Кого судить, когда игра закончена

В «Игре» театра «МиК» зрителю предлагают опасно простую сделку: можно получить всё, чего хочется, – нужно только вовремя остановиться. На сцене семь игроков погружаются в собственные мечты, а их желания постепенно превращаются в ловушки.

Художница становится собственной скульптурой, жаждущий золота оказывается его пленником, парфюмер перестаёт слышать мир, погружаясь в ароматы, а сплетница открывает двери, за которыми лучше было бы не подслушивать.

Но самое интересное начинается тогда, когда спектакль заканчивает играть за своих героев и предлагает сыграть зрителю самому. «Игра» – новый проект создателей пластического фэшн-триллера «Синяя Борода». Здесь так же важны движение, костюм и визуальная метафора, а драматургия во многом строится не на психологическом реализме, а на образах. Однако в «Игре» к этому языку добавляются живой вокал и драматические сцены.

На сцене работают артисты мюзиклов, среди которых Румия Ниязова, Елена Каяджи и Александр Муравицкий в роли Хозяина Игры. В результате спектакль оказывается на пересечении сразу нескольких жанров – мюзикла, пластического театра, fashion-show и иммерсивной притчи.

И именно пластическая составляющая становится его наиболее убедительным языком. Каждая новая игра – самостоятельный номер, посвящённый очередной человеческой слабости. Здесь пороки не просто проговариваются, а обретают физическую форму. Они становятся танцем, музыкой, костюмом, светом.

Художница растворяется в собственном идеальном мире, алчность материализуется в золоте, игра тщеславия превращается в шахматную партию с самим Хозяином. Образ парфюмера можно прочитать как историю зависимости: за эстетикой запахов постепенно проступает невозможность остановиться, пока удовольствие не становится сильнее самого человека.

Отдельной и, пожалуй, самой двусмысленной историей становится игра пары, которую можно прочитать как аллегорию страсти. Девушка почти находит выход: она смотрит в зеркало, которое обнажает душу, и оказывается способна увидеть себя. Но её спутник остаётся в Игре. Интересно, что это единственный персонаж, которому после проигрыша удаётся сбежать и даже выстрелить в Хозяина. Но в конечном счёте он сам превращается в пса.

В образе есть почти гротескная буквальность: страсть, которая обещала свободу, заканчивается полной потерей человеческого облика. Хореография в «Игре» не иллюстрирует происходящее – она рассказывает его. Именно поэтому самые сильные моменты спектакля возникают тогда, когда текст почти отступает, уступая место телу. Мощные ансамблевые сцены сменяются дуэтами и сольными эпизодами, меняются ритм и эмоциональная температура, и каждый номер обладает собственной визуальной логикой.

Не менее важны костюмы. Райские птицы, хтонические чудовища, таинственные красные фигуры – всё это выглядит не как декоративное сопровождение, а как продолжение персонажей. Персонаж в игре буквально становится своим желанием. Сцена оказывается пространством, где внутренняя слабость обретает внешний облик. При этом у «Игры» есть заметное ограничение: её герои почти всегда остаются внутри собственной аллегории.

Художница – скульптуры, алчный герой – золото, сплетница — ключи от закрытых дверей, тщеславный игрок — партия в шахматы. Мы легко считываем, что ими движет, но значительно меньше узнаём о том, почему они стали такими. С психологической точки зрения персонажи намеренно одноплановы. Но вряд ли это случайный просчёт. «Игра» не ставит перед собой задачу рассказать о семи сложных людях с противоречивой мотивацией. Это притча, которой человеческая слабость нужна, прежде всего, как выразительный знак.

Спектакль не столько исследует пороки, сколько делает их видимыми. И именно поэтому особняком среди остальных стоит Хозяин Игры. В отличие от своих гостей, он не просто олицетворяет очередную слабость. Он сам когда-то был игроком – и проиграл собственной страсти к азарту. В каком-то смысле теперь он бесконечно разыгрывает одну и ту же партию, ожидая человека, который сможет сделать то, чего не смог он сам. У Хозяина есть правило: он никого не убивает. Он только позволяет игрокам погрузиться в собственные желания настолько глубоко, чтобы те сами перестали принадлежать себе. От этого его образ становится интереснее традиционного «злодея».

Он одновременно провокатор, судья и наблюдатель за человеческой природой. Ему хочется увидеть победителя – человека, который сумеет вовремя остановиться. Возможно, именно поэтому его интересуют не столько поражения других игроков, сколько возможность однажды доказать самому себе, что из Игры вообще существует выход. Эта тема особенно ясно раскрывается в образе Зеркала – помощницы Хозяина. Когда-то она была красивой девушкой, в которую влюблялись окружающие. После собственной Игры она лишилась лица и теперь лишь отражает внутренние качества других людей. Но важнее другое: Хозяин разрешает ей уйти. У неё есть возможность освободиться, однако она остаётся с ним. Так постепенно становится понятно, что Игры существуют не только потому, что Хозяин заманивает в них людей. Люди сами соглашаются продолжать.

А Надежда, противопоставленная Зеркалу, оказывается нужна прежде всего самому Хозяину. Если Зеркало – отражение человеческой природы, то Надежда – возможность поверить, что человек способен эту природу преодолеть. И именно здесь спектакль делает свой самый сильный драматургический ход. После первого акта выбирать приходится уже не персонажам. Выбирать приходится зрителям. Красная бусина означает справедливость: те, кто не справился со своими слабостями, должны понести наказание. Белая – милосердие: им следует простить и отпустить. До этого момента у зрителя есть безопасная позиция наблюдателя. Можно смотреть на чужие желания со стороны, ужасаться последствиям и довольно легко выносить приговор. Но когда в руках оказывается бусина, спектакль меняет перспективу.

Теперь нужно решить не то, что сделать с персонажем, а то, как мы вообще относимся к человеческой слабости. Я выбрала милосердие. И во многом потому, что в некоторых героях оказалось слишком легко узнать себя. Не буквально – скорее на уровне тех качеств, которые в каждом человеке существуют в меньшей или большей степени. Желание знать, быть замеченной, получить больше, чем уже есть. В этот момент белая бусина перестаёт быть просто голосом за «хороший» финал. Она становится признанием собственной несовершенности. Прощая персонажа, зритель в каком-то смысле прощает и ту часть себя, которую обычно предпочитает не замечать. В этом и заключается самая интересная идея «Игры»: до самого конца она заставляет нас наблюдать за чужими пороками, а затем внезапно предлагает посмотреть в зеркало.

При этом интерактивность «Игры» не заканчивается голосованием. Зрителю предлагают буквально войти в созданный спектаклем мир: до и после представления можно фотографироваться с артистами в костюмах, а после финала – оказаться в пространстве рабочего стола Хозяина. Этот ход продолжает главную идею постановки: граница между сценой и залом здесь всё время остаётся подвижной. В конечном счёте «Игра» оказывается спектаклем не столько о наказании за пороки, сколько о праве человека на ошибку. Её персонажи действительно слишком схематичны, чтобы стать полноценными психологическими портретами. Но, возможно, именно эта условность позволяет постановке работать как современной притче. Нам не предлагают понять каждого героя до конца – нам предлагают узнать в нём определённое человеческое качество. А потом решить, заслуживает ли оно приговора. Красная или белая бусина – простой выбор только до тех пор, пока речь идёт о чужом человеке. Когда же начинаешь видеть в персонаже себя, выбор становится гораздо сложнее.

Хозяин Игры ждёт того, кто сумеет остановиться. А зритель выходит из зала с более неприятным вопросом: умеем ли мы быть милосердными к другим, когда понимаем, насколько легко самим оказаться в Игре?

Лилия Мартыненко

фото - Святослав Буньков