Деньги - как гости

Однажды кто-то сказал: «Деньги — гости: то нет, то горсти». И был этот «кто-то», должно быть, очень умён, а может, знал он историю одного молодого графа, что взлетел так высоко, что от падения своего больше не оправился.

Родился он в графской семье, в огромном поместье: и спален дюжина, и коридоры просторны, и в саду пруд поместился. Но хорошо всё было лишь на словах. Поместье давно заросло дикой травой, которую некому было косить, некому было ровнять и некогда идеальную изгородь, тянущуюся вдоль кованых ворот, и теперь ветки разлезались во все стороны, обвивали чугунные прутья, и цветы росли на них дикого розового цвета. Некому было очищать и пруд, а потому тот медленно затухал, обращаясь болотцем, и по вечерам пел в нём сводный ход лягушек и кузнечиков.

Бордовые стены поместья потрескались, лепнина посерела, налипли на неё прошлогодние листья, забились они в рамы, и толстым слоем чёрная грязь легла на лестницы и подоконники. И всё равно на террасе стояли два плетёных стула и чайный столик. Мало кто на них теперь сидел, и виделись они скорее призраками давно ушедшей эпохи, чем уютным дополнением пейзажа.

Внутри, сразу как входишь в широкие деревянные двери с облупливающейся краской, тебя встречает запустение: оно льнёт к потускневшим обоям, дышит пылью, плесенью и холодом. В коридорах всё ещё висели картины, блестела на них краска, и старинные вазы тоже были чисты, как прежде. Их ценили — но тоже так, как ценят прошлое, далёкое и безвозвратное. Как ценила графиня свои украшения и платья, напоминающие ей о молодости и создающие иллюзию, будто прежние лоск и богатство всё ещё окружают её, пусть юбки и были застираны до дыр, пусть ленты распустились, а с броши отлетело несколько гранатовых камней.

Графиня ходила по дому такая же прямая и гордая, как прежде. Сын помнил её хорошо во времена, когда ковры ещё не истёрлись, а все птицы не улетели с гобеленовых обивок кресел и диванов.

Всё изменилось, когда отец проигрался и влез в такие долги, что деньги разлетелись в считаные дни, а репутация его так и не смогла оправиться от столь позорного удара.

Гости исчезли вместе с деньгами. Перестало поместье встречать дилижансы у своих ворот, перестала в выходные играть музыка, перестали зажигаться огни в саду. А позже перестали и слуги сновать туда-сюда по дому, исполняя указания графини. Единственным живым местом в огромном замершем поместье осталась кухня, в которой последняя повариха каждый день стряпала что-то новое по велению своей фантазии. Но даже блюда эти что-то потеряли.

Тогда молодой граф будто очнулся и понял для себя важную вещь: он должен всё вернуть. И деньги, и гостей.

Некому было помочь ему: отец не мог оправиться от горя и позора, а мать жила иллюзией о прежней жизни. И он решил пойти на хитрость.

Давно ходили легенды о старце-карлике, что приходит раз в год и одаривает любого, кто поможет ему на пути. Есть у карлика волшебная сума, в которой, по легендам, несметные богатства скрыты. Сам он их не использует — бережёт, а когда нужда великая приходит к кому-то — обязательно помогает, если человек тот добр, чист душой, а желание его бескорыстное.

Выведал молодой граф, когда этот карлик к ним заглянет: каждый год происходило это на излёте лета и каждый раз — в одном и том де месте, у ручья в ближайшем лесу. Выследил там граф карлика и притаился за деревом, наблюдает. Сел карлик на берегу, сапоги снял с дороги ноги остудить, а суму свою в сторону отставил. Сидит, песенку насвистывает, покачивается.

Вышел к нему молодой человек, вздыхая, глаза опустив и руки сложив за спиной.

— Здравствуй, — говорит, — путник. Куда путь держишь?

— Далеко чай, — ответил карлик. — А ты, молодой человек?

— Гуляю я здесь, дом мой недалеко.

— А грустишь почём?

— Да не важно, господин. Часто гуляю я в думах грустных. О том думаю, как семья моя обеднела. Даже китель новый для службы не купить. И матери подарок не сделать.

Задумался карлик, осмотрел юношу и протянул ему немного золотых монет.

— Держи, — говорит, — сделай матери подарок.

Отблагодарил граф карлика и ушёл. Купил матери новую брошь взамен старой, которую пришлось заложить. Новая брошь снова сверкала гранатами, но теперь была целая и современная, и радовалась графиня, и гордился сыном отец.

Но было счастье недолгим: умер отец, и всё оставшееся состояние их, всё, что удалось выручить с картин и ваз и даже со столика с веранды, — всё ушло на похороны.

Жалования военного едва хватало на дом, еду и кухарку.

На следующий год решился молодой граф просить у карлика снова. Пришёл он в том же мундире, такой же невесёлый.

— Как мать твоя? — спросил карлик, указывая на место рядом с собой.

— Мать в трауре. Отец умер. Больше денег у нас нет. Всё на похороны ушло. Только кухарка с нами до сих пор и остаётся.

Карлик ещё подумал и дал молодому графу ещё денег, а вместе с ними рубин величиной с карликову ладонь. Солнце летнее играло в её гранях, и рассыпал он красные искры по свежей траве.

— Но, — сказал карлик, — обращайся с ним умнее. Не прогуляй, не растрать. Вложи в дело важное — и не будешь больше нуждаться.

И ушёл граф домой. Отдал деньги кухарке, велел лучших продуктов купить, закатить пир на них троих — чтобы мать порадовать, а сам тоже в город поехал: продавать рубин. Во все глаза глядел на него скупщик в ломбарде, проверял рубин всеми возможными инструментами и заклинаниями, чесал лысеющую макушку, но не мог не признать: камень настоящий и стоит целое состояние! Сделал он выписку с зачарованной печатью и велел на следующий день возвращаться за всей суммой разом.

Гордый и радостный приехал граф домой и матери всё рассказал. Та раскрыла рот, вся приосанилась и впервые со смерти мужа просветлело её лицо, зажглась на нём искренняя надежда, а перед глазами полетели притягательные и, казалось, давно забытые картины былой роскоши и довольства. Да и сам молодой граф вспоминал это. Как призраки солнечного беззаботного детства являлись ему воспоминания об ухоженному саде, о весёлых играх и смехе, которых не знали эти заросшие сорняками лужайки. И захотелось ему вдохнуть снова запах скошенной травы, ароматы кустов жасмина, что некогда окружали таинственную мраморную беседку, и жарящегося на углях барбекю. Захотелось услышать знакомые мелодии, что на скрипках и арфах играли бы приглашённые музыканты. Захотелось, чтобы опять в фонтанах журчала вода, а со ступенек, скамеек и подоконников навеки стёрлась облепившая их многолетняя грязь.

С этими мыслями поехал он в город, где забрал деньги. Тяжела оказалась ноша. Ещё тяжелее оказалось отогнать от себя мечтательный туман. «Нужно думать о деле!» — твердил он себе, поминая слова карлика, но чем ближе подъезжал к дому, чем виднее был бедный неухоженный сад, тем сильнее становилось убеждение: ничего страшного не случится, если он потратит толику этого состояния на то, чтобы привести поместье в порядок.

Так он и сделал.

И, будто почувствовав это, один из его знакомых написал ему письмо, расспрашивая о том, как идут дела. Граф признался, что дела хороши, как никогда не были. Он восстановил поместье, матушка его нарадоваться не может, а сам он в раздумьях, чем заняться в жизни, какое важное дело может он сделать.

«Отличная новость! — радовался в следующем письме знакомый. — Не было ли у тебя в планах отметить возрождение поместья?»

Теперь и эта мысль перестала давать молодому графу покоя. И по ночам ему снилось детство, и днём, во вновь посветлевших коридорах чудились люди, отдалённо знакомые, которых хотелось бы узнать поближе.

— Я устрою большой приём, — заявил он матери на завтраке. — И приглашу всех, кого только смогу. Уверен, это поможет мне в делах. Я смогу завести нужные связи и постепенно смогу очистить наше имя от проступка отца. Прошло уже много лет, всё обязательно получится.

И закатил он огромный приём: с пиром, пышнее какого не видало поместье, с десятками гостей, одетых в лучшие наряды, с шикарным балом, озарившим давно разочаровавшийся в жизни большой зал. Звенели бокалы, пузырились в них напитки, сверкая от отблесков свечец; пузырился и смех, разливались реками речи. Довольные, благодарные и благосклонные гости хвалили молодого графа.

«Ай какой приём устроил! Далеко пойдёт!»

«Больше бы таких балов, граф. Давно в нашем городе таких не было».

И радовался молодой граф, и думать теперь мог только о том, как бы не ударить в грязь лицом, как бы дать гостям его то, чего они так хотели, то, чем были так довольны. Глядишь — и они помогут ему.

И так пролетела осень, в балах и раздумьях, в обещаниях помочь и вопросах, а нельзя ли купить где-то вино получше. «Вот в винодельне Х такое делают, закачаешься! Да, дороговато несколько, зато вкус!»

Пока золотились листья, жизнь взлетала вверх. Все его любили, все были довольны. Девушки хотели выйти за него, устроителя лучших приёмов замуж, и он собирался свататься к одной из лучших красавиц.

Но холода обрушились на молодого графа с осознанием, что денег у него остаётся горсть. Последний, новогодний, приём уже организован, гости приглашены, всё куплено, но стоит ему пройти, как ему не на что будет удивлять и развлекать своих гостей, а те жаждали лишь больше и лучше.

Золотой листопад и россыпи комплиментов закружили его в своём танце настолько, что забылись слова карлика, и дело своё граф не нашёл. Деньги он вложил — но не в то, во что нужно было, и теперь не знал, что ему делать.

На последнем приёме он долго расспрашивал всех, кто мог бы дать ему место у себя. Может, секретарём, или посыльным, или любым другим работником, и подозрения стали зарождаться у богатых высокопоставленных гостей.

— Ой, какой-то у вас диван твёрдый, — сказала капризно та, на ком он собирался жениться. — И смотрите-ка, служанка плохо пыль на камне протёрла.

Отец её покачал головой с сомнением…

…К весне поместье снова заросло. Снова ушли из него слуги, исчезали они, как призраки, один за другим. Сначала за ненадобностью уволили дворецкого. Затем сократили горничных, ведь гостевые спальни никто не занимал. Повара тоже уходили: некому было готовить, а с блюдами для двоих господ прекрасно справлялась одна старая и верная.

— Ох уж эти деньги, — бормотала она порой, — точно гости: то нет совсем, то горсти! А потом снова… Ох, что же делается? Что же делается?..

Дом ещё помнил ту яркую вспышку шика и роскоши. Новые ковры и обои не успели потерять цвета, не вытерлась ещё мебель, не потрескались лак и краска, но старый мудрый дом знал: скоро всё это ждёт новый виток забвения и запустения. Снова покроются пылью и грязью мраморные ступеньки, снова закоптятся стёкла, и толстый слой пыли покроет крышки чуланов. Снова начнёт графиня ходить по коридорам в одиночестве, касаясь углов и косяков дверей, пытаясь разобраться, были ли те три месяца обманом памяти или то была шутка судьбы, позволившей ей снова глотнуть знакомой жизни — но лишь на миг, чтобы снова жестоко отобрать.

Пока графиня крепилась, уверяла себя, что это временно, что придумает её сын что-то новое. У неё ведь такой чудесный сын!..

Но молодой граф ничего не мог придумать. Лежал он в апатии без работы, без службы, даже пить не мог — не на что было. Все бутылки вина, закупленного для приёмов, на приёмах же и распивались, ни капли не оставалось.

Он обрюзг, оброс. Одежда его вся свалялась, примялась, и некому было привести её в порядок. Когда пришло лето, он наконец смог подняться и обнаружил, что коридоры поместья опустели — мать продала купленные им картины и статуэтки, чтобы жить, пока он оправлялся от падения. Тогда решил он, полный отчаяния, вернуться к ручью и ждать карлика.

И тот не подвёл, пришёл, как и в прошлые годы. Так же сел, сунул босые ноги в поток и завёл ту же самую свистящую мелодию, которой вторили все птицы в роще.

Вышел к нему молодой граф, сел рядом и уставился в ручей глазами пустыми и опухшими.

— Что же опять у тебя случилось? — спросил его карлик, отставляя суму подальше.

И рассказал ему молодой граф всё, что произошло за год. И о взлёте своём, и о сокрушительном падении, и в слезах умолял дать ещё шанс, ещё немного денег, чтобы исправить ситуацию. Он клялся, что всё осознал. Валялся в ногах. Обещал отдать всё, что только карлик спросит. Но был тот непреклонен.

— Шанс я тебе дал, — говорил он спокойно. — И средства дал. И совет дал. Не послушал ты меня, так теперь сам думай, как из сложившейся ситуации выбираться. Чай, гости твои помогут тебе. Ведь деньги, они как гости, то их нет, то горсти. И так же, как гости, они привередливы: не ублажишь раз — больше и не будет. Вот и проси теперь, ублажай. А я, увы, не помогу больше.

И исчез карлик, будто не было, и сума его исчезла, и сапоги. И остался молодой граф один у лесного ручья, без надежды на будущее и без представления, что делать дальше.

Не вышел больше молодой граф из того леса. Нашли его через два дня на том же месте, голову его огибал смышлёный ручей, не пожелавший мириться с преградой, птицы слетались к нему на спину. Хоронить его было не на что, и осталось стоять только простое деревянное надгробье во дворе рядом с мраморной беседкой.

В доме графиня жила до самой своей смерти, и до сих пор он стоит заброшенный, заросший. Облупилась его яркая краска, прохудилась крыша, время и шторма выбили окна, почти сорвали с петель двери. Но скрипучая калитка всё ещё пропускает зевак внутрь, и говорят, что по просторным серым коридорам по прежнему бродит призрак пытающейся найти осколки прошлого графини, а у ручья каждый год в конце лета появляется старик-карлик, и порой кто-то даже осмеливается просить его о помощи.