь многие правила драмы, приобретает новый резонанс.

Источник: Майкл Биллингтон, The Guardian, 20 января 2020