Знаменосица — 2013

Первый текст:

Чем становишься внешне сдержанней
Тем сильнее пожар в груди,
Он становится неизбежностью.
Я прошу тебя - приходи,
Будем вместе давиться варевом
Разъедающих нас стихий.
Я хочу с тобой разговаривать,
Не писать про тебя стихи.

Второй текст:

Будет утро раннее, ночь осенняя,
Все равно, хоть зной, хоть слепая вьюга,
Если хочешь слушать стихи Есенина
Позвони - я буду к твоим услугам.

Третий текст:

Напутствие
Долгой дороги идущим по карте вниз.
Пусть им подует в лицо черноморский бриз,
Пусть им ласкает лодыжки морской прибой,
Долгой дороги, и пусть приплывут домой.
Долгой дороги идущим вдоль синих рек
По незакованной в серый гранит Неве
Между еще незастроенных островов
Долгой дороги и милостивых ветров.
Долгой дороги, ныряющих вглубь ундин,
Сил, чтобы волоком перетащить ладьи.
Им погружатся в извечный покой Днепра,
А впереди будет солнцем сиять Царьград.
Долгой дороги, из ненаступивших лет
Я посылаю вам с голубем свой привет.
Чтобы сказать, что в эпоху транзитных виз,
Я вам завидую, шедшим по карте вниз.

Четвертый текст:

И когда бездарно завален квест,
Оправдания не в чести.
На тебе бесжалостно ставят крест,
И придется его нести.
У Голгофы будет стоять конвой,
И тебе зададут вопрос:
"Заговорщик? Вор? Еретик? Изгой?".
Ты стоишь как паршивый пес,
Говоришь: "Ошибся вот там и там"
Но пока отвечаешь ты
Понимаешь, что с головой в крестах
И под каждым - своя Катынь.
На Голгофу путь все равно закрыт
Там две тысячи лет - музей
И беспутный ветер несет с горы
Мусор выброшенных газет.
Ты скажи друзьям, будто ты воскрес
А кресты свои спрячь внутри.
И когда начнется по-новой квест
Они будут тебя хранить.

Пятый текст:

Ты представь - ты приедешь, а город тебя не помнит.
Ты конечно права, если веришь, что он живой.
Можешь сколько угодно мусолить асфальт Коломны,
Слишком многие, знаешь ли, любят любить его.
Ты приедешь сюда, где на улицах вечный топот,
Ты приедешь, как будто волна принесет янтарь.
Это вовсе не важно, что город тебя не помнит,
Ты обиделаcь? Ну же! Ударь же его, ударь!
Поливай же его мостовые отборной бранью,
Может статься - ему даже нравится слышать мат,
Он в ответ будет тихо, прощая тебе заранье
Лить на медные волосы свой золотой закат.
Ты же любишь, когда в отношениях все неясно,
И за каждым движением - очередной секрет.
Только город ко всем одинаково будет ласков.
Город даже тобой завоеван не будет.
Нет.

Для Ани Моль.

Шестой текст:

Лунный луч протыкает штыком занавеску
Эшелоны шумят, как морской прибой
За окном. Унесутся со свистом резким
К передовой.
Я брожу со светильником между коек
И в ушах застревает надрывный стон
Не пытайся их как-нибудь успокоить.
Моветон.
Их же сотни, на свежую рану дуя
Помни, помни, милая, каждый раз:
Эшелоны идут на передовую,
А передовая идет на нас.

Седьмой текст:

Мы растворяемся в информации
Полной противоречий.
Факты, провалы в документации,
Чьи-то с трибуны речи.
Школьники из выпускного класса,
Будущих поколений
Будут смотреть, как агенты NASA
В наше глухое время.
Как физиологи делать вскрытие
Будут, в зловонной жиже
рыться. Скажите, вы что-то видите?
Я ничего не вижу.

Восьмой текст:

Заливаться попусту алкоголем,
Ни о чем в блокнотик строчить стихи...
Если человеку должно быть больно,
То не надо, Господи, чепухи!
Умирают люди в огне и саже,
Под мосты закладывают тротил.
Забери же, Отче, из сердца тяжесть,
От того, что кто-то недолюбил.
У меня гораздо сильнее сердце,
Пусть оно не больше, чем мой кулак,
Я готова даже пройти Освенцим,
Если это будет не просто так.

Девятый текст:

Мне проснуться бы в трюме, закутанной в жесткий парус,
Мне бы слушать, как где-то отрывисто плачут чайки.
Вы уходите в море, я снова в порту останусь,
Потому что кому-то должно быть в порту печально.

Вы уходите в море, за линию горизонта,
В бесконечную синь, где летает соленый ветер.
И оттуда приходят тропические муссоны.
А в порту обязательно в вас должен кто-то верить.

Десятый текст:

Завтра допишешь до точки работу,
Завтра в подъезде зарежут кого-то,
Завтра мечеть изрисуют крестами,
Завтра ты влюбишься - можешь представить?
Завтра прокатятся громом терракты.
Завтра.

Видишь - на небе свинцовые горы,
Завтра засыпят последнее море,
Там Атлантиды не доискались.
Завтра я вырасту - можешь представить?
И ничего не останется прежним.
Просто возьми меня за руку. Крепче.

Одинадцатый текст:

На запястьях латинские окончания
Не стираются, словно следы порезов.
Перечитывай Бродского нескончаемо,
Чтобы стало тошно, неинтересно.
Все равно: с ключами универсальными,
Пустотой немой за глазами серыми,
Ты находишь открытый чердак, спасаешься
На карнизе, только само спасение.
Разбивается словно стекло оконное
Под невыносимый вороний грай.
Горизонт становится рубиконом,
Только ты, пожалуйста, не шагай.

Двенадцатый текст:

Первая тянет зеленый чай.
Солнце протянет ладони к ней.
Думает: "Если сидеть, скучать
Будет бессмысленней и больней"
Рядом другая напряжена,
Будто кому-то дает концерт,
Льет через тающий рафинад
Медленно тонкой струей абсент.
Важен в напитке зеленый цвет.
Это гораздо важней, чем вкус.
Первая тянется плавно вверх,
Так, что в суставах раздастся хруст
Первая любит небесный свод,
Если не капает ничего,
Первая выход всегда найдет,
Если приспичит, а что с того?
Ей бы откинуться и кричать,
Видите, рот все сильнее сжат,
И не потушит зеленый чай
Жгущий ее изнутри пожар.
Рядом другая, она бежит.
Нет, не сейчас, но всегда почти.
Ловят таких, как она во ржи,
К пропасти серой на полпути.
Впрочем, вернее такой концепт:
Пропасть засела внутри нее.
В пропасти не ни искры, абсент
там ничего уже не зажжет.
Важно, кто помнит тебя живым.
Важно, кто рядом с тобой во ржи.
Если обняться покрепче, им
Будет немного полегче жить.

Тринадцатый текст:

II

А я говорю ему:
Мой Команданте, где вы?
В какой ушли из закатов?
Ваших пророческих слов не взошли посевы,
По деревням давно разошлись солдаты.
Где вы, Мой Команданте?
Мне невдомек, куда уходят герои,
Но, я надеюсь, там можно меня услышать.
Помните, вы научили меня быть стойкой,
И снисхожденью к ближним.
Так посмотрите, вы этому нас учили?
Чувствуете, как любят и как страдают,
Мыслями пьяные жгут по ночам лучины
Ваши созданья?
Что вы оставили кроме своих плакатов,
Боли потери и тягостного отчаянья?
Все ли мы делаем правильно, Команданте?
Молчание.

Четырнадцатый текст:

Как ты там, братец? К каким еще берегам
Море твоих амбиций тебя прибьет?
Кажется мне - каждый город, как спелый плод
Падает, покоренный, к твоим ногам.
Здесь, в Петербурге за ворот сочится дождь,
Но я шагаю по набережной Фонтанки
Будто бы мне целовать Петербург украдкой
Каждым прикосновеньем своих подошв.
Как ты там, братец? Каких ты достиг вершин?
Кто для тебя теперь золотой телец?
Кто, как Каа, крутит зелень своих колец,
Делая, лягушенок, тебя большим?
Здесь, в Петербурге ноябрь похож на май.
Здесь без тебя много тех, кто меня ломает,
Это - немыслимо. Братец, я умираю.
Ты не смотри на это, не приезжай.
Братец, я счастлива. Выживу, пронесет.
Максимум - снова стихами залью страницу.
Что мне писать и о чем для тебя молиться?
Что пожелать для того, кто получит все?

Пятнадцатый текст:

Образ твой кто-то в моем подсознаньи выжег,
Не затереть его, не завалить другими,
Своеобразный повод подняться выше,
Или еще один повод для аритмии.
Силюсь хоть как-нибудь выплюнуть со стихами
До невозможности холоднокровный профиль.
Наше молчание сутками не стихает,
И из него на бумагу сочатся строфы,
Словно отрава из тлеющей Фукусимы.
Всуе произнесеное имя ложно,
Но я зову тебя, ибо невыносимо
Вечно выискивать где-то среди прохожих.
Можно запачкать стихами блокнотов сотни,
Так и не выплеснув все до конца наружу.
Это и есть моя личная преисподня.
Бывает хуже.

Шестнадцатый текст:

Ты на кухне моешь с утра посуду,
Я читаю вслух Пастернака громко,
Наизусть, витийствуя и красуясь,
Чтобы рифмы били по перепонкам.

Я хочу забраться с тобой на крышу,
Облака раскрашивать акварелью.
Бог глядит на это с небесной вышки,
И смеется тихо в кулак наверно.

Я хочу уехать с тобой на море
В раскаленном полупустом плацкарте
Нам расскажут пару чуднЫх историй
Про пожар в летящем аэростате,

И про птиц, кого-то из пекла спасших,
"Повезло немыслимо тем несчестным".
Ты шепнешь мне: "жаль, что мы стали старше,
И уже не можем летать так часто".

Ты найдешь на море себе девчонку
Нестерпимо рыжую и в веснушках,
Так целуйся искренней, обреченней.
Ну скажи мне, что же бывает лучше,

Чем последний взгляд из окна вагона?
Он красив, как ядерная атака.
И когда особенно будет больно
Я хочу читать тебе Пастернака.

Семнадцатый текст:

Я устала в этой игре водить.
Я устала вечно тебя искать.
Говорю: пожалуйста, уходи.
Не течет вода, не горит искра
Моего костра. Уходи давай.
У тебя там мать, у тебя дела,
Предпоследний вдаль угремел трамвай,
Мой костер почти догорел до тла.

Я сижу на пляже. Под крики сов
Прогремел за лесом еще трамвай.
Ты идешь. Приносишь охапку дров.
"Разжигай давай».

Восемнадцатый текст:

Посмотри на меня. Повнимательней посмотри.
Ты же знаешь чертей, что живут у меня внутри,
С каждым лично знаком, с каждым мучаться довелось.
Помнишь самого мерзкого, имя ему - злость?

Я могу показать, как прогнила твоя душа.
Показать это так, чтобы ты от стыда дрожал.
Я могу в каждом действии шкурный подтекст найти,
И быстрее, чем ты досчитаешь до десяти.

Ты ругаешься здесь, обвиненья бросаешь мне.
Каждый чертов упрек я могу возвратить вдвойне.
Черти воют внутри стайкой бешенных злых волчат.
Я люблю тебя, друг, и заставлю их всех молчать.

Девятнадцатый текст:

Это будет история, сделанная из льдов
Соболиных хвостов и горящих в землянке дров.
Кто-то шел по тайге, сквозь завалы и бурелом,
Оставляя глубокие вмятины сапогом.
Шел вдоль черной воды утекающих в небо рек,
Выходил на дороги и переходил на бег,
Мимоходом он даже кого-то серьезно спас,
Но совсем не об этом сегодня идет рассказ.
Он кого-то искал. Даже нет - он к кому-то шел.
Каждый раз, опираясь рукой о шершавый ствол ,
Он нашептывал имя, а может - пароль зубрил,
Только как-то ему это слово давало сил.
Говорили, что где-то в тайге его ждет шаман
Но вокруг - эшелоны, и беженцы, и война.
Говорили, что он под тулупом несет пакет
Полный вражеских карт, заводских чертежей ракет.
Это все - ерунда, он не видел войны вокруг,
И не шел он к шаману, хотя был шаманом друг.
Отгремела война, побоявшись зайти в тайгу.
Знаешь, он все идет, утопая в сыром снегу.
Я не знаю развязки, не знаю, куда идет
Этот где-то в лесах потерявшися идиот.
И финал не выходит, он пулей застрял в груди.
Только путник, пожалуйста, слышишь меня?
Дойди.

Двадцатый текст:

Мы уедем без провожающих, ночью, поздно.
Кинем сумку на полку - чем меньше вещей, тем лучше.
Расскажи мне еще раз, какие на юге звезды,
Расскажи, что Азовское море - большая лужа.
Ночью будет не спаться, я вслух почитаю что-то,
А на утро проснемся как будто в другой вселенной.
Ты наверно забыл, что не нужно идти работать.
Ты и вовсе не знал, что такое - поддаться лени.
Возвращаться в покинутый дом - это очень сложно.
Там навряд ли найдется хоть что-то, что ты оставил.
Ты несешься туда, окрыленный воскресшим прошлым,
А жильцы поменяли замки и сорвали ставни.
Я взяла от тебя эту боль: уходить из дома,
А потом обивать пороги. И быть поэтом.
Ты не будешь, как я, изливать этот ад знакомым,
Но наверное тоже чего-то писал об этом.
За окном пролетают поля, и такое небо,
Что туда бы уйти, мы наверно пришли оттуда.
Только помни пожалуйста, где бы ты, слышишь, не был:
Если ты не вернешься - я больше писать не буду.

Двадцать первый текст:

Каждый третий теперь подонок,
Тунеядец и пидарас.
Че Гевара на всех футболках
Отворачивается от нас.

Двадцать второй текст:

Кто-то, следуя четко завету Бродского
Не покидает комнаты.
Солнце сквозь зановески слепит полосками,
Видно неплотно сомкнуты
Их бронированные панели
Пыльной тяжелой ткани.
Если вы что-то внутри хотели -
Лучше бы вы отстали.
Кто-то, разбереженный балтийским ветром,
Не впечатлившись Бродским
Ломится в комнату с взбаломошным приветом -
Мерзкий тупой подросток.
Если мечтаешь пробраться внутрь -
Спрячь свой привет подальше.
Этих эмоций пузырь раздутый
Пахнет слащавой фальшью.
Впрочем, ты знаешь, что ломишься не напрасно,
Где-то в кармане счастье
Жжет через ткань угольком нестерпимо-красным,
Режет тебя на части,
Грубо, неровно, ты вся кривая,
Тот, кто за дверью чахет.
Выгнал бы даже не раздевая,
Если б впустил случайно.
Слышишь, за дверью он перелопачивает реальность
Спаивает по-новой.
Так что вокруг все становится идеальным.
Так что любое слово
Не подходящее под стандарты
Выставлено за двери.
Если вломиться, смешать все карты -
Он превратиться в зверя.
Слушай, зачем же ты рвешься его тревожить?
Ты же не знаешь толком
Кто он, и что у него под резиной кожи
Льются электротоки.
Если ворвешься искрою солнечной
Плюнет, потушит и не спасует
Это борьба никогда не кончится
Поцелуем.

Двадцать третий текст:

И проходит день, И проходит пять.
Перед старой пустой плитой
Каждый день сажусь я тебе писать,
Каждый чертовый день - не то.
Это колет мозг, как вороний клюв,
И моргают глаза, слезясь.
Я могу тебе написать "люблю",
Но об этом писать нельзя.
Остальное - виснет, как мертвый груз.
Остальное - совсем не то,
И наверно мой непутевый муз
Про тебя писать не готов.
Только третью ночь барабанит дождь,
И не спиться мне до шести.
Ты хоть сам-то видишь, что ты живешь
Год за годом огромный стих,
Как рассвет, безоблачный и торжественный,
Как последний в войне салют.
Ты живешь, как будто писал Рождественский
Жизнь твою.

Двадцать четвертый текст:

Девочка может в метро рисовать людей.
По одному человеку за перегон.
Если не будут чужие в блокнот глядеть -
То нарисованный скоро зайдет в вагон.
Громко чихнет и утрет с подбородка слизь,
Сядет, откроет какого-нибудь Камю.
То, что он сам - чистый экзистенциализм,
Люди, напротив сидящие, не поймут.
Станция. Прячась за женщиной пожилой,
Он исчезает в раздвинувшихся дверях.
Девочке до сумасшествия тяжело
Снова кого-то придумывать и терять.
Девочка думает, думает до зари,
Пятую ночь остается пустой кровать.
Девочку что-то, конечно же, озарит.
Девочка сможет как надо нарисовать...
Пулей в метро, расстояния все кляня,
Но никогда не увидит таблички "Вход"
Девочку эту сейчас написала я,
И на последней строчке она умрет.

Двадцать пятый текст:

Вариации на тему Пилата
Этот голос, который становится слишком сиплым.
Эти розы, которые медленно убивают.
Эта боль головная ужасна, невыносима,
И, о боги! откуда в Империи звон трамвая?
Это тьма, приходящая медленно и красиво,
Наплывает на город, измученный мной до черта.
Это трусость, которую надо бы пересилить,
Но чего вы хотите от отпрыска звездочета?
Это впасть в забытье безнадежно и бестолково,
И очнуться, когда и живым оставаться странно.
Посмотреть на того, кто придумал тебя, такого.
И по лунной дороге уйти со страниц романа.

Двадцать шестой текст:

Когда у тебя будут дети, ты станешь серьезней.
Научишься делать для них деревянных паяцев.
Глазастую девочку будешь немного бояться,
Ведь в сорок учиться общаться с девчонками - поздно.
Ты будешь бояться неверно воспитывать сына.
Тянуться к ремню, постоянно отдергивать руку.
А время тебе будет дуть в искривленную спину,
А время сломает тебя без единого звука.
Ты будешь бояться. Запрешь шпингалеты на окнах.
А дети полезут искать сквозняки в дымоходе.
- Да что с ними станется?
- Станется все, что угодно!
- К обеду вернутся?
- Должны были, вроде бы. Вроде...
А время растит твоих крох, как ему это нужно.
Как будто рассаду в прозрачных пластмассовых банках.
И девочку, если захочет, оставит без мужа,
А мальчика бросит с пустыми руками на танки.
А дети, как те помидоры, безудержно спеют,
И видят за каменно-строгой гримасой отца,
Как тот бесконечно боится, что он не успеет,
Что он не успеет свое довзрослеть до конца.

Двадцать седьмой текст:

Ты хотел же стихов? Так пожалуйста, получай.
Строчки пачкают лист, как пролитый невкусный чай.
Я хотела писать о свободе и о войне,
А приходится только о том, что горит во мне.
Я хотела писать об обычных простых вещах,
О великом искусстве сочувствовать и прощать.
И том, что приду к тебе, через огонь и дождь.
А выходит, мой друг, что ты вовсе меня не ждешь.
И придется писать не о небе, большом и чистом,
А о том, что друзья начинают любить нацистов,
И о многом таком. Не умею, но научусь,
Только я не хочу, понимаешь ты, не хочу.
Я довольно писала о, тех, кто забыл про дружбу,
Кто на все "приходи" неизменно твердил "Не нужно"
Но однажды сама позабыла к тебе прийти.
И теперь я пишу, потому что чертовски больно.
Наша дружба течет сквозь разбитые пальцы солью.
Ну прости меня.
Ну прости.

Двадцать восьмой текст:

Подражание Сергееву
Я выйду вон,
Многотонный мир на меня обрушится.
Размажет пальцем, как муравьишку по подоконнику.
Я встану тяжко, пойду раздавленная, послушная.
Я стану копией, бесполезной, когда есть подлинник.
Я кинусь в жизнь, как Матросов кинулся на оружие,
А жизнь кидает меня картошкой на дно кастрюльное.
Не что-то важное, что-то утилитарно-нужное,
Не тот, кто ходит в разведку или стоит под пулями.
Скажи, ты тоже меня не ценишь дороже сотенки?
Скажи, ты что-то, хотя бы крест на меня поставил бы?
Когда бы не закрывал собою меня, как зонтиком,
То я ножом или чем еще бы с собой расправилась.
Тебе не тяжко еще от этих стихов и выдумок?
Но я оставлю все это там, за дверьми квартирными.
Я б даже криком последним имя твое не выдала.
Чтоб ненароком не очернить, не скомпроментировать.
Теперь не стать бы совсем уродливой и бездушною,
Не захлебнуться табачным дымом, своими войнами.
А я боюсь, что уже совсем никого не слушаю,
Вы ущипните, когда решитесь поговорить со мной.
И что мне делать?
Цедить, мол "слабеньки ваши лопасти?
Но лучше вовсе молчать. Напрасное все, напрасное.
Тогда ты может повесишь рядом меня над пропастью,
И мы повиснем с тобой.
Безликие.
И прекрасные.

Двадцать девятый текст:

Вот рука моя, видишь, понадобится - держи.
Просто помни об этом и все, и не слова боле.
Все дававшие силой лежать поперек межи,
За которой чужое, запретно чужое поле.
Все, что я о тебе - это плохонький перевод
Лепетанья влюбленной дриады глухому фавну.
У тебя от меня - угнетающе ничего,
Потому и любовь моя трепетна, но бесправна.

Тридцатый текст:

Слабость.
Слушай, стой на минуту. Давай-ка начистоту.
Я не вынесу эту холодную пустоту.
Ты же слышишь мой голос еще, тут же есть воздух.
Даже если с тобой, я наврядли смогу к звездам.
Я ослепну от этого жгущего душу света,
Даже если с тобой, я не буду в пути согрета,
Ибо как нам согреться в чернеющей пустоте?
Извини меня. Я не могу за тобой лететь.
Ты, конечно же, там. Между вечно горящих глыб.
И смеются глаза. И приподняты губ углы.
От звезды согреваться не хуже, чем от огня.
И тебе все равно: ты со мной
Или без меня.

Тридцать первый текст:

Письмо в Баку.
Мы бы с тобой отыскали Священный Грааль.
Даже Атлантику пересекли бы вброд.
Только я вкопана в город, что твой фонарь,
Только уехать никто меня не зовет.
Друг, мне не светит увидеть Страну Огней,
Не обещай мне ни Кубу, ни Ашхабад.
Все, что ты можешь - вернись под конец ко мне.
Все, что ты можешь - вернись для меня назад.

Тридцать второй текст:

"Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал!" (с) В.Высоцкий
Мы были вместе, когда еще не родился мир,
Он не решался, в сомненьях маялся на развилке.
И души наши, давно изношенные до дыр
Уже привыкли.
Мы были вместе. Друг к другу лезли через заборы,
Не замечая любой забор и любой запрет.
И знали точно, что лучше гор - это только горы,
Которых нет.
Такую связь ничего на свете не разорвет.
И даже если кого из нас разнесет снарядом,
Один прошепчет другому громко и не соврет:
"Я буду рядом".
И каждый раз, задаваясь сутью таких вещей,
Я понимаю весь беспросвет моего провала:
Мы были б вместе, когда бы даже тебя вообще
Не существовало.
И в нас исчерпано все молчанье, все разговоры.
Мы стали выше, чем Ветхий, Новый... любой Завет.
Мы сами стали с тобой, как горы. Такие горы,
Которых нет.

Тридцать третий текст:

Знаю, все что дано мне, бесспорно, дано из жалости,
Я и думать забыла про местоименье "мой"
Отучите меня говорить о себе пожалуйста,
Даже если придется остаться вообще немой.
Почему же все просьбы сведутся к одной - "люби меня"?
Почему все расспросы сведутся к трубе подзорной?
Почему человеку нет слова милее имени
своего, даже если покрыто оно позором?
Почему мы, Крылова детьми наизусть учившие,
Остаемся героями тех же избитых басен?
Мы не будем уже ни научены, ни очищенны.
Если Бог есть Любовь, то, наверное, он ужасен.

Тридцать четвертый текст:

Впереди - дорога по сопкам вьется,
На лице - горят поцелуи солнца,
Ноги стерты в кашу и до кости.
Говоришь "Недолго еще осталось,
Вспомни, как давно мы с тобой расстались"
Только я уже не могу идти.
Наша песнь была лишена мотива,
Я с лихвой за каждый аккорд платила.
Но скажи, за что я теперь плачу?
Ты вовек не выйдешь ко мне на встречу,
Ибо ты - недвИжим, а значит вечен,
Ибо каждый вечный не без причуд.
Я приду к тебе, как приходят к Вере,
Нет на свете карт, чтоб маршрут мой сверить,
Нет такого света, чтоб мне светить.
Все, что есть - дорога. Пылит и манит.
Остальное блеклое, как в тумане.
Остальное... Впрочем, иду. Прости.

Тридцать пятый текст:

Правда в том, что живой априори слеп.
И любое прозренье - защитный слой.
Мне до самого гроба не хватит слов,
Чтоб на нем, словно ногтем оставить след.
Разве как-то искупится наша боль?
Разве чем-то оправдана наша фальшь?
Ты возьмешь много больше, чем ты отдашь,
Даже если считаешь, что вышел в ноль.
Разве пряник не скроет под коркой плеть?
Так напильник запрятан в тюремный хлеб.
Только сдохнув, поднявшись и обнаглев,
Я смогу, не фальшивя, об этом спеть.
Я отдам эту песню тебе с собой -
Будет пряник тебе, арестантский хлеб.
Правда в том, что любой априори слеп.
Даже если ни капельки не живой.

Тридцать шестой текст:

Так стреляй, пока живо,
Куй, пока горячо.
И глаза даже - видишь, дамасские, словно сталь.
Я сейчас заведенная, быстрая как волчок.
Я - стеклянные брызги, невыставленный хрусталь.
Так стреляй, пока живо,
Какого ты черта встал?
Видишь, все что горит во мне - правильно и светло.
Видишь, сколько того, что не может гореть вообще.
Все что есть теперь - пусть обратится трухой, золой,
Ибо боль - это лишь неизменность во мне вещей.
Так сожги, что сгорает, а что не горит - разбей,
Хоть руками, хоть выстрелом,
Если сумеешь - криком.
Я фарфор, для которого больно остаться целым.
Так стреляй, пока это не стало казаться диким,
И не стало казаться - средство не стоит целей.
Я на коже почувствую взгляд твоего прицела.

Тридцать седьмой текст:

И когда ты лежишь на полу, как солдат на дзоте.
Как последний салют уходящему кораблю,
В темноте, исступленно, вслепую писать в блокноте:
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Я люблю

Тридцать восьмой текст:

Слишком нервно и непонятно, чтобы что-то теперь писать.
Забиваешься в дальний угол, словно загнанная лиса.
Где же кровь, неопрятность, пятна?
Умирать, или зависать?
Небо ниже, чем своды грота, и серее чем весь фарфор
На земле. Может очень туго, но завяжется разговор,
Каждой фразой - позывом рвоты -
Чуть сильнее, чем до сих пор.
Ты - лисица, а я охотник, я - театр, у тебя - дебют.
Ну давай же, диктуй мне роли, все равно же не заплюют.
Только псы мои, коих сотни
Никогда тебя не убьют.

Тридцать девятый текст:

Последний день, убитый на вокзале,
Подобен умножению на ноль.
Я так давно испытываю боль,
Что у меня не спросят показаний.
Я так давно испытываю боль,
Что это не трагедия, а скучно.
А люди сумки складывают в кучу,
И дети флегматично ходят вдоль
Железных кресел. Может где-то там,
Но при другом развитии событий
Прохожие шептали нам "Уйдите!",
А мы стояли, целые, как храм.
Вокруг торговцы, нищие и ругань,
Вокруг вокзал - движение и грязь,
А мы застыли, не любя, не злясь -
Как две иконы смотрим друг на друга.
Но я одна. Одной для храма мало.
Но ты живешь, и может счастлив даже,
А значит можно пробовать жить дальше,
Не растворяться в серости вокзала.
И сколько не сжимай меня в объятьях,
И сколько руки не клади на плечи,
Ты все равно не сделаешь мне легче,
Ты только попусту помнешь мне платье.
Тяжелый дух искусственного меха,
И я. Наверно бледная, как моль.
Я так давно испытываю боль,
Что мне не страшно от тебя уехать.

Сороковой текст:

Пока шквальный ветер качает головки фонарные.
В соседней квартире пакуют вещички на Запад,
Мы выстоим по одиночке, тем более - парами,
Мы выстоим там, где природой приказано падать.
Мы выстоим, не потому что сильнее и гордые,
Не против системы, не ради детей и правителей,
Не объединяя таких же несметными ордами,
Не в качестве мести за то, что нас где-то обидели.
Незримые сущности, серая масса, юродьивы,
Не ради, не против, не ноя чего-то о Родине
Мы выстоим. Должен же кто-то жить там, где не велено.
Идти, когда цель не видна за слепыми метелями.
Смеяться, когда все сереет, и гнется, и пачкает.
Любить, если это не нужно.
Но как же иначе-то?

Сорок первый текст:

Я помню, как это началось. Но я не помню, что было до.
Пока светло еще можно жить. И можно верить, что дома - дом.
За дверью - мама и коридор. И в мире все на своих местах.
Но вот опять наступает ночь. Приходит страх.
И шкаф - не шкаф, и кровать, и плед - они не могут не врать, не верь.
И каждый чертов большой предмет - уже совсем не предмет, а дверь.
За каждой створкой, в любой щели, любой заразе открыт проход.
Так час за часом приходит Тьма. И не придет.
Я знала точно, кого я жду. И я смотрела во все глаза.
Но каждый, каждый бессчетный раз, Он появляется где-то за.
Тогда бежишь и включаешь свет. Вцепясь глазами в дверной проем,
Но настоящая Тьма, придет непременно днем.

Сорок второй текст:

Ты смотри им в глаза, если хочешь помучить всласть.
Если ходят по стенкам, то выдумка удалась.
Дети жмутся к игрушкам, постарше - звонят кому.
Не дай бог с нашим братом быть дома и одному.
Нас не выгонит их электрический мерзкий свет,
Мы вселяемся в каждую брешь и в любой предмет.
Это даже наскучило. Я идеально тих.
Я иду мимо них, если время пришло идти.
Но однажды я встал, будто кто-то меня связал -
Рядом плакал ребенок, и он мне смотрел в глаза.
Эту разницу толком и не объяснить теперь,
Одно дело - ты смотришь, другое - когда тебе.
В первый раз очень хочется смыться, назад, во мрак,
А ты встал, как баран, как обычный живой дурак.
Только хуже всего - ты вернешься, и
По-другому уже никак.
Это нет, не наркотик, не цепи на кандалах,
Не страшнее, чем глупый, приставший с утра мотив,
Но девчонка ждала. Каждый вечер меня ждала.
Почему бы и не прийти?
И не видит меня, не слышит, не тянет ей холодком.
А глазами всю комнату мучает наугад.
Я смотрю и я вижу, как встал в ее горле ком,
И из глаз немигающих катится водопад.
"Ну смотри на меня, я же знаю, что хочешь, да?
Все равно не увидишь, так пусть же хотя бы так.
А потом в темноте будешь чуять меня всегда,
И боятся ходить без фонарика на чердак.
А заснешь - я приду и туда, наведу мосты,
Я и в снах твоих буду вселяться в любой предмет."
Я схватил ее мертвой ладонью из темноты,
Но не ждал, что потом
Она схватит меня в ответ.
Ночь. Квартира. Шумит за окном городской прибой.
Мысли девочки четче, чем голос по проводам.
"Эту руку из тьмы взять, как будто ОНО с тобой.
И уже никого не бояться и никогда."
Не живая, а мертвая льется из глаз вода,
А глаза все темней, как намоченная зола.
Вот зачем ты меня эти тысячи дней ждала.
И тогда я родился за восемь лет до нее,
Я прождал, сколько надо, и все мне казалось мало.
Это стоит того. Пусть получит она свое.
И я взял ее за руку.
Да.
И она узнала.

Сорок третий текст:

Выгони.
Выстави.
Все, что дает надежду,
Все, что рождает нервозную
Злую нежность,
Выжги.
Каленым железом, трудами Ленина,
Все, что на людях
Подальше
Засунуть
Велено.
Вытесни это.
Забудь, что такое можешь.
Максимализм
Сунь куда-то туда же
Тоже.
Не находить.
Не бороться.
И не сдаваться.
Быть человеком
Немыслимо
В восемнадцать.

Сорок четвертый текст:

Где-то там, наверху небоскребы горят. И пожарники плачут в рукав.
Корабли зарывают в песок якоря, целый город бортами поправ.
Я лишен всяких прав, я лежу на воде,
Я смотрю и я слышу - тебя
Опускают сюда, заточают в нигде,
И протяжно, победно трубят.
Где-то там, наверху, замерзают дома, но жильцы не заметят того.
Они знают, что горе всегда от ума, и о стенки стучат головой.
Я лежу на воде.
Я бы вывел людей,
Я бы сжег этот город дотла.
Я хотел это сделать.
И где же ты, солнце, была?
Впрочем, чем бы ты, солнце, могла мне помочь? Нам осталось всего лишь одна
Якобинская вечная брачная ночь. Даже это решили за нас.
Нам осталась вода. Ну а что же еще
Есть у тех, кто заложник колодца.
Только звезды бесстрастно над нами горят, так, что можно о них уколоться.

Сорок пятый текст:

Длинная глупая сказка.
Замерзает она, словно конунгова жена,
На борту корабля, что идет к не своей земле.
И солеными брызгами кожа обожжена,
Впереди - монастырь. Скоро будет лежать. В золе.
Провели бы ее к алтарю по ковру из тел.
И алтарь бы служил этой ночью другим богам.
Замерзает она. Тот корабль давно истлел.
Как и те, кто бы золото бросил к ее ногам.
Замерзает она. Впрочем, золото есть везде.
И найдется, конечно, какой-нибудь басилевс,
Только в этом ли соль? Соль в колючей морской воде,
А за этой водой не монахи, а Вечный лес.
И она замерзает. И некому бросить зов.
В этот лес не заходят ни воры, ни палачи.
Часто чудится ей: ее выбросят на песок,
Встанет Лес недовольный, разбуженный. И молчит.
Ей не хочется есть. Ей не хочется спать и жить.
Даже книг не читается. Город вокруг исчез.
Ей все чудится лес. Он ни листиком не дрожит.
Даже тени деревьев имеют безмерный вес.
Замерзает она. Лес коснуться не даст себя.
Все подобные ей для него неизменно - чернь.
Вот светила ночные восходят и серебрят,
Ее тело, которое здесь не согреть ничем.
Ей не спать, не работать. Туман вековых болот
Ей мерещится, сколько угодно меняй жилье.
Но однажды ей чудится - и́з лесу вышел Кот.
Он был теплым и он дал ей лапу.
И дал ружье.
Замерзает она. Плащ застегнут, потуже шарф.
Настоящее возле кровати стоит ружье.
Там за городом озеро с парочкой переправ.
Там, за озером Лес. Там в лесу ее кто-то ждет.
Лес стоит, недовольный, разбуженный. И молчит.
Замерзает она. Но горяч спусковой крючок.
С исполинских ветвей с криком рвутся наверх грачи,
Но под дубом во мгле промелькнул золотой зрачок.
Вот светила ночные восходят и свет летит
Серебристо на синие крепости крон вдали
Но под дубом опять золотым в темноте блестит,
И ей чудится голос.
И голос мяукнул "Пли!".
И звено разрывается пулей. И тащит Кот
Золотые оковы. Бросает к ее ногам.
И колеблется лес. Опадает туман болот.
Этот выстрел был жертвой. И жертвой другим богам.
Расступается Лес. Возле берега - крепкий плот.
Кот идет впереди. Он спокоен. И ей тепло.

Сорок шестой текст:

Через грудную клетку рвется наружу еж.
Ты говоришь, что встретимся, но постоянно врешь.
Я не желаю крови. Только не здесь, не так.
Только бы вдруг не выяснить, кто же из нас дурак.
Вместо финальной битвы - тысячный раз осада.
Ну почему когда мне паршиво хочется выть "не надо".
Если еще послушаешься - выйдет порочный круг.
Я воевала бы с кем угодно, кроме тебя, мой друг.
Где-то в кольце прицела выспыхнул лица овал.
Меньше всего мне хочется, чтобы ты проиграл.

Сорок седьмой текст:

И на глиняной коже тропинок - твои следы,
Перелетная пыль испанских сухих дорог.
Жаркий ветер ударил с размаху тебя под дых.
Но не важно. Ты снова идешь - благороден, строг.
Если хрупкий картон - это тоже чуть-чуть доспех,
Даже широкополая шляпа - немного шлем,
Кто осмелится думать, что все это вздор и смех?
И не нужно вопросов: куда ты идешь?
Зачем?
Посмотри, как ты сделал из шлюх благородных дам.
Как становится рядом тигрицей любая мышь.
Этот мир осыпается пеплом к твоим ногам,
Словно феникс. И жаждет - каким его возродишь?
Посмотри кем мы стали и кем мы когда-то были,
Посмотри, как в копье превращается серый зонтик,
Великаны нам мелют муку, и из белой пыли,
Вырастают хрустальные замки на горизонте.