Татьяна Шах-Азизова о Ю.П. Киселёве

14 февраля — день рождения Юрия Петровича Киселёва.

Публикуем воспоминания театрального критика Татьяны Шах-Азизовой о Мастере (из книги Валерия Прозорова "Обычай мудрости храня...")

«С Юрием Петровичем Киселевым я познакомилась довольно поздно, в конце 1970-х годов, хотя, конечно, знала о нем гораздо раньше и не раз видела его в кругу тюзовских коллег моего отца. Личное же знакомство состоялось во время гастролей тюза в Москве, и первым впечатлением была строгость: строгие глаза; дистанция, не допускавшая фамильярности; весомость каждого слова и жеста. Это не отвечало привычному образу «детского человека» – тюзовцы чаще бывали непосредственными, импульсивными, «игровыми».

Вместе с тем театр Киселева был по-настоящему детским, в чем тогда же довелось убедиться. Возникла неувязка, загадка, которую я с тех пор и разгадывала…

Объяснений рождалось много. Самое устойчивое: строгость – это своего рода панцирь, броня внутренне страстного человека. Внутри же сжатая пружина, которая, внезапно распрямившись, может дать взрыв.

И еще там, внутри, - концентрация, сгусток воли, которая нужна хозяину сложного дела. Непросто ведь в течение нескольких десятилетий держать в порядке свой театр, к тому же еще и детский, да еще и в провинции. И еще броня нужна для защиты.

Ситуация защиты, даже борьбы неизбежна для убежденного тюзовца, особенно в послевоенное время, когда на детский театр обрушился мощный поток скептицизма. Сначала скептически отнеслись к исконной «брянцевской» модели тюза как устаревшей. Потом – к самому тюзу как к отжившей форме театра. Киселев этого принять не мог – и не принял, и противостоял тому словом и делом.

В эпоху крутых перемен, театрального многоцветья, жадного стремления к новизне Саратовский тюз и его лидер сохраняли твердую программную традиционность… Эту веру в тюзовских кругах разделяли далеко не все, но постоянство, несуетность, спокойное достоинство Киселева не могли не внушать уважения. Не все ему удавалось, но удачи, ставшие победами, придавали его позиции особый вес и смысл….

А время шло и требовало от Киселева все большего мужества, все более крепкой брони. В годы перестройки и постперестройки, когда прежние ценности смахивались легко, порой и бездумно, не всегда заменялись новыми, когда страна, по горькому выражению другого тюзовского лидера, отвернулась от своих детей, человек со взглядами Киселева мог замкнуться, уйти от дел. Этого не случилось. Свой театр он вел по-прежнему твердой рукой…

От чего-то Киселев отошел, уступив место новым людям театра, но в стороне не остался. Он был непременным, необходимым и деятельным участником чуть ли не всех тюзовских сборищ, конференций и фестивалей, даже такой молодежной вольницы, как МИНИФЕСТ в Ростове-на-Дону.

Сдержанный, более прежнего отстраненный, отнюдь не стремившийся доказать свою молодость духа, он не был внутренне безучастным. Все интересовало его, волновало, что-то и возмущало – словом, рождало живую реакцию, которая притягивала к нему, также как и его справедливость, трезвость, опыт – умение вести любое дело: от разбора спектакля до праздничных приветствий или до арбитража в каком-либо трудном случае.

Молодые чувствовали это и тянулись к нему, что так редко и ценно в нынешнем круге неиерархического общения; тянулись как к мастеру, коллеге, товарищу, и строгость его их обмануть и удержать не могла, разве что ставила препоны для панибратства.

Но мне казалось, что теперь за строгостью таилась и грусть. То ли оттого, что время не слишком радовало его. То ли от предчувствия, что собственного времени у него осталось немного…»