Песнь Великой пустыни (автор: Тун Хуа). Глава 12 [«大漠谣» (作者:桐华)]

У_Ю_Т (у_YOU_т)。Поднебесная в сердце。·1 Aug at 10:05 pm

Глава 12. Приглашение на пир

К осени война Хань с хунну завершилась. Хотя войска главнокомандующего Вэй Цина захватили в плен и убили более десяти тысяч хунну, армии передового командующего Чжао Синя и правого командующего Су Цзяня столкнулись с войсками самого шаньюя хунну. После одного дня сражения ханьские воины были почти полностью перебиты. Предок Чжао Синя хотя и был родом из кочевников, но уже давно перешёл на сторону Хань и всегда отличался верностью и храбростью — иначе император не стал бы так доверять ему. Однако неизвестно, что именно Ичжисе сказал Чжао Синю, но факт остаётся фактом: Чжао Синь, поддавшись уговорам Ичжисе, бросил свою жену и детей в Чанъане и сдался хунну.

Когда весть достигла Чанъаня, император приказал казнить весь род Чжао Синя. Но когда солдаты прибыли на место, оказалось, что двое младших сыновей Чжао Синя исчезли. Император пришёл в ярость, но следующее донесение заставило его слегка разгладить брови. Хо Цюйбин, с почти безрассудной, пренебрегающей воинской дисциплиной самонадеянностью, лично повёл восемьсот таких же горячих юношей, отделился от основной армии и в одиночку преследовал хунну, углубившись в их земли. Неожиданно для врага он атаковал тыловой лагерь хунну, убил их канцлера и военачальника, уничтожил Цзихоу Чаня — старейшину рода шаньюя, взял в плен дядю шаньюя Логуби, и всего обезглавил две тысячи двадцать восемь человек.

Одним ударом, имея меньшие силы, Хо Цюйбин захватил и уничтожил четырёх высших сановников хунну. На фоне поражения двух армий и измены одного генерала победа Хо Цюйбина выглядела ещё ярче. Император возликовал и пожаловал Хо Цюйбину титул Гуаньцзюнь-хоу (победоносный князь) с наделом в тысячу шестьсот дворов. Что касается главнокомандующего Вэй Цина — заслуги и ошибки сочли равными, и он не получил ни награды, ни наказания.

Услышав всё это, я задумалась. Если Ичжисе смог выкрасть из Чанъаня двух сыновей Чжао Синя, значит, он мог бы напрямую использовать свои тайные силы, чтобы убить меня, — зачем же тогда было нанимать убийц из Западного края?

Хо Цюйбин тупо уставился на ресторан «Ипинцзюй» — три этажа, внутри и снаружи всё забито людьми. Большинство — молодые женщины. Слышны щебетанье, звонкие голоса, мелькают разноцветные рукава, в воздухе смешались ароматы пудры и румян. Хо Цюйбин молчал. Я стояла рядом, опустив голову, и улыбалась.

Внезапно он развернулся, схватил меня за руку и снова потащил в повозку. Я запротестовала:

— Эй! Эй! Победоносный князь, ты обещал угостить меня в «Ипинцзюй»!

Он недовольно буркнул:

— Я приглашал тебя, а не всех твоих танцовщиц из всех домов.

Я рассмеялась:

— Девушки из наших заведений редко собираются вместе — надо же поддерживать отношения. Я хотела устроить пир, но если дёшево — будет смешно, если дорого — денег жалко. А ты тогда сказал: «Заказывай что хочешь», и я распорядилась, чтобы «Ипинцзюй» приготовил всё самое лучшее. Чего же ты жмёшься? Ты всего-то съездил, обернулся — и получил титул князя. Угостить несколько сотен человек тебе по карману.

— «Всего-то съездил»? Легко ты говоришь! В следующий раз поезжай со мной — я поделюсь с тобой половиной добычи. Хочешь? — Он пристально смотрел на меня.

Я отвела взгляд и уставилась в окно:

— Куда мы едем? Я нарочно голодала, чтобы съесть побольше. И вообще — пойдёшь ты в «Ипинцзюй» или нет, платить тебе всё равно.

На его губах заиграла лёгкая улыбка. Он молча смотрел на меня — ни «да», ни «нет».

Прошло больше месяца с нашей последней встречи. Он был и прежним, и в то же время будто изменился. В душе у меня поселилась смутная тревога; я невольно отодвинулась и прижалась спиной к стенке повозки.

Повозка остановилась. Он ловко, красиво спрыгнул на землю и протянул руку, чтобы помочь мне сойти. Я улыбнулась, вскинула подбородок, не принимая помощи, — но в тот миг, когда я выныривала из повозки, я оттолкнулась от сиденья, взлетела в воздух, кончиками пальцев коснулась верха повозки, описала в воздухе круг — ленты развевались, рукава трепетали — и легко опустилась перед ним, с победным видом глядя на него.

Он рассмеялся:

— Такая упрямая? Но — красиво.

Возница уехал. Я огляделась — мы в тихом переулке, по обе стороны высокие стены. Я удивлённо спросила:

— Где мы? Что ты задумал?

Он ответил:

— Перелезем через стену.

Я вытаращила глаза:

— По этим стенам видно, что дом не простой. Меня-то схватят и ладно, а ты же теперь сам князь Гуаньцзюнь!

Он сказал:

— Вот и покажи, на что способна. Такую высокую стену я без приспособлений не одолею.

Мне стало любопытно, забавно, даже немного волнительно. Я пробормотала:

— Вот невезуха! Даже поесть нормально нельзя. — Но в руке уже была шёлковая лента, которую я обычно носила на поясе. На конце ленты — круглая золотая бусина. С виду украшение, но на самом деле — оружие. Я взмахнула рукой — бусина описала золотую дугу и обвила ветку акации, свешивающуюся через стену.

Хо Цюйбин ухватился за ленту, несколько раз оттолкнулся ногами от стены и уже сидел на акации. Я сняла ленту, обмотала вокруг запястья, ухватилась за ветку и с высоты оглядела двор.

Хо Цюйбин тихо засмеялся:

— Смотрю, тебе нравится быть вором.

Я прошептала:

— Кто в Чанъане посмеет тронуть такую знать? О моей жизни можно не беспокоиться. Буду делать что хочу. А если что — скажу, что ты приказал. А если тебя поймают — вообще будет весело.

Едва мы спрыгнули с акации, как несколько чёрных псов бесшумно бросились на нас. Я взмахнула лентой, целясь бусиной им в головы, но Хо Цюйбин дёрнул меня за локоть — я упала к нему в объятия; одной рукой он обхватил меня за талию, другой перехватил мою руку, гася удар бусины.

Я замерла в недоумении, а псы уже подбежали к ногам — крутились вокруг нас и вовсю виляли хвостами перед Хо Цюйбином. Я возмутилась:

— Не говори мне, что это твой собственный дом.

Он не ослабил объятий, напротив — прижался ближе, положил подбородок мне на плечо и тихо сказал:

— Увы, ты угадала.

Я попыталась вырваться — не вышло. Тёплое дыхание из его носа и рта касалось моей кожи — щекотно и томно. От него исходил совершенно не женский, не пудровый, а мужественный запах — сосны и солнечного света. Он витал у самого лица, и у меня перехватило дыхание. Ноги ослабли, голова закружилась, я забыла все свои приёмы.

В отчаянии я подумала — может, треснуть его бусиной по голове и сбежать? Но я колебалась: если не рассчитать силу, можно и убить. А он вдруг ослабил хватку, будто ничего не было, потянул меня за руку, присел на корточки и сказал псам:

— Познакомьтесь. В следующий раз не ошибётесь.

Я позволила псам обнюхать себя:

— Они меня ранят? Да смешно! Ты оскорбляешь наш волчий род.

Он погладил одного пса по голове:

— Если бы меня здесь не было, они бы напали на тебя в тот же миг и подняли бы шум, созывая остальных. Нападать числом — это ведь тоже ваш волчий приём. И не говоря уже о людях, которые прибежали бы следом.

Я фыркнула, вырвала руку, встала и сказала:

— Зачем мне вообще красться к тебе? У меня и не было бы случая с ними драться.

Он свистнул — псы мгновенно разбежались. Хлопнув в ладоши, он встал и, чуть улыбаясь, сказал с полунасмешкой, полувсерьёз:

— Мне кажется, тебе нравится по ночам перелезать через стены. Может, как-нибудь захочешь проведать меня. Я показываю тебе дорогу, чтобы ты случайно не подняла шума и, если что, не смутилась и не отказалась прийти.

У меня запылали щёки. Я застегнула ленту на поясе и сухо спросила:

— Где ворота? Я хочу домой.

Он не ответил, пошёл впереди не спеша:

— Я привёз повара-хунну — он отлично жарит мясо. Степные бараны, которые паслись от весны до осени, — мясо нежное, не жирное, как раз то, что надо. С зирой из Кучи, перцем из Яньци. Повар жарит тут же, и едят горячим, когда аромат самый сильный. Как бы описать этот вкус?

Я сглотнула слюну. Лицо всё ещё было серьёзным, но ноги сами пошли за ним. В Чанъане баранину в основном тушат. Когда мне совсем невтерпёж, я и сама пробовала жарить — но моё мастерство, наверное, только мои волки и не браковали.

Я сидела на корточках у углей, подперев подбородок руками, и с вожделением следила за каждым движением повара-хунну. Ему было лет шестнадцать-семнадцать, и не знаю уж, от жара или от моего взгляда, но он краснел всё сильнее и опускал голову всё ниже.

Хо Цюйбин рывком поднял меня с земли:

— Ещё немного — и мы будем есть горелое мясо. — Я жадно вдохнула аромат углей и баранины и неохотно пошла с ним за стол.

Повар поставил перед нами блюдо с мясом, от которого шёл пряный пар. Я сразу сунула кусок в рот. Хо Цюйбин съел несколько кусков и спросил:

— Чем ты занималась, пока меня не было?

Я жуя, небрежно ответила:

— Да ничего интересного, вела дела. Ах да, я ходила во дворец и видела императора…

Не успела договорить, как получила шлепок по голове. Хо Цюйбин рассердился:

— Ты с ума сошла? Зачем ты во дворец попёрлась?

Я потёрла голову и возмутилась:

— Тебе-то что? Хочу и хожу!

Он зло уставился на меня, потом вдруг спросил:

— Больно?

Я выпучила глаза:

— Попробуй сам!

И он правда подставил голову. Я и рассердилась, и рассмеялась, оттолкнула его:

— Ещё руки себе ушибу!

Он посерьёзнел и спросил:

— Император что сказал?

Я задумалась, вспоминая:

— Похвалил меня, сказал, что хорошо, что я вовремя прогнала разбойников, подарил кое-что. И ещё сказал, что я могу часто приходить во дворец, чтобы составлять компанию госпоже Ли.

— И какое у тебя впечатление от императора?

Я некоторое время обдумывала и покачала головой. Хо Цюйбин переспросил:

— Что значит качаешь головой? Никаких чувств?

— Разве можно? Такой человек — чувств слишком много, чтобы описать. Императору должно быть тридцать семь, но выглядит на тридцать, глаза — на сорок, а стать — на двадцать. С нами он говорил мягко, приветливо, с юмором — но я знаю, что это лишь одна из его бесчисленных масок. В нём всё кажется противоречивым, но при этом удивительно цельным. Он презирает сословные предрассудки и совершенно не обращает внимания на происхождение госпожи Ли, поэтому и ко мне отнёсся очень хорошо. Но в то же время он — властитель, и его величие не терпит ни малейшего посягательства; я всё время отвечала ему стоя на коленях. — Я нахмурилась.

Хо Цюйбин фыркнул:

— Снаружи ты могла стоять, сама полезла кланяться — поделом!

Я видела, что он всё ещё хмурится, и сказала:

— Не волнуйся, госпожа Ли была рядом со мной.

Он покачал головой с явным пренебрежением:

— Когда надоест гибискус, захочется поиграть и с пыреем.

Я рассердилась и рассмеялась одновременно:

— Значит, я пырей? Несчастный же ты…

Я осеклась. В уголках его губ заиграла улыбка:

— Несчастный кто? Кто?

Я фыркнула и больше не обращала на него внимания, сосредоточившись на мясе, но в голове у меня всё время стояла улыбка Ли Янь в тот день. Император и принцесса знали, что мы с Хо Цюйбином старые знакомые, а для неё это оказалось новостью. Я боялась долго смотреть на неё в присутствии императора, но мельком заметила — под безупречной улыбкой таились беспокойство и тревога.

Хо Цюйбин спросил:

— О чём задумалась?

— А? — я подняла голову и встретила его острый взгляд. Покачала головой и, чтобы он не рассердился, поспешно добавила: — Думала о госпоже Ли.

На его губах появилась едва заметная усмешка. Я опустила руки в таз с водой, вытерла шёлковым платком и вспомнила, что шепчутся учёные мужи за спиной. Нин Чэн уговаривал главнокомандующего Вэй Цина поднести пятьсот золотых госпоже Ли на день рождения, и когда император узнал об этом, то сразу пожаловал Нин Чэну пост дувэя Дунхая — такова была неслыханная милость к госпоже Ли. Я отложила платок и мягко сказала:

— Вэй Цин не по своей воле отдал половину из тысячи золотых, пожалованных императором, госпоже Ли. Те, кто лебезит перед императором, — они сами так хотят, а она не может им помешать.

Хо Цюйбин усмехнулся:

— Мне плевать на эти пятьсот золотых! Но Нин Чэн посмел сказать: «Заслуги главнокомандующего не столь велики, а он получает десять тысяч дворов, и трое его сыновей удостоены титулов — всё только из-за императрицы». Мы идём в бой, рискуем жизнью, а для посторонних всё — лишь благодаря императрице. Возможно, дядю действительно сначала приблизили из-за тёти, но сколько раз он рисковал жизнью за эти годы и ни разу не проиграл — неужели это тоже из-за тёти? А эти литераторы своими кистями нас не отпускают. Сыма Цянь пишет, что я высокомерен и немногословен. А когда я вижу этих тупых книжников, я правда не знаю, о чём с ними говорить, кроме как смотреть в небо.

Глядя на его смесь досады и обиды, я тихо засмеялась:

— Значит, есть люди, перед которыми ты бессилен? А я думала, ты никого не боишься! Мужественный человек ценит свои поступки, а не чужие речи. Сыма Цянь говорит о главнокомандующем Вэй Цине: «Снисходителен и льстит государю». Неужели из-за одной его фразы Вэй Цин должен задирать подбородок и дерзить императору, как Сыма Цянь? Это было бы благородно, но что сталось бы со всем его родом? Сыма Цянь — всего лишь литератор; император может рассердиться, но не будет его опасаться. А Вэй Цин держит в руках огромное войско — император пристально наблюдает за каждым его жестом, и ошибка может стоить очень дорого.

Хо Цюйбин тихо вздохнул и промолчал. Я видела, как слегка нахмурились его брови, и мне стало не по себе. Я дёрнула его за рукав и сказала с серьёзным видом:

— Сыма Цянь — благородный муж. Твои поступки недостойны его похвалы.

Он посмотрел на мою руку:

— Ты так трогаешь меня за рукав — это тоже не одобряют благородные мужи. Однако… — он взял меня за руку, — однако мне нравится.

Я притворно рассердилась и отняла руку. Он улыбнулся и убрал ладонь. В его взгляде снова заплясали задорные искры. Я облегчённо вздохнула и тоже улыбнулась.

— Чудесный запах жареного мяса! Настоящее степное жаркое. Цюйбин умеет жить, — раздался голос издалека, хотя самого человека ещё не было видно.

Я вздрогнула и встала. Хо Цюйбин улыбнулся, покачал головой:

— Не бойся, это мой дядя по жене.

— Твой дядя? Император тоже твой дядя! Это генерал Гунсунь Хэ? — с досадой спросила я.

Хо Цюйбин слегка кивнул и поднялся им навстречу. Гунсунь Хэ и Гунсунь Ао шли рядом. Увидев меня за спиной Хо Цюйбина, они на одно мгновение удивились — так быстро, что я почти не заметила. «Настоящие лисы», — подумала я с уважением.

Вечером, вернувшись в свой дом, я была не в лучшем настроении, но и не в плохом — я не позволяю посторонним влиять на себя. Однако на душе остались горечь и настороженность.

Когда Гунсунь Хэ увидел, как я держу нож, чтобы резать мясо, он очень удивился и спросил, не жила ли я среди хунну. Я растерялась и, не подумав, ответила: «Никогда». Но Гунсунь Хэ сам был родом из хунну, и он не мог не заметить, как привычно я владею ножом. Он больше не спрашивал, но было ясно, что он понял — я солгала. В его глазах появилась холодность. А если бы я тогда просто сказала, что жила некоторое время с пастухами, всё было бы в порядке. Моя неловкая ложь только вызвала у него подозрение и презрение. Гунсунь Ао, казалось, тем более меня невзлюбил и даже выказывал пренебрежение.

Хо Цюйбин заметил их настроение. Он не сказал ни слова, но в обращении со мной стал ещё внимательнее — даже взял у меня нож, сам разрезал мясо и положил передо мной. Все привыкли, что услуги оказывают Хо Цюйбину, а не наоборот. Гунсунь Хэ и Гунсунь Ао были потрясены. Надменный Гунсунь Ао, видя такое отношение, вынужден был стать со мной вежливее, хотя и сдерживал неприязнь.

Последние несколько дней, когда наступало время еды, я вспоминала то сочное жаркое и того искусного повара, и все другие блюда казались безвкусными. Если бы Хо Цюйбин узнал, что я, насладившись его угощением, теперь ещё и мечтаю переманить повара к себе, он бы, наверное, обозвал меня жадной волчицей.

Я всё ещё предавалась гастрономическим мечтам, как вдруг в комнату вбежала служанка Синь Янь, заливаясь слезами:

— Хозяйка, скорее! Третий господин Ли разносит наш дом! Никто не может его остановить! Меня толкнули, я упала, и новое платье порвали!

Она показывала на разорванное место и плакала всё горше. Я рассмеялась, подала ей влажный платок:

— Перестань, из-за платья что ли? Я подарю тебе новое, завтра же позову портного.

Синь Янь сквозь слёзы улыбнулась и робко попросила:

— Я сама выберу цвет.

— Договорились! — сказала я. — А теперь расскажи, что случилось.

На её лице ещё был испуг:

— Мы не знаем, почему. Третий господин Ли всегда был очень вежливым и мягким, платил щедро, и мы все его любили. А сегодня, как только вошёл, велел позвать Хунгу. Они поговорили, и вдруг он начал крушить всё подряд — всё, что можно было разбить в зале. Мы пытались его удержать, но он всех расталкивал, был готов ударить, и мы все разбежались. Наверное, он и сейчас продолжает ломать!

Тут вошла Хунгу — растрёпанная, взлохмаченная. Я не удержалась и прыснула. Хунгу в гневе закричала:

— Тебе ещё смешно?! Если он всё разнесёт, нам придётся питаться ветром!

Она говорила, а её спутанные волосы тряслись, как птичье гнездо. Даже Синь Янь опустила голову, закусив губу, чтобы не рассмеяться. Хунгу хотела её ущипнуть, но я подмигнула Синь Янь, и та выскользнула из комнаты.

— Ладно, не сердись. Если третий господин Ли хочет крушить — что мы можем сделать? Он мастер боевых искусств, мы его не одолеем, да если бы и могли — разве мы посмеем выгнать его вон? Пусть бьёт — когда устанет, сам перестанет. — Я усадила Хунгу на циновку, дала ей бронзовое зеркало. Она вскрикнула и принялась причёсываться.

— В жизни так не позорилась! Какой-то юнец меня толкал и кричал «злодейка».

У меня в душе шевельнулось нехорошее предчувствие:

— Из-за Ли Янь?

Хунгу с удивлением кивнула:

— Помнишь тот платок, который ты сожгла? Третий господин Ли откуда-то узнал, что тот платок принадлежал госпоже Ли. Сегодня он пришёл выяснять отношения. Сначала он спокойно спросил про платок. Я сказала правду: мол, хозяйка сказала, что это платок той девушки. Тогда он взорвался, закричал, что мы змеи и скорпионы, что ради своего благополучия загубили жизнь женщины. Он требовал, чтобы ты пришла. В его глазах была такая ненависть, что мне стало страшно, и я сказала, что тебя нет и ты скоро не вернёшься.

Я тяжело вздохнула. Ли Гань узнал, что хозяйка платка — Ли Янь, но не знал, что она сама хотела во дворец, а я не обманывала его ради карьеры. Тогда я сожгла платок, чтобы он не стал пешкой в руках Ли Янь, но человек предполагает, а боги располагают.

Хунгу жалобно спросила:

— Как же Ли Гань узнал, что госпожа Ли — та самая девушка? Об этом знали только мы с тобой! Как он мог узнать? Ты же сожгла тот платок!

— Я сожгла старый платок, а Ли Янь сделала новый. Видимо, Ли Гань случайно увидел его и, конечно, попытался расспросить Ли Янь. Она достаточно умна, чтобы сразу понять, что у него на уме, и использовать это в своих целях. — Я заплетала Хунгу волосы, помогая уложить их в пучок. — Хунгу, с этого дня ты должна забыть о том платке. Этого никогда не было. И при любых обстоятельствах — ни слова.

Наши глаза встретились в зеркале. В её взгляде мелькнули изумление и даже страх. Через мгновение она сказала как ни в чём не бывало:

— Я уже забыла.

Служанка принесла горячую воду, лицо у неё было встревоженное:

— Третий господин Ли всё ещё крушит!

Хунгу чуть не завыла. Я усмехнулась:

— Не переживай. Сколько Ли Гань разбил, столько и заплатит.

Хунгу не поверила:

— Ты ещё пойдёшь к нему требовать деньги? Я бы побоялась. Если он тебя сейчас увидит, то начнёт крушить тебя.

Я рассмеялась:

— А я и не пойду к нему. За проступки сына платит отец. Генерал Ли Гуан — человек честный и справедливый. Говорят, в походе, если солдаты не ели, он не прикасался к еде, а полученные награды делил с воинами. Станет ли такой человек уклоняться от долга? Надо просто отправить счёт генералу Ли, и он возместит убытки.

Хунгу подумала и наконец улыбнулась:

— У Ли Ганя было два старших брата, они рано умерли, и генерал очень горевал. Ли Гань теперь особенно почтителен к отцу и никогда ему не перечит. Когда генерал узнает, Ли Ганю придётся утихнуть, как бы зол он ни был. Юй, ты умница — бьёшь змею точно в уязвимое место.

Я протянула ей румяна:

— Приготовь список разбитых вещей — две копии, одну для меня.

Хунгу удивлённо взглянула на меня и кивнула.

Ли Янь, какую бы искру ты ни зажгла, она долетела и до меня — так что и ты заплатишь. За разбитое — двойная цена. Генерал Ли слишком честен и щедр, чтобы обдирать его, так что придётся взять с тебя.

❗примечание❗

1. Сцена со стеной и золотой бусиной

Этот эпизод — не просто развлечение. Он показывает:

· Доверие: он показывает ей свой дом тайно, через стену (скрытность, интимность).

· Игру в опасность: оба любят риск.

· Границу: она не хочет переступать порог его мира открыто, но перелезает через стену — она вне системы, всегда на грани.

2. Жареное мясо и степная культура

Еда здесь — язык близости. Хо Цюйбин привёз степного повара и угощает её так, как угощают в степи. Это ностальгический мост к её детству среди волков. Он интуитивно даёт ей то, чего ей не хватает в Чанъане — кусочек свободы. Её жадный взгляд на повара — не просто обжорство, а тоска по дому.

3. Сыма Цянь и власть слова

Спор о Сыма Цяне (историке) очень важен:

· Это метатекст романа: «история пишется победителями».

· Хо Цюйбин возмущён, что его заслуги приписывают родству, а не таланту.

· Героиня защищает Вэй Цина и показывает, что в политике честность — роскошь. Её мудрость: жить приходится не по книгам, а по обстоятельствам.

4. Платок как зеркало судьбы

Старый платок был сожжён — но появился новый. Это образ:

· Нельзя сжечь прошлое — оно возвращается в новой форме.

· Ли Янь вышивает «Ли» на платке — она присваивает себе фамилию, но и навешивает на себя бремя.

5. Степь vs. Чанъань (образы пространства)

Вся глава построена на контрасте:

· Степь — свобода, жаркое, повар-хунну, открытое небо.