ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ СТОЛЕТИЕ Ч.2
Важность конструктивизма для художественного процесса
Так получилось, что до XX века Россия, несмотря на огромные достоинства своей архитектуры, все же не являлась признанным центром формирования принципиально нового стиля, который бы преодолевал рамки сугубо национальной культуры и диктовал бы правила игры на мировой сцене. Способность породить такой стиль вообще встречается столь редко, что может служить поводом для национальной гордости в любой стране, которой подобное удается.
Несомненно, что сто лет назад наша страна в первый и последний раз стала центром для глобального направления, породившего ряд признанных мировых шедевров. И именно это направление сейчас, к концу первой трети XXI века, в эпоху дефицита свежих идей, служит источником новых творческих импульсов, а сохранившиеся и не понятые в свое время постройки смотрятся смело и актуально, как и наследие модернизма в целом.
Безусловно, конструктивизм — это стиль прежде всего утопический. И поэтому это стиль в подавляющем большинстве не только не оцененных, но и просто нереализованных проектов. Не реализованных не в последнюю очередь потому, что смелость архитектурных решений далеко не всегда отвечала реалиям техники и экономики тех лет.
Новых, конструктивистских, городов не получилось. Москве суждено было стать сталинской. Многое не успели возвести, а на возведенном попросту сэкономили, в результате чего здания обветшали раньше времени, тем более, что их содержанием годами никто не занимался. Да, смелые идеи требуют экономического процветания и заботы — их конструктивизму не хватило. Но есть надежда, что он может получить их теперь, когда в его ценности никто уже не сомневается.
Истинная сила конструктивизма была в его влиянии. Конструктивизм — один из ключевых стилей, определивших образную модель архитектуры второй половины ХХ века и далее. Так, он непосредственно повлиял на все направления архитектуры и дизайна 1930-1960-х годов, объединяемых общим понятием «интернациональный стиль». В него входят работы практически всех классиков модернизма, будь то Ле Корбюзье с его «жилыми единицами» или эстет-мастер геометрических объемов Мис ван дер Роэ. Конструктивистскими идеями продолжают вдохновляться и суперзвезды современной архитектуры, в эстетике которых можно увидеть множество черт, взятых ими у предшественников вековой давности: минимализм, белый цвет и биоморфизм у Захи Хадид, живущие собственной жизнью бетонные объемы Тадао Андо или свободная игра объемами и плоскостями в небоскребах бюро Herzog and de Meuron.
Несколько знаменитых примеров русского конструктивизма
Башня Татлина
Такая же визитная карточкой для конструктивизма, как «Черный квадрат» Малевича для русского авангарда. Проектировалась как грандиозное четырехсотметровое сооружение, в котором разместятся главные учреждения всемирного государства будущего.
Несущая конструкция в виде металлической спирали была вынесена наружу как рама, внутри которой один над другим подвешивались собственно функциональные остекленные объемы: куб, пирамида, цилиндр и полусфера, каждый из которых еще и вращался с разной скоростью — от одного оборота в год в нижней части до ежедневных оборотов в верхней.
Кубообразное помещение было залом для конференций и съездов Интернационала. В пирамиде должны были находиться административно-исполнительные органы. Верхний цилиндр был предназначен для информационного центра.
Едва ли реализуемое даже в наши дни творение Татлина вдохновило всех без исключения архитекторов на самые смелые фантазии.
Дипломный проект Института библиотековедения им. Ленина
Не похожая даже отдаленно ни на что, существовавшее прежде в архитектуре, работа 25-летнего выпускника ВХУТЕМАСа Ивана Леонидова обошла выставки и обложки архитектурных журналов и приобрела мировую известность в профессиональной среде.
Воображаемый Институт библиотековедения в версии молодого архитектора больше всего напоминает супрематическую абстракцию Малевича в объеме — это комплекс (или инсталляция?) из кругов, линий, вытянутого прямоугольника, «левитирующего» шара и сетки тросов, соединяющих все объемы воедино.
Шарообразный объём аудитории на 4000 человек, поднятый над землей на одной опорной точке с ажурными металлическими конструкциями. Вертикальный параллелепипед книгохранилища. Корпуса лабораторий и кабинетов для научной работы уходят в трёх направлениях от центра по взаимно пересекающимся осям. Предполагалось, что книги должны подаваться читателю и возвращаться в книгохранилище по горизонтальным и вертикальным конвейерам.
Конечно, проект не был реализован. Но именно он предвосхитил пути развития прогрессивной архитектуры XX века, оказав прямое влияние на многие постройки, например, правительственного центра в Бразилиа, построенного Оскаром Нимейером в 1960-м.
Здание Госпрома
Главный пример гигантомании в «представительской» архитектуре, воплощенной средствами конструктивизма. Громада из монолитного железобетона раскинулась на девять подъездов во всю центральную площадь Харькова. Высота здания с учетом телевышки - 108 метров, а общая площадь одних только окон — свыше пятидесяти тысяч квадратных метров. Здание предназначалось для советской управленческой элиты. Здесь также размещались всяческие наркоматы, главки, управления и департаменты.
Здание — еще и памятник колоссальному труду. Его возвели менее чем за три года, на стройке работало до пятнадцати тысяч человек, техники не хватало, использовать приходилось телеги и лопаты.
Восстановленный после разрушений второй мировой войны, Дом государственной промышленности всегда выполнял различные деловые функции. Поэтому и сохранился достаточно хорошо, что для конструктивизма большая редкость.
Дом наркомфина (Москва, архитектор Моисей Гинзбург, 1928-1930)
Здание — символ русского конструктивизма, на наших глазах возрожденное из абсолютного небытия. Изначально предназначалось для сотрудников Народного комиссариата финансов (аналог министерства финансов) с отдельным помещением для наркома наверху.
Автор проекта, Моисей Гинзбург, считал его зданием переходного типа от «буржуазного» дома к «социалистической коммуне», где все живут вместе и не существует частной собственности. Дом мыслился как механизм обустройства нового быта для новых советских людей. В нем есть все для жизни: от столовой и библиотеки до прачечной и гаража. Разумеется, общих.
Замысел дома как «машины для жилья» был сколь безупречен, столь же и утопичен. Довольно быстро оказалось, что к тесному совместному проживанию советская номенклатура не готова. К тому же, большую часть населявшей дом партийной элиты расстреляли в течение 30-х. Дом превратился в обычную коммуналку со всем вытекающим, и пребывал ею вплоть до последних лет без единого капитального ремонта.
А в это же самое время прогрессивные архитектурно-планировочные идеи вкупе со стратегией нового жизнеобустройства нашли более благодатную почву. Разработанная Ле Корбюзье концепция дома - «жилой единицы», блестяще реализованная в Марселе и нескольких других европейских городах в 1950-е, очень уж напоминает Дом Наркомфина. По слухам, его чертежи впоследствии нашлись в архиве великого французского архитектора.
В итоге судьба оказалась благосклонна к многострадальному Дому — на его полное восстановление нашлись средства, а проект возглавил внук автора Алексей Гинзбург. Ветхая коммуналка превратилась в ультрасовременное лакшери-жилье с двухуровневыми квартирами премиум-класса. Бывшее жилище наркома на крыше — первый советский «пентхаус» - стало настоящим пентхаусом. Сейчас цена квадратного метра в Доме Наркомфина — не меньше миллиона рублей. Но, что куда важнее, памятник стал выглядеть так, как и задумывался: белоснежным и изящным, похожим на космический корабль, наполовину прозрачный, благодаря обилию стеклянных перекрытий.
Белая башня в районе Уралмаш
Екатеринбург знаменит наибольшим в мире количеством сохранившихся конструктивистских памятников. Их здесь около полутора сотен. Пожалуй, это единственный город, в котором этому стилю удалось хоть как-то «обжиться», составив улицы и даже почти районы. Но небольшую водонапорную башню на окраине Уралмаша точно не спутать ни с чем. Эта конструктивистская жемчужина, как никакая другая постройка, вызывает ассоциации с инопланетным творчеством, которое никак не могло прийти в голову жителю Земли почти столетие назад.
«Как житель Уралмаша, я с детства помню, что когда подъезжаешь к Екатеринбургу, первое, что видишь — эту башню. Тогда еще вокруг нее не было торговых центров и автосервисов, как сейчас, не было рекламы. Башня стояла заброшенная и грязно-серая. Мне она всегда казалась чем-то совершенно фантастическим, таким космическим кораблем, который приземлился на трассе между городом и лесом, а потом его пилоты исчезли и бросили на Земле».
Владимир Селезнев, современный художник, житель Екатеринбурга
Меж тем, форма водонапорной башни, задуманная 24-летним Моисеем Рейшером, «всего лишь» всецело вытекала из её функции и задач — снабжать водой весь район Уралмаша. Она стала первой железобетонной конструкцией на всём Урале, а её бак для воды был на тот момент крупнейшим в мире.
После того, как в середине 1960-х Башня вышла из эксплуатации, она начала постепенно приходить в упадок, но при этом приобрела свою фирменную мрачную ауру чего-то брошенного и глубоко нечеловеческого, усиленную к тому же, криминально-депрессивным духом города и района в 90-е.
В последнее десятилетие энтузиасты-архитекторы пытаются вдохнуть в памятник новую жизнь — внутри организован музей, проводятся экскурсии.
Были ли в конструктивистских зданиях удобство и красота? Зачем нам это сейчас?
Архитектура конструктивизма изначально была устремлена в будущее. И она действительно на столетие опередила свое время. Мы выросли среди этих обветшавших следов иных цивилизаций, бетонных башен альтернативных миров, многие из которых после реконструкции смотрятся ультрасовременно.
Конечно, жить и работать в них было далеко не всегда удобно. Например, из-за огромных застекленных оконных массивов летом в помещении становилось очень жарко, а зимой — холодно. Часто можно услышать и о повышенной пожароопасности этих сооружений.
Но есть в конструктивизме сложно объяснимое обаяние — сейчас его памятники воспринимаются как нечто несравненно, несопоставимо большее, чем просто здания, построенные для каких-то производственных функций или новшеств социального конструирования.
Все утопические декларации советской власти ушли в прошлое, от них не осталось ни пафоса, ни содержания. Но остались эти стены, объемы, линии и поверхности, которые дышат духом будущего намного сильнее и убедительнее, чем орды заполонивших наши города стеклянных коробок, архаизирующихся еще до момента сдачи.
Эти памятники говорят нам о силе человеческой веры в прогресс, развитие и достижение целей. Как и модернистское наследие в целом, они свидетельствуют о подлинно возвышенном — о способности архитектуры опережать время, говорят о полете мысли, о том, что будущее возможно, что оно в принципе есть. Здесь, рядом, на наших улицах.