Песнь Великой пустыни (автор: Тун Хуа). Глава 13 [«大漠谣» (作者:桐华)]

Глава 13. Опавшие цветы

Встречать Новый год — и веселиться? Да чёрта с два! У меня внутри всё кипело от злости.

Дедушка Ши, увидев мои сведённые брови, недоумённо посмотрел на Сяо Фэна. Тот покачал головой — понятия не имеет. Я просидела с полдня, не выдержала, вскочила, поклонилась дедушке и помчалась в Бамбуковую обитель.

Впервые в жизни я пнула ногой бамбуковую калитку — с глухим ударом створки распахнулись. Я ещё не успела подать голоса, как из дома донёсся смеющийся голос Девятого господина:

— Это Сяо Юй?

Его голос был словно лучшее лекарство от гнева — мой пыл мгновенно угас. Я вздохнула, замедлила шаги и, уже нежно, толкнула дверь.

Девятый господин сидел за столиком, в руках — бамбуковый ствол, он будто что-то вырезал. Я остановилась на пороге. Он отложил нож и бамбук, повернулся ко мне:

— Что же не садишься?

Я подошла и села рядом, опустив голову, не говоря ни слова. Он спросил:

— Ты сердишься?

Я молчала. Он продолжал:

— Похоже, не сердишься. Как встретила Новый год? Вчера вечером Тяньчжао чуть ли не силком потащил меня с собой…

Я хмуро смотрела на свою ленту, а он всё говорил и говорил — как сели за стол, как начали пировать, как поднимали тосты, как напились, как…

Я никогда не слышала от него столько слов. Наконец я не выдержала, подняла голову и спросила:

— Я сержусь, ты что, не видишь? Ты должен был спросить: «Почему ты злишься? Я что-то сделал не так?»

У него был совершенно невинный вид, он сдерживал улыбку:

— О! Почему ты злишься? Я что-то сделал не так?

Я и рассердилась, и растерялась, тяжело вздохнула и уткнулась лицом в столик. Ну как он может быть таким бесчувственным? Что я в нём нашла? Характер странный — внешне мягкий, а на деле отталкивает всех. Учёный, много знает — но я же не за книгами замуж выхожу. И происхождение какое-то тёмное… Я судорожно перебирала в голове его недостатки.

Он выглядел растерянным и беспомощным:

— Я спросил, а ты не отвечаешь. Что же мне теперь делать?

Я стукнула кулаком по столику:

— Это не искренне! Лучше бы не спрашивал. Рассказывай дальше про свой Новый год.

В комнате повисла тишина, и ни звука. Мне вдруг стало не по себе: а если он обиделся? Я уже хотела поднять голову, как на моей раскрытой ладони оказалась пара изящных бирюзовых серёг в золотой оправе.

— Не знаю, можно ли это считать искренностью?

Я подняла на него взгляд, взяла серьги. Золото — как песок, бирюза — как вода. Это был маленький Лунный колодец (Юэяцюань), лежащий в жёлтых песках. Редкая работа — в ней обыграно моё имя («Цзинь Юй» — Золото и Нефрит), и при этом она полна смысла: первая встреча у песчаной пустыни, знакомство у сверкающих вод. Такую тонкую вещицу — столь живую и искусную — сделать мог лишь мастер высочайшего класса.

Я некоторое время разглядывала, потом молча надела серьги и сказала с каменным лицом:

— Сойдёт. Раз уж ты такой щедрый, я, так и быть, не сержусь.

Я говорила серьёзно, но улыбка уже рвалась наружу, и, не договорив, я уже смеялась — глаза превратились в радостные полумесяцы. Он смотрел на меня, но вдруг в его взгляде мелькнула тень печали, и он поспешно отвёл глаза.

Ши Юй доложилась снаружи, вошла с подносом. Я посмотрела в свою чашку и тихо сказала:

— Ты не позвал меня. Я думала, ты не сдержишь обещание и нарочно забудешь.

Девятый господин долго молчал, наконец сказал так тихо, что я едва расслышала:

— Как же можно забыть? Что бы ни случилось, сегодня ты должна быть счастлива.

Я уплетала баранью похлёбку с лепёшками и невнятно пробормотала:

— Счастье — только в тебе.

Пока я ела, он говорил со мной, а сам снова взялся за бамбук и тонкий, как ивовый лист, нож. Я смотрела и спросила:

— Ты делаешь флейту?

Он кивнул:

— Этот бамбук специально привезли с гор Цзюишань — он рос десять лет в тени скал, древесина плотная, и звук не меняется ни в какую погоду. У него красивое имя — «бамбук госпожин Сян». И звук у него чище и печальнее, чем у обычного бамбука.

Я приблизилась, чтобы рассмотреть:

— Так это тот самый знаменитый бамбук Эхуан и Нюйин? Правда — эти пятнышки похожи на слёзы! С виду простой и благородный — очень красивый!

Он слегка напрягся, потом незаметно отодвинулся и улыбнулся:

— У меня много флейт. Но этот материал редкий, жалко, чтобы пылился; мне просто захотелось поработать руками. Если понравится — она твоя.

Я рассмеялась:

— Я никогда не отказываюсь от хороших вещей.

Он покачал головой с улыбкой и ничего не ответил.

Когда я выходила из дома Ши, я столкнулась с Шэньсином и Тяньчжао. Я низко поклонилась:

— Желаю второму и третьему брату Ши в новом году здоровья и исполнения всех желаний!

Они ответили на поклон. Шэньсин мельком глянул на мои серьги, и тут же отвёл взгляд, ничего не выражая. А Тяньчжао вдруг рассмеялся:

— Девятый господин потратил столько сил, а это — твой новогодний подарок.

Я почувствовала в его словах скрытый смысл, невольно коснулась серёг и спросила:

— Что ты имеешь в виду? Каких сил?

Тяньчжао сказал:

— Девятый господин в детстве учился работе с нефритом, но это не было ежедневной практикой. Чтобы сделать эту вещицу, он специально брал уроки у старого мастера — и испортил немало хорошего нефрита. У него талант к ремёслам — и оружие, и посуду он делает легко. Но глядя на его работу, я понял, что самое сложное в мире — женские украшения.

Я застыла на мгновение, потом прошептала:

— Ты хочешь сказать, что это сделал он сам?

Тяньчжао улыбнулся, промолчал, слегка поклонился и ушёл вместе с Шэньсинем. Я стояла, глядя в пустоту.

Я не знаю, сколько мне лет. У Ли Янь уже ребёнок в животе, скоро она станет матерью, а я всё болтаюсь, не зная, куда приткнуться. Если нет подходящего человека — можно и не выходить замуж. Но если подходящий есть — я обязана его удержать. Если я упущу своё счастье, отец, наверное, обозвал бы меня дурой. А я дура? Конечно нет! Я умная, хитрая, красивая, прелестная Цзинь Юй! Даже если ты — облако, я ухвачу тебя за край. Ты ведь меня любишь, правда? Ты говорил, что мы разные, но я выучила все книги, которые ты любишь, — я думаю, я могу стать такой же, как ты. Если ты хочешь быть огромной птицей Пэн — я стану ветром и полечу с тобой. Если хочешь быть сбившейся с толку бабочкой — и я буду глупой бабочкой. Если ты мечтаешь уехать на ослике через Западные ворота, как Лао-цзы, и исчезнуть бесследно — купим лошадей и уедем ещё быстрее, исчезнем ещё бесследнее. К счастью, тебе не нравится Конфуций — я его уважаю, но не люблю. А если бы он тебе нравился — ну что ж, мы могли бы жить по-честному…

Я с силой грызла кисть, глядя на шёлковый платок на столике. Я собралась подбодрить себя — а вышло, что только больше засомневалась. Я повторяла про себя: он любит меня, любит… Наконец я дописала и внизу поставила дату: первый год Юаньшоу (122 г. до н. э.). Свернула платок и спрятала.

Я трясла бамбуковый пенал со жребиями долго, пока наконец не выпала одна палочка. Хо Цюйбин хотел было взять её, но я уже сжала в кулаке. Он спросил:

— О чём гадала?

Я покачала головой:

— Не скажу.

Он фыркнул:

— О чём тут гадать? Либо о делах, либо о судьбе в любви. Дела у тебя под контролем — ты не стала бы спрашивать у других, значит, только о любви.

Я упрямо возразила:

— Вовсе нет!

Старик-толкователь жребиев всё это время внимательно за нами наблюдал. Увидев, что мы идём к нему, он встал. Я вдруг остановилась и, сжимая палочку в руке, повернулась и пошла прочь. Хо Цюйбин рассмеялся:

— Что ж не спросила?

Я прошла немного, потом вдруг разжала пальцы и швырнула палочку в придорожные кусты:

— Не буду. Толковать чужие судьбы они умеют, а свою — нет. И этот гадалка — видит, что ты одет не по-простому, значит, думал сорвать хороший куш. Почему бы ему не погадать, удастся ли ему это?

Хо Цюйбин усмехнулся:

— Хоть вовремя спохватилась. Значит, ещё не окончательно обезумела.

Сейчас я понимаю, как глупо это было. Но тогда, увидев вывеску «Гадание о браке», мои ноги сами понесли меня внутрь. Я была в отчаянии, хваталась за любую соломинку. Но виду я не подала и сказала с напускной важностью:

— Просто зашла из любопытства.

Хо Цюйбин с улыбкой покосился на меня, давая понять, что не хочет спорить — пусть будет как я скажу.

Подул ветер, и я громко вдохнула:

— Как пахнет! Что это за цветы?

Он ответил:

— Акация.

Я повернулась к нему:

— Зачем ты меня позвал? Просто чтобы полазить по горам?

Он шёл и говорил:

— Нельзя тебя позвать без дела? Просто пройтись, посмотреть… вон акация над головой…

Я не слушала. Всё моё внимание было приковано к повозке впереди. Хо Цюйбин проследил за моим взглядом — повозка остановилась у одного поместья. Я с виноватой улыбкой сказала:

— Мне нужно срочно уйти.

Он схватил меня за рукав:

— Не уходи!

Я вырвалась:

— В другой раз приду — извинюсь. — И не оглядываясь, побежала к повозке.

Он крикнул вдогонку:

— Сяо Юй!

Я не обернулась. Подбежав к повозке, я заметила, как Цинь Ли, правивший лошадьми, напрягся, но, узнав меня, расслабился и улыбнулся. Я постучала по стенке повозки. Девятый господин приоткрыл полог — увидев меня, с улыбкой спросил:

— А ты как здесь оказалась?

Я придержала полог, помогая ему:

— А вы?

Я вопросительно посмотрела на Цинь Ли. Девятый господин, заметив это, пояснил:

— Моя бабушка по матери носила фамилию Ши, имя — Цин. Эта усадьба называется «Садом Цин». Её построил дед специально для бабушки. Я не хочу менять планировку, поэтому в коляске мне неудобно.

Я снова взглянула на усадьбу, и в душе вспыхнула зависть. Какой же этот старый господин был преданный! Я раньше удивлялась: если он носит фамилию Мэн, то почему же его дело называется «Пристань Ши»? И почему все приёмные дети получают фамилию Ши? Теперь я поняла — это фамилия его любимой женщины.

Девятый господин достал из повозки трость — ту самую, которую я видела в углу его кабинета. Он опёрся на неё и встал. По идее, трость должна была делать его неуклюжим, но она так искусно пряталась в его широких рукавах, что я даже не заметила неловкости. Зато я впервые видела его стоящим — и от этого остолбенела.

Он усмехнулся:

— Наверное, странно выглядит?

Я отчаянно замотала головой:

— Нет! Нет! Это… это красиво!

Он посмотрел на меня, и я затараторила:

— Неужели тебе никогда не говорили, как ты выглядишь? Ты… ты каждое движение…

Я сбивалась, не могла подобрать слов — боялась, что он поймёт меня неправильно, и чуть не прикусила язык. Он протянул руку, поправил мои растрёпанные ветром волосы и, глядя на меня с бесконечной нежностью, сказал:

— Юй, не надо объяснять. Я понимаю.

Я улыбнулась ему и, взглянув через его плечо, увидела Хо Цюйбина — он всё так же стоял неподвижно вдалеке. Сердце кольнуло неясной болью, и я поспешно отвела глаза.

Девятый господин опирался на трость и шёл:

— Мой дед выбрал это место из-за горячих источников — здесь много минеральных вод.

Я шла рядом и спросила:

— Вы приехали купаться?

— Да, горячие источники полезны для кровообращения в ногах.

Я украдкой покосилась на его ноги — их скрывала одежда. Было непонятно, что за болезнь. Но судя по его походке, ему было не слишком тяжело.

Перед тем как войти, я обернулась и посмотрела вдаль. Фигура Хо Цюйбина всё ещё не двигалась. Была уже поздняя весна, акация цвела в последний раз — белая, словно снег. Ветер срывал лепестки, и они кружились, как метель. А Хо Цюйбин, всегда такой аккуратный и чистоплотный, стоял неподвижно, позволяя лепесткам падать на голову, на парчовый халат.

На жимолости стали появляться бутоны — маленькие, нежно-белые, прятались среди зелёных листьев. Я с трудом их находила: вчера было девять, сегодня уже пятнадцать. Я пересчитала — ошибки нет. С такой скоростью скоро я собьюсь со счёта.

Я стояла перед шпалерой и бормотала:

— Я принесла столько дождевых червей, а ранней весной удобряла навозом. В этом году вы просто обязаны цвести пышнее всех!

Листья жимолости чуть дрожали на ветру — будто отвечали на мои мольбы.

— Когда вы зацветёте — я приведу его к вам. — Я поцеловала новый листок. — Вы старайтесь — и я постараюсь!

Когда я вошла в Бамбуковую обитель, за столом сидел только Тяньчжао и переписывал что-то. Я удивлённо показала на пустую коляску во дворе:

— Девятого господина нет? Уехал?

Тяньчжао улыбнулся:

— Пошёл в Орхидейный дом навестить дедушку Сяо Фэна.

Я кивнула, но всё ещё смотрела на коляску.

Тяньчжао отложил кисть, подошёл ко мне и, глядя на коляску, сказал:

— У Девятого одна нога совершенно не действует, другая — кое-как. С тростью далеко не уйдёшь, но если он больше двигается, это полезнее, чем сидеть в коляске.

Я промолчала. Он выдержал паузу и продолжил:

— В детстве Девятый, несмотря на больные ноги, был непоседливым, любопытным, всё время бегал за нами. Но мы тогда были глупыми и считали, что он нам мешает — что с ним всё нужно делать медленно, ждать его. В открытую мы ему не перечили, но тайком придумывали, как бы от него отделаться, и хвастались, у кого план хитрее. Я был самым изобретательным. Девятый постепенно понял это и стал замкнутым, всё больше времени проводил за книгами — только они его не отвергали. Как-то раз он, тайком от деда, один ушёл с тростью и не вернулся до темноты. Дед перепугался, ругал нас всех по очереди, велел нам стоять на коленях на каменном полу. Когда Девятый вернулся — одежда была изодрана, лицо в синяках, голова и руки в крови. Мы спрашивали, что случилось, но он ничего не сказал, только попросил деда простить нас.

Тяньчжао смотрел на пустую коляску и тяжело вздохнул. Я молчала, и в груди у меня вскипала боль и горечь.

— Тогда мы впервые почувствовали настоящую вину. Старший брат расспросил всех хулиганов в Чанъане и наконец выяснил причину: Девятый, прочитав в «Мо-цзы» о кузнечном деле, пошёл смотреть, как работает кузнец. А те мальчишки, такие же неразумные, как мы, шли за ним и распевали: «Одноногий, три ноги, трясётся, качается; всем шаг — а ему десять, и жена — криворотая». Они передразнивали его походку, и все смеялись. Девятый с ними подрался — и, конечно, пострадал: разбили голову, пошла кровь. Старший брат так разозлился, что подрался со всеми, кто пел ту песню. С тех пор мы хотели брать его с собой, но Девятый больше никогда не появлялся на людях с тростью.

Теперь я поняла, почему трость лежала в углу кабинета — и почему там не было пыли. Он — врач и понимает, что движение полезно, но те издевательские слова и насмешки заставили его прятаться ото всех, кроме самых близких.

Тяньчжао обернулся ко мне:

— Ты сердишься на нас?

— Немного. Но Девятый сам вас не винит, так что я тоже прощаю. А если бы нет… — я погрозила кулаком.

Тяньчжао рассмеялся:

— Юй, ты всегда меряешь всё только по своим весам. А на всё прочее тебе плевать.

Я чуть приподняла подбородок:

— Я хочу, чтобы хорошо было мне и тем, кто мне дорог. Я никому не желаю зла просто так. Разве это плохо?

— Конечно, нет! Что ты! Мы трое тебе благодарны, и благодарности не хватит. Девятый съездил в Сад Цин, а когда вернулся — перестал стесняться трости. Ты даже не представляешь: даже такой спокойный, как второй брат, увидев, что Девятый снова при нас ходит с тростью, чуть не прослезился. Мы столько лет не могли растопить этот лёд, а ты справилась.

У меня запылали щёки. Я опустила глаза и пробормотала:

— Ах, этот Цинь Ли — с виду тихоня, а язык без костей.

Тяньчжао расхохотался:

— Это он ещё не всё тебе рассказал! Если б ты видела, как он передразнивает твой влюблённый взгляд — вот где потерян талант для твоего театра! Мы тогда от смеха чуть не попадали, а старший брат так хлопнул по столику, что расколол его пополам!

— Что ты сказал? Повтори! — Я упёрла руки в бока и топнула ногой.

Тяньчжао не успел ответить — в калитку вошёл Девятый господин, опираясь на трость, и с улыбкой спросил:

— Что повторить?

Я зло глянула на Тяньчжао, подбежала к Девятому и выпалила:

— Этот Цинь Ли — негодяй! Ты должен его наказать, или отдай его мне — я сама займусь!

Девятый посмотрел на Тяньчжао:

— Чем тебя обидел Цинь Ли?

Тяньчжао застыл с умоляющим видом. Я замялась, не зная, как объяснить, и наконец выкрутилась:

— Для обиды не нужна причина — просто обидел, и всё!

Девятый сел в коляску, Тяньчжао поспешно подал платок. Девятый вытер пот со лба и сказал:

— Пусть месяц возит тебя в повозке — делай с ним что хочешь.

Я победно улыбнулась Тяньчжао. Но Девятый добавил:

— А старший, второй и третий братья в последнее время слишком свободны. По-моему, на нефтяных полях в Ланьтяне как раз нужен постоянный управляющий. Как думаешь, третий брат, кто бы подошёл?

Лицо Тяньчжао вытянулось. Он с притворной серьёзностью сказал:

— У старшего брата только что родился сын, он и шагу от дома ступить не хочет. Второй брат взял на себя часть его дел, сил нет. А я как раз собирался пересмотреть все старые счета по чанъаньским делам. К тому же мы учим Сяо Фэна и Сяо Юй… Небо и земля видят, луна и солнце в свидетели, горы и реки да будут мне порукой — мы правда не свободны!

Я пригнулась к спинке коляски и давилась смехом. Девятый вздохнул:

— Похоже, правда не свободны.

Тяньчжао поспешно подхватил:

— Точно! Мы просто иногда, очень, очень, очень редко собирались выпить чаю, поболтать, послушать истории. Больше такого не повторится! Мы будем так заняты, что и словом перекинуться будет некогда!

Сначала я просто веселилась, но потом до меня дошёл скрытый смысл слов Девятого: он уже понял, что они делали. И в душе смешались стыд, радость, сладость — я стояла рядом с ним, не в силах вымолвить ни слова.

Вдруг во двор вбежал Цзинь Янь, увидел меня и расплылся в широкой улыбке:

— Юй тоже здесь? Проведать Девятого?

Тяньчжао мигом подскочил к нему и стал выталкивать за ворота:

— Пряности с вчерашней партии ещё не проверены — ждать нельзя…

Голос Цзинь Яня донёсся из-за стены:

— Да нет же, ты говорил…

— Не… а? Ланьтянь? А!

Потом голоса стихли, и донёсся только голос Тяньчжао:

— Девятый господин, я завтра допишу старые счета, а сегодня мне нужно срочно по делу, я пойду.

Зашуршали шаги, и вскоре во дворе воцарилась тишина.

Моё сердце колотилось, переполненное сладостью и смущением. Я не знала, что сказать. Девятый господин, будто ничего не случилось, покатил коляску в дом:

— Флейта из бамбука госпожин Сян готова. Фактура естественная, изящная — вырезать ещё что-то было бы лишним, я поленился. Посмотри, нравится?

Я взяла флейту:

— Я в этом не разбираюсь. Если ты говоришь, что хорошо — значит, хорошо.

Он усмехнулся:

— А у тебя в доме живёт придворный музыкант, славящийся на весь мир. Сколько людей мечтают стать его учениками — а ты не хочешь у него поучиться?

При упоминании Ли Яньняня я невольно вспомнила Ли Гуанли и нахмурилась.

Он спросил:

— В чём дело?

Я вздохнула:

— Думаю о Ли Гуанли. Остаётся только сказать: «У дракона девять сыновей, все разные».

Он улыбнулся:

— Ты берёшь на себя слишком много. Если он тебе докучает — просто выгони его.

Я лишь слабо улыбнулась: всё было не так просто.

Девятый господин кашлянул:

— За последнее время твой танцевальный дом сильно расширился. Я слышал, ты занялась и публичными домами. Это на виду. А тайно… ты делаешь ещё кое-что. Зачем? Если ты хочешь просто зарабатывать — есть и другие пути. Твой теперешний путь — слишком резкий и рискованный.

Я вздрогнула — и обрадовалась. Даже то, что я считала тайной, не ускользнуло от него. Значит, он пристально следит за мной. Я пробормотала:

— У меня свои планы.

Он помолчал, потом вдруг спросил:

— Юй, знаешь, почему я стараюсь не показываться на людях с тростью? Если нет особой нужды, я предпочитаю коляску. И все считают, что я настолько слаб, что далеко ходить не могу и постоянно нездоров. Даже Тяньчжао уверен, что я хожу с трудом. Да, мои ноги больны, и силы у меня не так много, как кажется, — но не настолько, чтобы я не мог ходить.

Я долго не могла прийти в себя. Так это не из-за детского стыда?

— Зачем? Ты делаешь это нарочно — для кого?

Он слегка кивнул:

— Для императора. Моя мать была внучатой племянницей вдовствующей императрицы Доу. В детстве я часто играл во дворце. В те годы император и моя мать были двоюродными братом и сестрой. Поэтому при жизни императрицы Доу мы были близки к её клану. После падения Доу император стал опасаться разветвлённых связей Пристани Ши. Когда мои отец и мать умерли, огромное дело Пристани Ши оказалось в моих руках. И если бы я не был хворым, еле дышащим калекой, и если бы дела шли в гору — Пристань Ши в Чанъане неизбежно была бы уничтожена до основания.

Он впервые заговорил о себе. Я слушала оцепенев. Сколько же ему было тогда? Ребёнок, а уже должен был нести бремя жизней стольких людей, играя в кошки-мышки с императором Хань. И это только связь с Хань. А что насчёт Западного края? Что он там нёс на своих плечах? Сколько же он выстрадал за этот путь?

Он пристально посмотрел на меня и медленно продолжил:

— Юй, нынешний император — человек проницательный, решительный и безжалостный. Когда нужно, он не пощадит никого, кроме себя. Не делай ничего, что могло бы перейти ему дорогу. В Чанъане ты можешь бороться с другими купцами — я могу… — он запнулся, проглотил слова, а затем с глубокой серьёзностью сказал: — Юй, прежде чем действовать — трижды всё обдумай.

❗примечания❗

1. Серьги - этот подарок — ключевой символ главы.

· Золото (песок) и бирюза (вода) — его имя («Цзинь Юй» — Золото и Нефрит) обыграно через пустынный пейзаж.

· Лунный колодец (Юэяцюань) — реальное место в пустыне Гоби, оазис в форме полумесяца. Это метафора жизни среди пустоты — героиня выжила среди песков, и теперь он дарит ей «источник».

· То, что он сам сделал серьги, переводит отношения на новый уровень: он вложил в них не только деньги, но время, терпение, мастерство и мысль.

2. Флейта из «бамбука госпожин Сян»

· Миф об Эхуан и Нюйин — жёнах императора Шуня, которые оплакивали его смерть, и их слёзы оставили пятна на бамбуке. Это символ верной любви, пережившей смерть.

· Даря ей флейту, он дарит ей символ своей души: чистой, печальной, благородной.

· Флейта — мост между ними: музыка, которую он будет играть, станет их общим языком.

3. Жимолость и подсчёт бутонов

· Это образ ожидания и любви. Она считает бутоны, разговаривает с ними.

· Она говорит растению: «Я приведу его, когда вы зацветёте» — то есть цветы станут свидетелями её признания.

· Жимолость — символ нежности, связи, сезонов жизни. Она хочет запечатлеть свои чувства в природе, как в ритуале.

4. «Счастье — только в тебе»

Она говорит это, жуя суп. И это — одна из самых откровенных фраз в романе.

· Она не требует, не настаивает, не умоляет.

· Она просто констатирует факт своей любви, как данность.