Знаменосица — 2012

Мозг зудит, бунтует, торопится,
Чует - время уходит к чертям.
Чьи-то возгласы над переносицей
Не дают уснуть по ночам.

Второй текст:

Напиши про октябрь, про бомбежку по крыше дождем,
Про ревущий ветер, застрявший в твоей трубе,
Все равно, у тебя получается ни о чем,
Все равно опять получается полный бред.

Напиши про войну, чтобы било набатным звоном,
Оживляй персонажей портретами и речами,
Все равно, все опять сведется в четыре слова:

Я по тебе скучаю.

Третий текст:

Проясним ситуацию - взорваны ли мосты?
Есть прохожий - Я, террористом представлен Ты.
Между нами, вокруг и всюду снуют Они.
Для отвода глаз, а вообще - мы всегда одни.
Ты заложишь бомбу, а я заложу друзей
Это будет одновременно, в один из дней,
Что отмечены чем-то в небесном календаре.
Но исход неизвестен, поэтому что ж, смелей.
Мы довольно долго того поджидали дня.
Изводили других, ожиданьем себя пьяня.
Говорили друг с другом, впотьмах попивая чай.
Атмосфера пленяла, заразная, как лишай.
Вспоминали людей, называли друзьями их,
Умудрялись делить ожидания на двоих.
Ты пророчил взрывы, смотрел хладнокровно в пол.
Я кивала тебе, теребила рукой подол.
Ты назначил день, вместе встали из-за стола.
Ты остался готовиться, я по мосту ушла.
Но взрывчатка отсутствует, нечего заложить.
Наши силы ушли в бесполезную делу прыть.
Растерялись друзья, кое-кто иногда звонит,
Для отвода глаз, а вообще мы всегда одни.
Мы гораздо однее становимся только тем,
Что у нас никогда не бывает пустых дилемм,
Находить друзей затруднительней, чем тротил.
Ты найдешь его, ты всегда его находил.
И в назначенный день шнур протянется, будто нить.
Только мне в этот день будет некого заложить.
Я, вцепившись в перила вся вытянусь на мосту.
Напряженно минуты срываются в пустоту.
Мы сегодня останемся точно, совсем одни,
Не тяни.

Четвертый текст:

Зарывайся в книги, взрывай мосты,
Убегай на север, на запад, прочь,
Попытайся как-то ещё спастись...
Все равно в конце наступает ночь.

Заливает мир непроглядный мрак,
Он вольется в комнату сквозь окно.
Рано или поздно случится так,
Что за мраком следом войдет ОНО.

Иногда послышится крысий визг,
На твоих висках выступает пот.
Опадает свет штукатуркой вниз,
И ОНО по лестнице вверх идет.

Ты сидишь от страха ни жив, ни мертв,
Не помогут тысячи фонарей,
У тебя в висках холодеет кровь,
И ОНО с другой стороны дверей!

Но за дверью видишь лишь пустоту.
Ты вдыхаешь страх - выдыхаешь дым.
И ты сам спускаешься в темноту,
Сам приходишь к НИМ.

Пятый текст:

Гномы сидят за столом и ведут разговор.
Семеро, как говорится, не ждут одного,
Но почему-то осталась открытою дверца.
Гномы сидят за столом. Разговор не клеится.
Гномы косятся на стул – тот, который пустой.
Той, кто ушла, уже поздно кричать «Постой!..»
Та, кто ушла, разве вспомнит теперь о них?
Гномы, они остаются всегда одни.
Та, кто уходит, всегда обретает дом,
Все для нее завершится всегда добром,
И наступает классический happy end.
Это для той кто уходит, для гномов – нет.
Гномы с утра собираются на рудник.
Надо работать, а младший опять приник,
Будто случайно закрыть забывает дверь.
«Слушай, она не вернется уже, поверь!..»
Только однажды порывом сорвет замок.
Вечером гномы, придя на ночлег домой
В тысячный раз на пороге замрут неловко.
В тысячный раз в гномьей хижине – незнакомка.

Шестой текст:

Коронованным льют на чело благовонное миро,
Я готовлюсь к войне, ибо люди потребуют мира.
Я бессмыслицу стен укрепляю внутри и извне.
Я не вынесу мира, но все же готовлюсь к войне.

Коронованным нужно служить, по возможности верно,
Коронованным сложно смотреть через звезды на тернии
Но они различают, что людям не вынести боя
Я готовлюсь к войне, небо мирное и голубое.

Но война начинается слишком по многим причинам
Я не дам вам гарантий, что нечему больше случиться.
Что хотят ваши недруги, если седлают коней?
Им без разницы наша любая готовность к войне.

Коронованным нужно держать в подчинении массы,
К сожалению, им никогда на войне не сражаться.
Их беспечная жизнь - это кокон воздушных иллюзий
Я готовлюсь к войне. Боже! Бедные, бедные люди!

Мне бы просто уйти, лучше так, чтоб никто не заметил,
Знаешь, долго идущий в пути превращается в ветер.
И в груди разгорается бой, как иссушенный вереск.
Только как мне уйти, если люди зачем-то мне верят?

Я не вынесу мира, и вряд ли его принесу вам.
Ожидая войну, вы теряете сон и рассудок.
Не готовьтесь к войне, ибо войны не терпят прелюдий,
Ожидающим мира - его
никогда
не будет.

Седьмой текст:

Краски не кончатся, даже и не найдейся,
Мы раздарили вселенную по кусочку
Каждому, с нами прошедшему что-то вместе
Чтобы не скучно было идти до точки.
В точке всегда продаются сухие краски
Мы их разводим соленой водой морскою,
Снова рисуем вселенную, с каждым разом
Все получается чуточку по-другому.
Мы же взрослеем, друг мой, уже взрослеем
Видишь, в моей спине ножевые раны,
Только из них вместо крови струится змеем
Серая пустота. Это очень странно?
Это она из-за глаз вытекает серым,
Только не думай, что это простые слезы
Хочешь тебе пустотой нарисую север,
Невыразимый. Он необходим, как воздух.
Он необъятен, как небо над Петербургом,
Море мятежное бьется в его колени,
Знаешь, я буду счастливейшим демиургом,
Если мой север вдруг вырастет до вселенной.
Если над скалами кто-то затянет песню,
Если над морем взойдет золотое солнце,
Краски не кончатся, даже и не надейся,
И пустота внутри не переведется.

Восьмой текст:

Наступает момент, когда не хватает слов.
На огромном солнце как будто проступит кровь.
Говорите, что я всегда приношу беду,
Говорите что хочется я все равно приду.

Вы закрылись от мира иллюзией синих стен.
Вы поносите всех, кто не клонит для вас колен.
Вы становитесь массою антропоморфных тел.
Вас нельзя полюбить, если б кто-нибудь и хотел.

Я давно иду, я оборван, измазан, бос,
Я - зажгу фитиль, я - удачливийший Гай Фокс!
Истекайте отравой, порочте гореть в аду
Говорите что хочется - я все равно приду.

Наступает момент, когда не хватает слов.
Мой фитиль горит, я спокоен и я готов.
Ухмыляетесь: "Что ты задумал, бесстыжий лис?"
Но я знаю, что вы выдыхаете:
"Дождались...»

Девятый текст:

По рассказам чужой бабушки.
Я стою у калитки, стоит за калиткой осень.
За калиткой повисло четыре часа утра.
Мне нельзя не бояться - а кто не боится в восемь,
Если в ночь убегают без проводов со двора,
Если брошены вещи, игрушки убрать забыли,
Если остервенело пальто надевает мать,
И ключи остаются лежать в непротертой пыли.
"Если немцы придут, то бессмысленно запирать!"
Нас везут к Лененграду, зенитные батареи,
Третьи сутки подряд не дают до конца заснуть.
Почему-то мне кажется будто бы я старею,
И чего-то совсем не по возрасту давит грудь.
В гробовой тишине нас сажают уже по лодкам,
А на небе огонь пулемета - воздушный бой.
Нам теперь не пойти ко дну, пережить бы Волхов,
Переплыть, его, слившись с тяжелой речной водой.
Тяжелет вода с каждым метром по ней проплытым,
Тишина ошалелые головы тянет вниз
Наверху над рекою проносятся мессершмитты
И летит смертоносный, пронзающий сердце свист.
Столб воды поднимается вверх в полусотне метров.
И еще один. Ближе. И ближе. Еще. Еще.
И взрывная волна распахнула пальто, как ветер,
И вода показалась сыпучаю, как песок.
Я не помню всего. Кто запомнит такое в восемь?
Я не знаю, как я тогда не сошла с ума.
В эту ночь мы бросали дом, провожали осень,
А на Волхове нас поджидала уже зима.
И когда подошла к завершенью бомбардировка,
Чудом спасшихся мы поднимали к себе на борт,
Полетели бумажной пургою с небес листовки,
Будто самый минорный на этой земле аккорд.
И лежали лестовки на мирных, окрыглых волнах
И луна освещала серебрянным светом путь.
И как будто бы саваном белым укрылся Волхов.
И чего-то совсем не по возрасту давит грудь.

Десятый текст:

Матери:

Я вижу это, неуловимое, в каждой третьей.
Глаза замылило. Отвернуться бы, не смотреть бы.
Я вижу это, в своих знакомых, в своих подругах
И бьется пульсом: "я не пойму их, я не пойму их"
И рвется сердце и бьется сердце о камень кремнем.
Как первокласник недоучивший стихотворенье
Я спотыкаюсь на каждой третьей, идущей мимо
И сердце ноет, как ноет скрипка. Неизлечимо.
Ты в каждой третьей, мое начало, мое проклятье.
Ты будешь вечно ко мне садиться на край кровати.
Не понимая, нельзя любить. Ненавидеть тоже.
И это, видишь, мне обойдется всего дороже.
Я вижу это, неуловимое, в каждой третьей.
И сердце ноет, оно сочится пролитой нефтью
И Мексиканский залив покажется мне Байкалом
А ты, родная, ты будь счастливой.
И все, пожалуй.

Одинадцатый текст:

Пальцы по кнопкам - градом.
Сбилось дыханье - нервы.
Комната стала адом.
Друг мой,
ты самый первый
В списке людей, которым
Чтобы взорвать мне сердце
Хватит и разговора.
И никуда не деться.
Ты говоришь о жизни.
Самой обыкновенной,
Слогом банальным самым,
Но у меня на венах
Вдруг выступают шрамы.
Знаешь, как будто душу мне
Кто-то спалил дотла.
Я умираю, слушая
как у тебя дела.

Двенадцатый текст:

Над лесистыми сопками тихо взойдет луна.
Если росы к рассвету не выпадут - быть дождю.
Надо мною раскидистых сосен встает стена.
"Выходи ко мне, братец, не бойся меня.
Я жду."
Ты могучий хозяин неведомых людям сил,
Под твоей бурой шерстью - извечный покой лесов.
Мы приходим у тебе, если не у кого просить,
Нынче я прихожу под сосновый медвежий кров.
Ты выходишь, косматый, из тьмы вековой тайги
Ты ворчишь и блестят слюдою твои глаза.
Я сажусь на колени. "Прошу тебя, помоги!
Помоги воротиться тому, кто ушел, назад!
Он сказал, что когда перестанет луна расти
Он вернется, и это последний уже предел.
Если он не вернулся - настигла беда в пути,
И тогда я должна приходить за него к тебе.
Ты глядишь на меня, и я вижу в твоих глазах,
Что тому, кто ушел будет охрой посыпан лоб
И я сердцем предчувствую, что ты хотел сказать.
Он погиб. И меня начинает колоть озноб.
Ты проводишь когтями по стрепанным волосам.
Почему мне до боли твой сумрачный рык знаком?
Вдруг совсем человечьими стали твои глаза
"Я вернулся, родная. Вернулся другим путем.»

Тринадцатый текст:

Каждый восторг от зактных симфоний неба,
Запаха поля, и черствого вкуса хлеба,
Каждый удар ниже пояса, выстрел в спину,
Все, что помечено кровью "невыносимо",
Каждая мысль, что ударит в затылок пулей,
Утро, когда вы впервые вдвоем уснули,
Книги, которые сложно прочесть и выжить -
Это всего лишь повод подняться выше.

Четырнадцатый текст:

Я тут, видишь ли, встала в четыре часа утра.
Мне не хочется спать, а обычно - наоборот.
Я беру Достоевского, Библию и Коран,
Собираюсь читать, но внезапно приходит кот.

Мой придуманный кот постоянно меняет цвет.
Он крадет мою трубку и курит ее взатяг.
Каждый раз он приносит кусочки чужих планет,
Говорит, что на каждой оставил своих котят.

Мой придуманный кот залезает ко мне в кровать.
Он становится серым и лезет ко мне под бок,
Я беру Достоевского, кот пролистнет Коран,
И насмешливо скажет: "Мухаммед не так уж плох".

Поднимается солнце, я делаю шоколад.
Мой придуманный кот уплывет кораблем в Алжир,
А оттуда по воздуху в солнечный Ашхабад,
И в дождливый, затерянный в серых холмах Чешир.

Ты приедешь сегодня, истрепанный, как всегда.
Побредешь по перрону, не сдерживая зевок.
Ты настолько похож на придуманного кота,
Что мне кажется - я не в праве любить его.

Пятнадцатый текст:

Из переписки: "А что ты подразумеваешь под "отдаться ане" - анорексию или лесбиянку Аню?"

Детка, я обожаю, когда ты приходишь в гости.
Ты садишься на стул, и свои оголяешь плечи,
Ты даешь мне пощупать, торчащие всюду кости.
Мне пощупать бы пульс. Ты: "Такое уже не лечат".

Детка, я обожаю, когда ты снимаешь джинсы,
Я смотрю на твои (с каждым разом - все тоньше) ноги.
"Ты поела сегодня чего-нибудь?" - "Отвяжись ты!
Лучше вот, посмотри на худых и красивых в VOGUEe"

Детка, я обожаю, когда ты кусаешь губы,
Эти губы, еще отдающие вкусом Эки.
Или что ты там пьешь, чтоб не есть.

Это вводит в ступор,

Это ты достаешь из кармана свои таблетки,
И кривишься, и морщишься, и запиваешь колой.

Это ты потеряла сознание в коридоре.

Это ты, постоянно в неврозе и на иголках,
Говорящая что-то бессвязное на повторе.

Это ты неспособная утром дойти до ванны.
Это ты говоришь, что хотела бы весить двадцать

Это ты называешь анорексию - АНА,
Это ты говоришь, что хотела бы ей отдаться.

Детка, я обожал, когда ты приходила в спальню,
Но в какой-то момент стало неотвратимо поздно.
Мне хотелось закончить стих леcбиянокой Аней
Но на практике, Детка, никто не приходит в гости...

Шестнадцатый текст:

В воздухе южном опять повисает зной,
Дух приключений висит над простором прерий.
В теплых краях хорошо, хорошо весной,
Только вот птицы опять улетят на север.
В теплых краях белоснежный цветет жасмин,
А в Петербурге едва ещё снег подтаял.
В проклятый город, закованный в цепи льдин
Птицы летят на север, сбиваясь в стаи.
Люди садятся в утробы железных птиц,
И, поднимаясь вверх, продолжают верить:
В теплых краях не бывает угрюмых лиц.
Птицы - не люди, и птицы летят на север.
Птицы на севере будут растить детей,
Будут смотреть, как мгновенно промчится лето
Птицы не ищут легких себе путей,
И никаких не ищут - зачем им это?

Семнадцатый текст:

Точка на линии фронта.
Он, собственно, шел, неприметный ничем.
Один, среди тысяч подобных.
Не то, чтоб насильников и палачей,
Но, скажем, не слишком свободных
В решениях. Шел по горящей земле,
По выжженным боем равнинам,
Где золото мирных пшеничных полей
Разменяно серостью минных.
Он шел городами, стреляя в кого-то,
Под шепот начальственных раций.
Он – точка изогнутой линии фронта,
Который не должен порваться.
Но мальчик, пяти с половиною лет,
Возник, как взорвалась граната,
Достал из кармана штанов пистолет,
И выстрелил
пулькой
в солдата.
И пусть говорят, что солдат не цена,
Их все же не десять, не двадцать,
Но в линии каждая точка важна,
А фронт – он не должен порваться!
Нисколько сомнению не подлежит –
Солдату-то пулька до черта,
Но если мальчишка останется жить,
То порвана линия фронта!
Ему закричали – Стреляй же, балда!
Но тут накатилась усталость…
Упал
от пластмассовой пульки солдат.
И линия фронта порвалась.