Знаменосица — 2015

Проснуться ночью, забыть себя и дождаться утра.
Уйти пешком по холодной, хрусткой небесной манне.
И лучше помнить места, где турков разбили курды,
Чем почему мы с тобой друг друга не понимаем.

Стряхнуть снежинки с чужой прически, с песочной куртки,
Смотреть как ветер их принимает и поднимает.
Как хорошо, что мы здесь одни и забыты всеми -
Всего лишь точки, две белых точки на общей схеме,
Которых, может, объединяет одна прямая.

Второй текст:

Я пишу тебе третье письмо за четыре дня,
И еще ни одно мимо урны не промахнулось,
Буквы пляшут, как сотни назойливых чертенят,
А перо будто грызла не менее, чем акула.

Кружат спицами циферблатного колеса
Стрелки. А я не знаю, о чем писать.

Плотно - не опустить, не поднять руки
Пустота заполняет пространство. Но больше время.
Забивает глаза, как песок - не видать ни зги.
И не самое страшное, вроде, досталось бремя,

И не то, чтобы это большая проблема, вроде,
Только я - словно кит, заплутавший на мелководье.

Где-то в Арктике. Сжат между пресных потертых льдин.
Как мне только никто гарпуна еще не всадил.

Ну конечно же это пустое и не всерьез
(вот опять пустота просочилась куда не надо)
Соль в морях, разумеется, не от китовых слез.
Он нащупает путь сквозь сияющие громады
Доплывет к берегам мягких пляжей и бригантин

Даже если он будет уже навсегда один.

Третий текст:

Смотри мне в глаза, Магдалина, в глаза смотри.
Смотри мне в нутро, там не плещет и не кипит, но
Все то, что мы знаем - безвкусное попурри,
Из песен, которые ноют в худых кибитках.

Но плюнь им в глаза, если смеют тебя судить,
Как плюну тебе, если будешь судить о них, и
Не знаю, куда ты идешь, но ко мне - дойди,
Дойди, Магдалина, взгляни на меня и сникни.

И что говорить про любовь? Как святых мощей
Ее наштампуют, оправдывая бессонниц
своих череду. И я буду твоим пособником,
Ведь ты бы любила, когда бы была способна,
А я бы хотела не знать о любви вообще.

Четвертый текст:

По проспекту проходит огромный людской косяк.
Еж идет от метро, за спиной у него рюкзак.
В рюкзаке бултыхается жидкий невкусный мрак,
Еж идет сквозь прохожих, заглядывает в глаза,
И ему все сильнее врезаются в плечи лямки.

Каждый день он идет по Литейному до моста,
Самым ярким шарфом шею накрепко замотав.
Ежик знает железно - рутинная дурнота
Вся как есть - упадет в рюкзак, не пройдет сквозь сито.

Сзади кто-то смеется чуть тише кричащих фур.
Еж стоит на мосту и бросает рюкзак в Неву.

Пятый текст:

Я знаю много таких сюжетов -
Страшнее сказок, легенд, примет.
Мои герои уходят в лету,
Но оставляют кровавый след.

А впрочем, утро стрелецкой казни
Светло и ясно, и щебет птах
Не возвещает. Трещат напрасно.
И пахнет лесом от свежих плах.

Да, красота не проходит мимо,
И ей, конечно же, все простят.
Над Бухенвальдом комочки дыма
Летят, похожие на котят.

Мои герои не знают правил,
Сюжетных правил. Таких простых.
Клеймит невинных нервозный Павел,
А я не знаю, за что простить.

И не выдерживают основы.
И выбирают всегда не тех.
Мои герои не держат слова
И убивают своих детей.

Там не списать на огрехи следствия -
Ты знал что делал, не заливай!
Так ошибаются только в детстве, я
Плачу так, что бурлит Нева.

Ведь я люблю их, моих героев.
За то, что ведают, что творят,
За то, что там, над извечным морем
Им райской двери не отворят,

За то, что лица их некрасивы,
И им присущ глуповатый вид.
Мои герои

Все

Были живы.

А значит - стоят моей любви.

Шестой текст:

Много прочитано мною неглупых книг,
Сотня стихов накорябано в сумме, но
Все, что я знаю - в туманном порту огни
Напоминают звезды.
Неописуемо.

Седьмой текст:

Нет ничего пошлее и печальней,
Чем воспевать пейзаж и повседневность,
Ночь. Улица. Брандмауэр. Сухость чая.
Сарказм всплывает там, где мало гнева,
Точнее он недопустим. Но все же.
Мне бесконечно далеко до Будды,
Но я ползу одной из тех дорожек.
И, может быть, когда-нибудь прибуду.

Ты далеко. Точнее ты не рядом.
Необходимо, будто рокировка.
Теперь хороший виски станет ядом,
Но снова промахнешься с дозировкой.
Но я люблю тебя. Совсем впустую,
Как будто полюбила от безделья.
И если вдруг кого-то поцелую,
Тебя наверно это не заденет.

Но я люблю тебя. Не различая -
В высоком одиночестве, и ссоре.
Нет ничего пошлее и печальней.
Невыразимо. Скупо. Априори.

Восьмой текст:

До свиданья, мой свет, до свидания, мой хороший.
Резкий ветер бросает в глаза ледяное крошево.
Вот и время уплыть. И не то чтоб оставить в прошлом,
Моряки ведь всегда прощаются с маяками?

Посмотри, как цветут вдалеке ледяные лилии.
Почему мы всегда забываем, кого любили?
Это все ерунда про ветра и морские мили -
Только свет и останется, в сущности, между нами.

И не то чтобы там впереди слишком много смерти,
И не то чтобы мне опротивел соленый ветер,
Но всегда вместо нас возвращается кто-то третий.
Почему-то мне кажется, что
Ветер сносит свет.

До свиданья, Маяк. Ты уже стал почти невидимым.
Кем бы я ни пришла, я продолжу опять любить тебя.
Солнце льет с горизонта сусальным лучом, покрытием.
Я нигде до того золотых маяков не видела,
Что ты делаешь, боже мой, что же ты, свет мой, делаешь!

Я же, черт подери, никогда не любила золото.

Девятый текст:

За мной не смотрели шинельные полицаи.
Я встала в двенадцать, пока купола мерцали
От нежных лучей декабрьского зенита.
И город чернел чугуном и мерцал гранитом,
Гремел артиллерией. Падали юнкера.
Сегодня все кончено, город вставал вчера
Влекомый великими мыслями, мелкой ложью.
Я встала сегодня в двенадцать, на сером ложе
Остался мужчина с руками-манжетным кружевом.
Мне кто-то сказал - я могу называть его мужем.
За окнами дерево думало, что горит,
Но это расселись бесстыжие снегири.
Я вышла на улицу в красном, как будто в трауре,
Горя от желанья растечься на тротуаре,
А может пытаясь сражаться с поникшим бытом.

Но что я могу по сравнению с тем, кто был там.

Скажи, ты был там?

Я шла вдоль реки, плача от нестерпимой горечи,
Обиды на то, что теперь мне остаться с прочими,
А вы выбивали свои имена на паперти
Исакия, в приговорах, в народной памяти.
Во имя чего? Вы убили там губернатора,
Стояли каре, и готовили препараты
Из крови и грязи, присягу смешав с конституцией,
И лица гвардейцев, сплошь желтые, как настурции
Не дрогнули, как щебетали во всех газетах.
Но что они могут по правде сказать об этом?
Во имя чего я иду к тебе вдоль по набережной,
А мимо - старухи, бессовестные и набожные
Болтают о тех, кто отправится на рудник
И шепчут, актерствуя "Господи, сохр
ани!" Прекрасно стоять перед смертью с идее
й в горле, Подняв не на битву, так на уши це
лый город. Герои мертвы теперь, вечно прек
расны лица Героев, а каждый оставшийся жить - убийца.

Когда я пришла - заколачивали ворота.
Так, алым огнем, не способным зажечь хоть что-то
Срывается с ветки голодный с утра снегирь.

Нет, все-таки я не уеду с тобой в Сибирь.

Десятый текст:

Знаешь, кто-то штурмует Зимний, как будто это не бунт, а блиц.
Не они, но октябрь заходит в сердце - большой расписной ларец,
Для меня это сердце одной из огромных пустых столиц -
Мой Священный Грааль, ржавый ужас и мой конец.

Ты сиди и не рыпайся, что тут менять и куда бежать,
Хоть порвись пополам - все равно же найдут тебя, выпрут вон,
Не спасут ни поступки, ни слово. Своих пижам
мягкий ворох сложи в чемодан, да и брось в оконн-

Ный проем. Говори мне, да пусть слово каждое весит пуд,
И не меньше. Представь, что слова оттягивают финал.
Только так. Перестанешь - ворвутся сюда, войдут,
И зачем ты тогда понапрасну меня держал?"

Он молчит пять минут, очень важных для всех минут.
И уходит, скрипя сапогами, в соседний зал.

А внизу через площадь уходит октябрь, переходя на бег.
Через площадь дорогой его багровеет снег,
И везде багровеет снег.

Одинадцатый текст:

Осталась только тоска картонная,
Спасает только чужая речь.
Мне снится первый герой, которому
Не нужен враг и не нужен меч.
И он зовет, и почти насилует,
Не зная точно, чего хочу,
Гулять под тенью рощ апельсиновых.
Он хочет слушать, а я учу
Его тому, что под солнцем Арктики,
Где никого уже не винят,
Великовозрастные романтики
В руках баюкают пингвинят.
Все это пахнет травой и известью,
Теплом дороги, концом строки.
Он дознается, он хочет вывести -
Кому бы я не дала руки.
Он дарит книги, где в грузных формулах
Ревет свобода, как исполин,
А на руинах античных форумов
Тысячелетия все болит.

Но сон закончится пробуждением,
Как книга с вырезанным концом.
Мои сюжеты и убеждения
Здесь не являют мое лицо.
А где-то там, в беспределье солнечном
Ты будешь вечно растить сады,
Писать трактаты широким почерком.
Ты - тень летящей во тьму звезды,
Ты - тень огня под ракетным туловом,
Цветок пиона на мерзлоте.
Ты - тот, кто делает то, что думает,
И в этом мире тебя нигде
Не отыскать.
Но ты смотришь пристально -
Попробуй только закрыть глаза -
Зовешь к себя меня. Твердо. Издали.
Меня как будто ведет лоза.
Ты был последний герой, которому
Не нужен меч и не нужен враг,
И я могла бы подвинуть горы,
Чтоб быть строкой средь твоих бумаг.
Возьми мой голос, стихотворения,
Которым, в сущности, грош цена.
Любовь к искусству, любовь к курению,
И даже память мою о нас.
И что там есть у меня хорошего,
Чего сначала во мне хотел?
Всю память детства и память прошлого -
Мои оазисы в пустоте,
Мое призванье, мое прибежище.
Мою любовь к немоей столице
Возьми особенно, слышишь, бережно,

И я прошу, перестань мне сниться.

Двенадцатый текст:

Знаешь, звездная пыль, как размолотая слюда.
Взроешь небо свое, и засыплешь ее туда,
И когда зарастет и, забудешь уже почти,
Пыль захочет проснуться и иглами прорасти.
Это небо – твое от рассвета до темноты -
Иглы быстро разрежут на мелкие лоскуты.
Привыкай, потому что его уже не спасти,
Звезды всходят в тебе, и придется теперь растить.

И корми их своими большими белками глаз,
Выжигай себе зрение. Каждый треклятый раз
Уводи себя в глушь, где ты сможешь смотреть на них,
Чтобы вырастить звезды – люби их
И не оставляй одних.

Но ожоги на веках не спрятать и не свести,
Как же больно растить, как же больно было растить.

И однажды ты встанешь над звездами, исполин.
И поймешь, что они - только боль и холодный свет.
Ты дрожащей рукой зачерпнешь синеватый снег,
Много синего снега. Он мягкий, как пластилин,
Он растает и вытечет медленно мимо пальцев
На горящие звезды. И все, что тебе останется -
Это звездная пыль. Словно молотая слюда.

Тринадцатый текст:

Нет, ряди меня в бисер, затягивай бедра в шелк,
Если хочешь - давай, все равно мне не быть воспетой
Ни тобой, ни, прости меня, кем-то другим еще.
И на мне пулеметными станут любые ленты.
Это даже не повод гордиться, считать себя
Просветленным юродивым, вымотанным паяцем.
У кого-то есть шрамы - а шрамы всегда свербят,
У кого-то разрушился мир и танцуют пальцы.
Знаешь, мне даже нравятся, в общем, такие танцы,
Расскажи мне о том, что ты понял, идя к концу.
Под моим каблуком кафель станет асфальтом плаца.
Так станцуем чего-нибудь, солнышко, на плацу.
Это только пока генеральная репетиция,
Даже если в нагрудном кармане сверкнет дыра -
Это будешь всего лишь причина пойти напиться.
Это бред, будто людям положено умирать,
Но не меньшая глупость что ты можешь быть бессмертным.
Дотанцуем уже, по разметке - наискосок
До последней черты остается чуть больше метра,
Не смотри на нее. Спину прямо, тяни носок.

Четырнадцатый текст:

Моя родина пахнет соленой сталью,
Иссушенной травой или ветхим кружевом.
Я взяла больше жизни, чем прочим дали,
Только это не повод считаться лучше.

У меня оказалось чуть больше крови,
Заставляющей глубже дышать и ерзать.
Я несу на себе то, что было кроме
Моих личных сюжетов. Моим вопросам,

Слишком много дают иногда ответов.
Если будет война - я не буду плакать.
Это ветры истории. Злые ветры.
Здесь войной затыкается мир, как паклей.

Никогда наше небо не будет мирным,
Каждый порт подпирает авианосец,
Люди слепнут от слова своих кумиров,
Дипломаты в курилках мнут папиросы.

Здесь всегда убивают простых и странных,
И никто не поверит Христу и Будде.
Если ты соберешься в чужие страны
Воевать, то знай, что я ждать не буду.

Если ты вдруг решишься поднять винтовку,
И посыпется дождь из стекла и крови
Мое место - где нет ничего святого,
И вокруг силуэты горящих кровель, -

Приносить воду пленным, греметь гробами,
Вот поэзия. Вот вам добыча радия.
У врага надо выгрызть ружье зубами,
А потом обнимать, по кудряшкам гладить.

Милый друг, ты не будешь счастливей прочих,
Штабелями лежащих на наковальне.
Ты с разбегу вонзишься в сухую почву.
Я взяла больше жизни, чем мне давали.

И я знаю, что значит любить на краю бессмертья.
Мы упали на серую землю одновременно.
И когда нам поправили цифры в небесной смете,
Ты поднялся, живой как всегда. И остатки тлена

Разлетелись по сизой траве. Ты дойдешь до дома,
И упрешься лбом в стену, которую лижет ветер.
Говори мне, что после такого - все по-другому,
Что не будет войны, черных судеб и глупой смерти.
А я буду стучать в твоем сердце, рыдать и верить.

Пятнадцатый текст:

Когда серые воды становятся пустотой,
Я иду по камням, принесенным со дна залива.
Если в жизни вообще есть момент, чтобы быть счастливым -
Я отдал бы его, чтоб немного побыть с тобой.

Этот север еще не наносит в глаза песок
Белый, блеклый, как еле пробившие небо звезды.
Если в жизни вообще есть момент, где не так уж поздно
Это значит - мы встретимся. В книжице записной

Есть сто сорок страниц, где нельзя написать ни слова.
И любая каракуля там повергает в шок,
Ни поэму не вытерпеть, ни начеркать стишок.
Значит мы не готовы, конечно же, не готовы.

Этот север еще временами ласкает взгляд
Голубыми цветами у илистых водоемов.
Если есть вообще смысл немного побыть вдвоем -
Это те разговоры, которыми потоплять

Валуны в небесах - как клубничины в молоке
Поднимать все вокруг на невиданные высоты.
Сколько мне остается еще бесконечных сотен
Под ногами камней, сколько песен на языке?

Когда серое небо, темнеет и лезет ниже,
Я иду по камням, принесенным из пустоты.
Пустота в меня смотрит, но кажется, будто - ты.
Словно кроме тебя я вообще ничего не вижу.

Шестнадцатый текст:

И все же навеки сердце угрюмо.
И я бы стонала в светлице, но
Там света не больше, чем в тесном трюме,
В котором ты плыл на встречу со мной.

Я снова все деньги спустила нищим,
Игравшим на рыжих гитарах джаз,
Когда поняла, что трамвай уж слышен,
И денег никто на билет не даст.

Поздно. Я там, на скамейке слева,
Внизу бесстрастно сереет Рейн,
А там на площади Королеве,
Срывали голову, как репей.

Рядом со мною плевался Лютер,
Сотни листков он, разбив стекло
Выкинул в красные, словно клюква
Толпы гвардейцев под Ватерлоо.

Черный кондуктор схватил за платье,
Телом - монах, а лицом - зверье.
Чем я могу заплатить? Чем платят
Здесь? Только имя в цене твое.

Тысячи раз я слыхала громы.
Тысячи раз я тебя звала -
Над Амазонкой, над дымной Соммой.
Может быть так, что я умерла?

Где же мой голос? Его не слышал
Мертвый под Лютценом серый швед.
Я опускалась во тьму, но вышла
В зоологический сад планет.

Нет, не служите теперь молебнов!
Я поняла там, в дыму времен:
Небу над нами все параллельно.
Не останавливайте вагон!

В мире есть вещи сильнее рока,
Люди, однако, верней вещей.
А обрету тебя за порогом -
Тонущем в диком хмельном плюще.

И там, где ветер от моря сладок,
Кто-то, не видевший прежде тьмы,
Вскочит в слезах на подножку ада,
Будет болеть и любить как мы.

Семнадцатый текст:

ОПИУМНАЯ ВОЙНА ЗА РУКУ ПРЕКРАСНОЙ ДАМЫ

Шарлотта, я снова в краях, где восходит солнце
И темные женщины прячут глаза-алмазы,
Мужчины почти не смеются. А кто смеется,
Когда из него собирают огромный паззл.

Любовь моя, здесь мы не ищем небесной манны,
Но нам никакого нет дела до цвета кожи.
Шарлотта, твой Бэн накрывает Китай туманом,
Воюя за мутную дымку в глазах прохожих.

И падает рикша на желтые камни храма,
И кровь оттеняет изысканнейший оттенок.
Врут те, кто считает что битва на панораме
Не сможет своей красотою затмить потери.

Взрыв брандера тише тяжелой и злой монеты,
Упавшей на бурую руку контарабандиста.
Шарлотта, твой Бэн защищает тебя от этого,
И наше дитя защитит, если то родится.

Так много людей, и так мало пустого места,
Осталось на этой, когда-то огромной, карте.
Шарлотта.
Моя дорогая.
Моя невеста.
Я честью клянусь - нам с тобой на поместье хватит.

И кто меня будет рассматривать с укоризной
Пусть помнит, что ценник имеет и их свобода.
Любовь твоя стоит не меньше трех дюжин жизней.
И заплачу эту цену, моя Шарлотта.

Восемнадцатый текст:

Последняя ночь. Мы на взводе и наготове.
Не выйти мне в снежное марево до рассвета.
Мы все здесь поляжем, читай за Страну Советов
Твой брат навсегда остается здесь, в подмосковье.

Не выйти мне в снежное поле, не вскинуть руки,
С предлогом отличным от пули, меня пронзившей.
Большая медведица лезет все выше, выше.
Нас завтра уже не спасут никакие трюки,

Но мы здесь останемся - сколько сумеем долго,
И не обольщаясь надеждой покинуть вахту.
Здесь сменщиков нет. Нет махорки и чистой ваты.
Последнее чувство не может быть чувством долга.

Родная, ты встретишь весну, ты увидишь стебли,
Травинок, смешно пробивающихся на крыше.
Ты будешь смотреть, как леса к октябрю желтеют.

Так много такого, что я уже не увижу.

Как пыль вытирают с пошкрябанной книжной полки,
Как едет автобус по рваной дороге сельской,
Где жмутся к стеклу первоклассницы-недотроги.
Как рыба, поймавшись почти, разрывает леску.

Постой убиваться, родная, отставить траур.
Я здесь остаюсь до конца, чтобы ты осталась
Такой же живой, а отчаянье - это старость.
А я никогда, понимаешь, не буду старым.

Я буду землей, из которой растет пшеница,
Кровь знамени нашего будет моею кровью,
И в каждом ребенке, который еще родится,
Я буду. Я буду волной на реке неровной.

Нас вспомнят еще, обмороженных, истощавших,
Бежавших под музыку пуль на оркестр дзотов.
А после - оставшихся неотторжимой частью
Живого и вечного. Правильного чего-то.

Девятнадцатый текст:

Каждую осень мы смотрим друг другу в.
Раз в два часа вдыхаем с ним в унисон.
Пишем друг-другу, проваливаясь в сон.
Пишем друг-другу, едва лишь глаза открыв.

Я бы сказала, что не о чем здесь писать,
Я бы хотела не чувствовать этот груз.
Куполом сверху меня накрывает грусть,
Стрелки становятся спицами колеса.

Нежность на дальней границе чужого сна,
Так хороша, что становится в горле ком.
Ни для чего, кроме почвы под каблуком
Эта любовь ни капельки не нужна.

Двадцатый текст:

И когда океаны высохнут окончательно,
или, напротив, заполнят собой все вокруг,
или тронутся с места и как-то вдруг
поволочатся к смешным городам искать себе новый дом,
то в последнем городе, похороненном за хребтом,
я увижу, что время кончилось. Я ничего тебе больше не напишу.

И тогда, расстелив на первой попавшейся площади парашют,
я умру на нем от любви. Обязательно от любви.

Двадцать первый текст:

Не писать о себе. Не выдумывать новых правил.
Говорить о любви только так, как апостол Павел.
И смотреть раскрывая глаза шире рта. Не менее
широко, чем Ладога тянет гладь.
Совершенно, до онемения.

Заставлять себя вслушатся в музыку, волны, войны,
Подавляя желание встать и сказать - "Доволь
но!", Ибо все, что ты слышишь - в кино, в полицейск
ой рации - Это все - про тебя с бесконечностью вариаций.

Ты приходишь домой. Добираешься до дивана.
И ложишься Уральским хребтом вдоль меридиана.
Но, уставившись в зеркало, темное, как стальное, -
Видишь все остальное.

Двадцать второй текст:

Дай мне горькой воды, мой товарищ. В сухую мглу
Мне идти от тебя, разгребая носком золу,
Дай мне горькой воды, потому что одна лишь горечь
Пересилив меня, просачивается вглубь.

Расскажи мне о том, как пустынен восток и полон,
Как звучит неразгаданной тайной любой топоним,
И сегодня проводишь в ту сторону ты меня.
И, пожалуйста, это запомни, мой друг, запомни.

Там широкой рукой обозначенные пейзажи,
И народы, друг друга хоронящие заживо,
А о том, что превыше любви и сильнее смерти
Эти люди, наверное, знали побольше нашего.

Обо мне здесь не принято простынь мочить слезами.
Милый мой и не вспомнит - другими делами занят.
Передай ему, чтобы не злился на мой уход.
Пусть не злится мой милый, что я ему не сказала.

А подобные мне никогда не уходят просто.
Я отправлюсь в песчаных руинах искать вопросы,
потому что ответы так просто нельзя найти.

Вспоминай меня, друг, непутевого знаменосца,
Не умеющего никого за собой вести.

Двадцать третий текст:

Даугава спит. Не буди ее, комиссар.
Мы устали не спать, мы с тобою не спать устали.
Острошпильная Рига, Москва, Сталинград и Таллин
Одинаково сил не имеют для новых свар.
Отпусти меня, отпусти меня, комиссар.

Ну казалось бы, кто же отныне судить посмеет
По лицу, языку, по разрезу и цвету глаз
После этого мрака деления на пигмеев
И арийцев. Но ты посмотри, комиссар, на нас.

Ведь вина моя в том, что я помню, кто я по крови
Ну оставь, ну оставь мне пожалуйста мой народ,
Кто еще назовет эти улицы домом кроме
Нас. Видишь, как сиротливо разбросан порт,

Он - как будто пылинки на жидкой молочной пене
Предрассветных туманов, летящих над Даугавой.
Где твой дом комиссар? Он был в городе? На деревне?
Там ведь ждали, как надо - любым, виноватым, правым...

Для кого-то весь мир - это дом, но найти уют,
Не везде получается. Что б ты сказал мне, зная,
Что твой дом продают, а потом перепродают.
Неужели утешит тебя, что цена большая?

Кто сейчас не устал постоянно держать удар?
Но чужая печаль от твоей тебя не излечит.
Даугава спит. Ты бы тоже поспал, комиссар.
А не то разговор обещает продлится вечно.
Слышишь, я отпускаю тебя. Отпускаю же, комиссар.

Двадцать четвертый текст:

Вот ты спишь, спишь, а я не могу, не смогу
заснуть.
Третий день я смотрю по ночам, как горит
газ.
Третий день ты на вечность бросаешь меня
одну.
Я тебя сторожу. Я закрыть не смогу
глаз.

И посыпятся звезды, как сахар в небесный
чай.
Растворяются звезды, приходит опять
рассвет.
Я опять отвернусь, или выйду я
невзначай.
А тебя нет.
А тебя нет.
И меня нет