Песнь Великой пустыни (автор: Тун Хуа). Глава 7 [«大漠谣» (作者:桐华)]

Глава 7. Происхождение

Я вертела в руках кисть и уже давно раздумывала над чем-то, но так и не пришла к решению. Вдруг Сяо Тао ворвался в окно и устремился прямо к моей руке. Я едва успела бросить кисть и отдёрнуть руку, но он всё равно ухитрился забрызгать тушью мой рукав. Сяо Цянь, легко взмахнув крыльями, опустился на подоконник и смотрел на меня с видом, в котором читалось и сожаление к Сяо Тао, и сочувствие ко мне.

Я в гневе схватила Сяо Тао за шею: «Сколько это уже одежд? Сколько? Сегодня я из этого «белоснежного красавца» сделаю «вороньей черноты»!» Я сунула шёлковый платок в тушечницу, дала ему пропитаться тушью и принялась мазать Сяо Тао.

Он отчаянно хлопал крыльями и кричал. Сяо Цянь, оказавшись в неловком положении, не зная, кому помогать, недовольно проворковал и, засунув голову под крыло, сделал вид, что спит, — с глаз долой, из сердца вон.

Похоже, Сяо Тао понял, что на этот раз я рассержена не на шутку, и что сопротивление лишь усугубит его участь. Он присмирел и позволил мне вымазать себя тушью. Я вымазала ему полтуловища, только тогда с неохотой отпустила его. На столе царил полный хаос.

Внезапно с порога раздались хлопки: «Великолепно! Мучит голубя». Хо Цюйбин, прислонившись к дверному косяку, весело улыбался.

Я возмутилась: «Я его мучаю? Ты бы спросил, как он мучает меня! Мою еду, одежду, вещи — что он только не испортил!» — я жаловалась, а Сяо Тао вдруг распушил все перья, сильно встряхнулся и взлетел в окно. Я успела откинуться назад, но всё равно почувствовала, как сотни капель туши попали мне на лицо.

«Сяо Тао, я тебя зажарю!» — мой яростный вопль перемешался с громким хохотом Хо Цюйбина, а «ворона» уже превратилась в маленькую чёрную точку в небе.

Я отвернулась и стала вытирать лицо платком. Хо Цюйбин сзади смеялся: «Я уже всё видел, прятаться поздно».

Я прикрикнула: «Убирайся! Кто тебя пускал?»

Он, всё ещё смеясь, вышел. Я думала, он ушёл, но услышала, как он зачерпнул воды из бочки во дворе. Вскоре он вернулся и протянул мне отжатый мокрый платок. Я молча взяла его и вытерла лицо.

Когда мне показалось, что я всё оттёрла, я повернулась к нему: «Спасибо». Он посмотрел на меня, показал на место под ухом — я снова провела платком, потом показал на лоб — я опять вытерла, потом на нос. Я уже поднесла платок, но вдруг остановилась и уставилась на него.

Он, склонившись над столом, беззвучно трясся от смеха. Я бросила в него платком, встала и сказала с сердитым видом: «Ты и Сяо Тао — отличная пара».

Он, смеясь, спросил: «Ты куда? Я ещё не сказал тебе о серьёзном деле».

Выходя, я бросила: «Переодеться».

Когда я снова зашла в кабинет, он уже рылся на моей полке с бамбуковыми книгами. Услышав мои шаги, он поднял голову: «Госпожа Цзинь, вы решили стать женщиной-полководцем?»

Я отобрала у него свой список «Искусства войны» Сунь-цзы и поставила обратно: «Рыться в чужих вещах без разрешения — поступок мелкого человека».

Он усмехнулся: «Я не благородный муж, и ты не благородная девица — мы подходим друг другу».

Я уже хотела ответить, но заметила, что во двор входит Ли Янь. Завидев чужого, она развернулась, чтобы уйти. Я потянула Хо Цюйбина за рукав и окликнула её.

Ли Янь направилась к дому. Хо Цюйбин, не сводя с неё глаз, молчал. Я усмехнулась: «Не хочешь платок, чтобы слюни подтереть?»

Он, не отрывая взгляда от Ли Янь, с насмешливой улыбкой ответил: «Держусь, спасибо».

Ли Янь молча поклонилась мне, но в её взгляде читался немой вопрос. Не успела я сказать ни слова, как Хо Цюйбин холодно приказал: «Сними вуаль».

Ли Янь бросила на него ледяной взгляд. Я поспешила представить ей этого наглого нахала. При имени «Хо Цюйбин» Ли Янь удивлённо взглянула на меня, потом на него — в её глазах появились оценка и раздумье.

Сначала я хотела выручить её, но потом подумала, что не стоит тратить усилия Хо Цюйбина, и просто стояла рядом.

Ли Янь поклонилась Хо Цюйбину, коротко взглянула на меня и, не увидев никакой реакции, молча сняла вуаль.

Хо Цюйбин, с крайней бесцеремонностью уставившись на неё, через минуту сказал: «Можешь идти».

Ли Янь снова надела вуаль, спокойно поклонилась и вышла.

Я спросила: «Она так же прекрасна, как императрица в молодости?»

Хо Цюйбин слегка кивнул: «Я плохо помню, как выглядела тётушка в молодости, но думаю, что да. Это не главное. Важно то, что она прекрасно чувствует меру: в неловкой ситуации держится с достоинством и изяществом, на мою грубость отвечает без страха, гнева и спешки — мягкость с примесью твёрдости. Она лучше тебя».

Я фыркнула и промолчала.

Он спросил: «Когда ты собираешься представить её ко двору?»

Я покачала головой: «Не знаю. У меня есть кое-какие сомнения. Если она не сможет удовлетворительно ответить на них, я не хочу вмешиваться в её дела».

Хо Цюйбин рассмеялся: «Ты не торопись, только смотри, чтобы тебя не опередили. Её красота действительно необыкновенна, но мир велик: после Чэнь Ацзяо была Вэй-императрица, после неё — ещё кто-то. Нельзя быть уверенной, что в Чанъани нет никого, кто мог бы с ней сравниться».

Я пожала плечами: «Ты говорил о серьёзном деле — о чём?»

— Что у тебя с «Каменной ладьёй»?

— Мы разошлись.

— «Каменная ладья», хоть и утратила былую силу, всё ещё имеет вес в Чанъани. Теперь ты ведёшь дела одна — не бойся, что высокое дерево привлечёт ветер?

Я улыбнулась: «Потому я и стараюсь заручиться поддержкой принцессы!»

— Насколько ты хочешь расширить своё дело? До размеров «Каменной ладьи» в её расцвете?

Я помолчала и покачала головой: «Не знаю. Иду шаг за шагом».

Он вдруг рассмеялся: «Мэн Цзю из «Каменной ладьи» — довольно занятный человек. Принцесса говорила, что его мать в детстве была близка с императором, и сам император держал его на руках. А теперь он отказывается являться ко двору — каждый раз, когда император его зовёт, он отказывается. Редкий человек в Чанъани. Хотел бы я с ним познакомиться».

Я удивилась, приоткрыла рот, но передумала спрашивать и, отвернувшись к окну, промолчала.

Проводив Хо Цюйбина, я отправилась к Ли Янь. Я решила, что сколько ни ломай голову, всё равно не придёшь к определённому мнению, и лучше поговорить с ней откровенно.

Проходя мимо двора, где жили Фан Жу и Цюсян, я услышала звук флейты. Я остановилась. Цюсян играла на конге, значит, это была Фан Жу. Мы начали учиться флейте одновременно; я до сих пор играла из рук вон плохо, а она уже достигла определённого мастерства. Но не успела я послушать, как звук оборвался. Я недоумённо покачала головой и пошла дальше, к дому Ли Янь.

Едва я сделала несколько шагов, как из дома Ли Яньняня раздалась музыка циня — журчащая, словно ручей среди цветов, тёплая и спокойная. Я на мгновение замерла и двинулась дальше. Музыка смолкла, и снова зазвучала флейта. Я оглянулась на дом Фан Жу, потом на дом Ли Яньняня, снова туда, сюда… и вдруг меня охватила радость. Улыбаясь, я тихонько вошла в калитку.

Дверь была приоткрыта. Я чуть постучала и вошла. Ли Янь уже встала, чтобы встречать, но, увидев меня, снова села и молча смотрела на меня.

Я села напротив: «Что ты так смотришь? Мы ведь только что виделись».

— Жду объяснений.

— Я хотела, чтобы он посмотрел на тебя и сравнил с Чэнь Ацзяо из Длинного дворца и с императрицей Вэй.

Ли Янь слегка вздрогнула, и рука её скрылась в рукаве. В её чёрных глазах мелькнуло множество теней.

— Мои объяснения закончились. Теперь твоя очередь. Если ты действительно хочешь, чтобы я помогла тебе попасть во дворец, скажи, кто ты на самом деле. Я не люблю, когда меня опутывают ложью.

Ли Янь сказала: «Я не понимаю, о чём ты».

Я улыбнулась: «Я немного разбираюсь в хиромантии. Хочешь, я погадаю тебе по руке?»

Ли Янь молча протянула мне правую руку. Я взяла её: «Линий много — ум сложный и изворотливый. Они переплетаются — мысли часто противоречивы. Три главные линии глубоки и чётки — значит, в конечном счёте ты идёшь напролом. Линия жизни начинается расплывчато, с двумя точками слияния — значит, у тебя только один родитель китаец…» Ли Янь попыталась отдёрнуть руку, но я крепко держала её и продолжила: «Ты одинока, в сердце — обида, но вдруг ты устремляешься вверх, желая взлететь». Ли Янь снова попыталась вырвать руку, и я отпустила.

Ли Янь спросила: «Где я выдала себя?»

— У тебя очень красивые глаза — длинные пушистые ресницы, вьющиеся от природы. Кожа белая и нежная. В твоих танцах есть что-то особенное.

— В этом нет ничего удивительного. В Чанъани многие танцуют в варварском стиле.

— По отдельности всё это можно не заметить. Люди Центральной равнины, с их плодородными землями, не знают, как жители пустыни любят зелень. Только тот, кто блуждал по бескрайним жёлтым пескам, может понять радость от внезапно увиденной зелени: одно дерево может спасти умирающего путника. Даже всего этого было бы недостаточно, чтобы утверждать наверняка — у меня были лишь подозрения. В пустыне есть те, кто губит деревья, а в Китае — те, кто любит цветы. Но самым первым и главным подозрением было: «Ты одинока, в сердце — обида, но вдруг ты устремляешься вверх, желая взлететь».

— Что это значит? — спросила Ли Янь.

— Ты угадала мою цель в «Цветах и луне» и поняла, что я хочу войти в высший свет. Ты попросила брата отказаться от «Небесного аромата» и прийти ко мне. А каковы твои намерения? Если ты не знала меня и могла ошибиться на мой счёт, то я, увидев тебя, заподозрила другое. Там, за непрерывной чередой дворцовых крыш, может ли женщина быть счастлива? Я знаю, что нет, и ты знаешь, что нет. Умный человек не выберет такой путь. Я бы не выбрала, так почему выбрала ты? Ли Яньнянь — человек с душой и сердцем, он не стал бы отправлять сестру в такое место ради карьеры. Почему же ты упорствуешь? Я наблюдала за твоей одеждой, за твоими привычками, за твоими поступками — ты не из тех, кто жаждет богатства и власти. Раз не жажда, значит — обида. Иначе я не могу объяснить, почему такая утончённая девушка, как ты, которая могла бы жить счастливо, стремится в это осиное гнездо».

Я посмотрела ей в глаза и продолжила: «Тебе шестнадцать — цветущий возраст, но в твоих глазах слишком много холода. Я выведала у Гуанли о твоей прежней жизни. По его словам, «отец больше всех любил младшую сестру — не дай бог ей нахмуриться. Старший брат всегда потакал ей. Мать говорила мало, любила путешествовать и больше всех любила меня, а к сестре была строга». Если ты не родная дочь матери, то всё равно должна была быть счастлива. Откуда же твоя обида? Эти вопросы долго мучили меня, но я не могла найти ответа. Поэтому сегодня я решилась на испытание. Мой напор был слишком силён, а ты слишком быстро призналась».

Ли Янь, усмехнувшись, отвернулась: «Ну, ты меня перехитрила. Но ты когда-нибудь задумывалась о своём собственном происхождении? Уверена ли ты, что ты китаянка? Твоя кожа светлее, чем у китайцев, твои глаза на солнце — карие, и твои ресницы тоже длинные и вьющиеся. У китайцев тоже бывают такие черты, но редко — все три сразу, и к тому же ты выросла в Западном крае».

Я кивнула: «Рассматривая тебя, я поняла, что ты можешь быть дочерью китайца и варвара. Я тоже думала о себе: мои настоящие родители, вероятно, тоже были один — варвар, другой — китаец. Но меня это не волнует. Моя семья — это отец и волки. Моя родина — в волчьей стае. Отец был китайцем, и он сказал, что я китаянка, — значит, я китаянка».

Улыбка застыла на лице Ли Янь: «Я выгляжу как китаянка и выросла в Китае, но я не китаянка. Моя мать не позволяла мне считать себя китаянкой — она сама никогда не считала себя таковой».

Я удивилась: «Твоя мать — китаянка? Тогда… тогда…» Ли Гуанли говорил мне, что мать была строга к Ли Янь, и я думала, что это потому, что Ли Янь ей не родная.

Ли Янь горько усмехнулась: «Моя настоящая фамилия — Шаньшань».

Я вспомнила, что рассказывал мне господин Девятый о Западном крае: «Твой настоящий отец — из Лоуланя?»

Ли Янь кивнула, но улыбка её была полна горечи. Мне стало тяжело: «Не улыбайся».

Ли Янь всё ещё улыбалась: «Ты знаешь о государствах Западного края?»

Как не знать? В детстве я слышала столько историй. С лёгкой болью в сердце я чуть нахмурилась и кивнула.

В Западном крае — тридцать шесть государств: Лоулань, Усунь, Цюйцы, Яньци, Юйтянь, Жоцян, Цемо, Сяовань, Жунлу, Ми, Цюйлэ, Пишань, Сие, Пули, Инань, Шачэ, Шулэ, Ютоу, Вэньсу, Юйли, Гумо, Бэйлу, Утаньцзы, Бэйлухоу, Шаньхуань, Пулэй, Пулэйхоу, Сицзюми, Дунцзюми, Цзего, Хуху, Шаньго, Чэшицянь, Чэшихоу, Шичэвэйду, Чэшихоучэн.

Лоулань находится за Яшмовыми воротами. Его положение чрезвычайно важно: и хунну, нападая на Китай, и Китай, нападая на хунну, должны проходить через Лоулань. Поскольку лоуланьцы — кочевники, их обычаи близки к хунну, и они всегда подчинялись хунну, становясь ключевым звеном в нападениях на китайских послов и купцов. После того как нынешний император взял власть в свои руки, он не хотел мириться с оборонительной позицией Китая против хунну, не желал покупать мир через браки, не хотел, чтобы хунну перекрывали путь на Запад. Он посылал послов в государства Западного края, предлагая им союзы, используя и милость, и силу. Лоулань оказался первым на этом пути.

Мой отец любил рассказывать мне о великих деяниях нынешнего императора, особенно о его попытках подчинить государства Западного края. Когда он говорил об этом, в его глазах исчезала печаль, он становился воодушевлённым, словно покорение хунну было лишь вопросом времени. Но те же события, рассказанные господином Девятым, выглядели иначе: кроме китайской мощи, о которой говорил отец, в них была и другая сторона.

Китайские послы в Западный край или китайские войска, наступая на хунну, часто проходили через пустыню Байлундуй на территории Лоуланя. В этой пустыне часты бури; ветер поднимает песок в воздух, и он кружится, напоминая дракона, — отсюда и название. Из-за изменчивого рельефа путники часто сбивались с пути. Китай неоднократно требовал от Лоуланя проводников, воды и продовольствия, но послы часто плохо обращались с проводниками. Когда лоуланьский царь, не выдержав, отказался подчиняться приказам Китая, император Лю Чэ в гневе послал убийц, которые тайно убили царя Лоуланя.

Лоулань оказался меж двух огней — хунну и Китая. Когда гневался китайский император, лоуланьцы страдали; когда гневался шаньюй хунну, они страдали первыми. Доходило до того, что ради спасения страны они отправляли одного принца в заложники к хунну, а другого — в Китай.

Другие государства Западного края были в таком же положении, пытаясь выжить между Китаем и хунну; один неверный шаг — и страна погибала, род истреблялся.

Господин Девятый, рассказывая об этом, хотя и ценил величие и решимость императора, в глазах его была скорее жалость и сострадание к маленьким государствам.

Я посмотрела в глаза Ли Янь и спросила: «Что ты хочешь сделать? У тебя красота Бао Сы, но нынешний император — не царь Ю из Чжоу».

Ли Янь ответила: «Я понимаю. Но с самого рождения я несу в себе ненависть матери к Китаю. Её хозяин отказал китайскому послу в его унизительных требованиях, и посол замучил его до смерти. Это был мой отец, которого я никогда не видела. Мать была беременна всего месяц, её фигура ещё не изменилась, и, будучи китаянкой, она избежала смерти. Она бежала и встретила моего отца, который путешествовал по Западному краю, изучая музыку и танцы. Он спас её и взял в жёны. Когда я была совсем маленькой, мать взяла меня в Лоулань поклониться праху отца. В пустыне Байлундуй она показывала мне места: «Здесь его били плетьми, здесь его закопали живьём, здесь он умирал». Она никогда не могла забыть, как он, изящный юноша, под палящим солнцем в пустыне сжался в сморщенный комок размером с ребёнка. Она описывала это так подробно, что я словно видела всё своими глазами. Мне снились кошмары, я просыпалась с криками, а мать улыбалась и говорила: «Это гнев твоего отца». Год за годом я ездила в Лоулань, и мать не давала мне забыть ни одной детали». В глазах Ли Янь блестели слёзы, но она всё ещё улыбалась.

«Перестань, перестань улыбаться», — сказала я.

«Мать никогда не позволяла мне плакать, никогда. Она говорила, что слёзы не спасут меня, я могу только улыбаться, только улыбаться», — Ли Янь, полузапрокинув голову, всё ещё улыбалась.

Я спросила: «Мастер Ли знает твою историю?»

— Когда мать вышла замуж за отца, второй брат был ещё мал и ничего не помнит. Мать перенесла на него всю свою любовь, и хотя он знает, что не родной ей, он всё равно считает её своей матерью. Старший брат уже мог помнить, что я не родная сестра, но больше он ничего не знает. Отец тоже не знал — он никогда не спрашивал мать о её прошлом. Когда Ли Янь снова опустила голову, глаза её уже были спокойны и чисты.

Я встала и медленно прошлась по комнате. Мысли мои путались. Что же мне делать? У нас обеих есть ненависть, но мой отец хотел для меня только счастья, а мать Ли Янь хотела только мести.

За стеной продолжался диалог циня и флейты, и под музыкой струилась едва заметная радость.

Солнце клонилось к закату; ласточки парами возвращались в гнёзда, легко скользя по сине-голубому небу и оставляя за собой радостные крики.

Я, прислонившись к окну, глядя в небо, мягко сказала: «Ли Янь, я думаю, самое разумное для тебя — забыть всё это. Твоя мать — это твоя мать; она не имеет права перекладывать на тебя свою неотомщённую ненависть. Она плохая мать, если из-за своей боли мучает тебя. Если твой настоящий отец был достоин любви, он бы хотел, чтобы ты была счастлива, а не боролась с ненавистью. Если ты выберешь месть, твоя жизнь закончится, даже не начавшись, потому что твой враг — император Китая и весь китайский мир. Ради мести ты отдашь всю жизнь и никогда не узнаешь счастья».

Ли Янь, задумавшись, повторила: «Не начавшись, уже закончилась?» Помолчав, она твёрдо и мягко сказала: «Спасибо тебе, Цзинь Юй, но мною движет не только ненависть. Я дочь Лоуланя, и я люблю свою родину». Она встала и подошла к окну. «Здесь не так, как в Западном крае, но тоже красиво», — сказала она. Я кивнула.

«Я горжусь тем, что я лоуланька. На закате у нас не кружат ласточки, но отары овец возвращаются домой. У нас нет китайской роскоши, но есть костры и песни на реке Кунцюэ. У нас нет китайских церемоний, но есть звонкий смех и горячие объятия…»

Я подхватила: «У нас нет бесконечных домов, но мы видим, где небо сходится с землёй. У нас нет ровных чистых улиц, но когда мы хотим, мы можем мчаться во весь опор по степи».

«Мир так велик, мы хотим лишь пасти овец и петь на своей земле. Почему Китай не может оставить Лоулань в покое? Почему они не могут оставить нас в покое?»

«Ли Янь, ты читала «Дао дэ цзин»? Всё сущее рождается и умирает — ничто не вечно. Давным-давно не было ни Китая, ни Лоуланя, но однажды они появились. А через много лет и Лоулань, и Китай исчезнут, как исчезли Инь, Шан и Чжоу».

— Я не хочу обсуждать с тобой книжную мудрость. Скажи мне: если бы кого-то собирались убить, сказала бы ты ему: «В сорок лет ты всё равно умрёшь, а если не в сорок — в пятьдесят, а если не в пятьдесят — в шестьдесят. Так какая разница — умрёшь сейчас?»?

— Чжуан-цзы, великий мудрец, рассказывал притчу о богомоле, который хотел остановить колесницу, но был раздавлен. Мудрец предостерегал: не берись за то, что тебе не по силам.

— Я уважаю этого богомола. Он не побоялся огромной колесницы. Лоулань — крошечное государство в пустыне, он не может сравниться с огромным, плодородным Китаем. Но если эта колесница хочет нас раздавить, у нас нет выбора: мы — те самые богомолы, которые пытаются остановить колесо».

Я повернулась к Ли Янь. Она смотрела на меня с непоколебимой решимостью. Я медленно сказала: «Я уважаю тебя».

— Мне нужна твоя помощь.

— На самом деле, с моей помощью или без, ты всё равно попадёшь во дворец. Раньше у тебя не было пути, но теперь, если ты чуть рискнёшь и покажешься принцессе, она не упустит твоей красоты.

— Ты рискнула, проложив мне путь к принцессе. Я не из тех, кто забывает добро. И к тому же ты можешь представить меня ко двору в самом лучшем виде.

Я помолчала, потом приняла решение: «Я сделаю всё, что смогу. Но что будет потом — я не знаю. Что ты задумала? Если ты хочешь убить императора — не говоря уже о том, удастся ли это, — что будет после? Императрица Вэй управляет гаремом, у неё есть сын. Главнокомандующий Вэй Цин держит в руках армию, сам он и три его сына — уже четыре князя. Ещё его шурин Гунсунь Хэ и зять Чэнь Чжан — важные сановники. Если один император умрёт, на его место придёт другой. И ничто не остановит экспансию Китая на Запад. И если ты убьёшь императора — удастся или нет, — твои братья и я, и все сёстры в павильоне умрут вместе с тобой».

Ли Янь нежно улыбнулась: «Я не такая глупая. Я совсем не умею сражаться. Такой путь — недальновидный. Почему же ты согласилась помочь мне?»

Я долго думала, глядя на неё, и в голове моей промелькнули неясные мысли о господине Девятом. Наконец я пожала плечами: «Не знаю. Наверное, из сострадания».

В моих словах был и другой смысл, но Ли Янь, видимо, поняла их как поддержку её замысла. В её глазах снова блеснули слёзы, она взяла меня за руку и долго молчала. Затем твёрдым голосом сказала: «Я никому не смела рассказать о своей тайне. Сегодня я впервые почувствовала, как легко у меня на душе».

Я кивнула в сторону дома Ли Яньняня и спросила с улыбкой: «В какую игру играют твой брат и Фан Жу?»

Ли Янь прислушалась к музыке брата, лукаво улыбнулась, и в этой улыбке было столько кокетства и очарования, что я залюбовалась: «Это всё ты виновата — просила брата сочинить новую музыку и учить Фан Жу. Сейчас, наверное, он объясняет ей, как лучше передать смысл мелодии».

Я с каменным лицом, лишившись дара речи, развернулась: «Иду ужинать». Ли Янь вышла следом, на цыпочках подкралась к дому Ли Яньняня и заглянула в окно, поманив меня. Я покачала головой, сделала жест, изображающий игру на цине с улыбкой на губах, потом, закатив глаза, изобразила восторженное слушание флейты и вышла за ворота.

Войдя в комнату Хунгу, я увидела, что служанки уже накрыли на стол. Хунгу, заметив меня, с упрёком сказала: «Где ты была? Если бы ты ещё задержалась, я бы съела всё сама и оставила тебе только объедки».

Я, умывая руки, ответила: «Разговаривала с Ли Янь, немного задержалась».

Хунгу, словно что-то вспомнив, достала из-за пазухи шёлковый платок и протянула мне: «Я как раз хотела поговорить с тобой о ней».

Я взяла платок и рассмотрела его. Он был когда-то бамбуково-зелёным, но от долгого использования выцвел до бледно-белого, при этом в нём чувствовалась теплота прожитых лет. На платках женщины обычно вышивают цветы или травы, но на этом была вышита необычная вещь: на первый взгляд — лиана, свисающая со скалы, но на самом деле это был непрерывный иероглиф «Ли» (李), весь узор словно ползучий побег — изящный и соблазнительный, а при ближайшем рассмотрении в изгибах линий чувствовались лёд и сталь.

Я вопросительно взглянула на Хунгу. Она объяснила: «Платок нашёл в нашем саду господин Ли Саньлан (Ли Гань). Он отдал его мне и спросил, кто его владелица. Среди наших девушек есть и другие с фамилией Ли, но такой особенный иероглиф может принадлежать только Ли Янь. Я не знала, что ты задумала, поэтому не стала ничего говорить, а просто ответила, что узнаю».

Я вертела платок в руках, не говоря ни слова. Хунгу подождала и добавила: «Отец господина Ли Саньлана — генерал Ли Гуан, один из девяти высших сановников; его дядя, Ли Цай, который носит титул Аньлэ-хоу, занимает ещё более высокий пост — один из трёх главных министров. Хотя он знатного рода, он совсем не похож на господина Хо: ни капли высокомерия, он и в литературе, и в военном деле — один из лучших в Чанъани. Сейчас часто идут войны на Западе, и у него есть все шансы получить титул и стать полководцем. Один иероглиф «Ли» уже заинтересовал его; если он увидит красоту Ли Янь и её утончённый ум, он потеряет голову. Для Ли Янь нет лучшей судьбы, чем выйти замуж за Ли Ганя». Хунгу покачала головой и улыбнулась: «Впрочем, если бы Ли Янь захотела увлечь какого-нибудь мужчину, кто бы мог устоять?»

Я уже хотела вернуть платок Ли Янь, но передумала. Я убрала платок: «Найди какую-нибудь другую девушку с фамилией Ли, покажи её господину Ли Саньлану и скажи, что платок её». Я опустила голову и принялась за еду. Ли Гань, представив по почерку необыкновенную девушку, наверняка ждал многого; когда он увидит другую, он разочаруется, и это будет для него лучше.

Хунгу помолчала, потом вздохнула: «Я не понимаю, чего вы хотите. Ты много делаешь для Ли Янь, но не предпринимаешь никаких шагов, чтобы её представить. Если даже господин Ли Саньлан ей не подходит, то в Чанъани трудно найти кого-то лучше».

Хунгу взяла палочки, сделала глоток и вдруг, подняв голову, уставилась на меня с изумлением. Я кивнула и продолжила есть. Хунгу, с набитым ртом, помолчала, потом прошептала: «Вы двое… вы двое…»

После ужина мы с Хунгу обсудили дела павильона, и я поспешила к себе.

Луна уже поднялась над ивами, а Сяо Тао и Сяо Цянь всё не возвращались. Мне стало не по себе, но тут Сяо Цянь опустился на подоконник. Я поманила его, он сел мне на руку, и я с улыбкой сняла шёлковую ленточку с его лапки. На ней было написано мелкими, как мухи, иероглифами:

«Что опять натворил Сяо Тао? Как он стал вороной? Когда вы ссоритесь, страдаю я. Сегодня я был в белом халате, а Сяо Тао уселся прямо на меня, и хоть тушь была почти сухой, пятна остались. Теперь халат испорчен, да ещё надо мыть его. Ты говорила, что у тебя болит горло, — пила ли ты отвар по моему рецепту?»

Я достала приготовленную ленточку и написала:

«Не балуй его — он меня совсем не боится; как нашалит, сразу улетает. Горло уже почти прошло, только отвар горький. Во второй раз я положила меньше золотоцвета (жимолости)».

Я привязала ленточку к лапке Сяо Цяня и отпустила его. Проводив взглядом белую точку, исчезающую в ночи, я перевела взгляд на глиняный кувшин. Цветы жимолости плавали на воде — белые и золотые, при свете лампы они казались необыкновенно красивыми. Я налила себе воды, сделала несколько глотков, взяла новую ленточку и написала:

«Я посмотрела в книге и узнала, что у жимолости есть другое название — «лиана-мандаринка». Когда цветок распускается, он сначала белый, потом желтеет; белый как серебро, жёлтый как золото — поэтому называется «золото-серебряный цветок». А ещё на одном стебле — два цветка, две тычинки торчат наружу, парные, неразлучные, словно муж и жена, или мандаринки в танце. Поэтому её называют «лиана-мандаринка»… Сегодня я решила помочь Ли Янь попасть во дворец. Это, по сути, пустяк — я могу и не помогать, но это не остановит её. А раз она решилась рассказать мне свою тайну, то, учитывая её ум, она не потерпит отказа. Если исход неизбежен, лучше оказать ей услугу. Сегодня я ничего ей не обещала, и она не настаивала — видно, ей нужно лишь моё согласие. Но если я согласилась, я выполню обещание. Трудно сказать, правильно ли я поступаю. Чувства мои к Ли Янь сложны: кроме уважения, есть и сострадание, и, возможно, презрение к самой себе. Как сказал один человек, она действительно сильнее меня».

При мысли о смерти отца сердце сжалось. Мне стало трудно писать, я отложила кисть и достала бамбуковую шкатулку, где хранила ленточки, надписала дату и положила новую ленточку туда. С первой записи о своей радости незаметно накопилось уже много.

Сяо Цянь сел на край стола. Я поспешно заперла шкатулку и сняла ленточку с его лапки:

«Отвар: золотоцвет — 2 с половиной цяня, недозрелый гардений — 2 с половиной цяня, жимолость — 2 с половиной цяня, солодка — половину цяня. Варить на медленном огне, пить вместо воды. Жимолости уже минимум, меньше нельзя. Если слишком горько — добавь мёда. Сяо Тао не хочет возвращаться, боюсь, Сяо Цянь тоже останется там. Спать ложись пораньше».

Я щёлкнула Сяо Цяня по головке: «Безвольный ты». Сяо Цянь склонил голову, глядя на меня. Я махнула рукой: «Лети к своей маленькой жене!» Сяо Цянь взмахнул крыльями и исчез.

Я стояла на коленях перед принцессой Пинъян, сидевшей на лежанке. Она сделала жест: «Встань. Зачем ты пришла?»

Я опустилась на колени перед ней: «Я хотела бы попросить у вас совета». Я замолчала, опустив голову. Принцесса отпила чай, и служанки вышли.

— Говори.

— Есть одна девушка, намного красивее меня. Она прекрасно танцует, умна и сведуща в музыке.

Принцесса улыбнулась: «Ты теперь управляешь четырьмя павильонами, у тебя, должно быть, много красавиц. Если ты хвалишь её, значит, она действительно необыкновенна».

— Она сестра Ли Яньняня. Вы слышали, как он играет. Она играет не так виртуозно, как брат, но тоже замечательно.

— Если она достигла хотя бы шести-семи его мастерства, этого уже достаточно, чтобы прославиться в Чанъани.

— Думаю, восемь.

Принцесса задумалась и через некоторое время сказала: «Приведи её ко мне». Я поклонилась до земли: «Прошу вас дать мне ещё немного времени. Я хочу до конца отшлифовать этот нефрит, добиться совершенства».

Принцесса спросила: «Зачем же ты пришла так рано?»

— В военном искусстве сказано: «Тот, кто побеждает до битвы, обладает большим расчётом; тот, кто не может победить до битвы, — малым расчётом. Много расчётов приносят победу, мало — поражение, а если нет расчётов совсем — и подавно». Моё дело — подготовить оружие, а стратегия и расстановка сил — ваша забота.

— Ты говоришь прямо, как Хо Цюйбин.

— Ваша мудрость не требует обмана. Я не хочу уклоняться от прямого ответа, чтобы не показаться мелкой в ваших глазах.

Принцесса помолчала, потом сказала: «Я слышала, что половину денег на покупку павильонов ты заняла у своих же девушек, с обещанием вернуть через год с двадцатью процентами, а через два — с пятьюдесятью».

— Да, мне не хватило денег, но я не хотела упускать такую возможность.

— Этот твой вынужденный шаг оказался гениальным. Доходы «Падающей зари» растут, и другие девушки видят это; они решаются доверить тебе свои сбережения. Один интерес сплачивает всех: отныне их судьба связана с твоей. А когда сердца людей едины — половина дела уже сделана. Ступай. Глядя на то, как ты ведёшь дела, я верю, что ты не разочаруешь меня. Я подожду, чтобы увидеть этот прекрасный нефрит».

❗примечание❗

1. Название главы «Происхождение» (身世) — речь идёт о тайне рождения Ли Янь и, косвенно, самой героини. Это ключевая глава, где раскрываются мотивы Ли Янь и её стремление попасть во дворец — не жажда власти, а месть и любовь к родине.

2. «Жимолость — лиана-мандаринка» (鸳鸯藤) — в китайской культуре мандаринки (утки-мандаринки) — символ супружеской верности и неразлучной любви. Жимолость, у которой на одном стебле растут два цветка, уподобляется паре влюблённых. Героиня с улыбкой пишет об этом, но на самом деле это намёк на её собственные чувства к господину Девятому.

3. Чэнь Ацзяо и Вэй Цзыфу — исторические личности. Чэнь Ацзяо (陈阿娇) — первая императрица императора У-ди, была низложена и заточена в Длинном дворце (长门宫). Вэй Цзыфу (卫子夫) — вторая императрица, бывшая рабыня и певица, сумевшая занять трон. Хо Цюйбин сравнивает Ли Янь с ними, показывая, что она способна повторить их судьбу.

4. «Женщина-полководец» — Хо Цюйбин в шутку называет героиню так, потому что она переписывает «Искусство войны» Сунь-цзы. Это подчёркивает её стратегический ум и способность вести «битвы» в мире бизнеса и интриг.

5. «Богомол, пытающийся остановить колесницу» (螳臂当车) — знаменитая притча Чжуан-цзы о богомоле, который поднимает лапки, чтобы остановить колесницу, и погибает. Мудрец предостерегает от бессмысленного сопротивления. Ли Янь, однако, говорит, что уважает этого богомола, показывая свою готовность бороться даже с неизбежным.

6. История Лоуланя — историческая справка, данная в главе, рассказывает о трагической судьбе лоуланьцев, зажатых между Китаем и хунну. Это объясняет мотивы Ли Янь: она не просто мстит за отца, она хочет защитить свою родину.

7.«Лиана» в вышивке на платке — иероглиф «Ли» (李), вышитый в виде лианы, символизирует гибкость, изящество и скрытую силу. Тонкие линии напоминают лезвия, показывая, что Ли Янь — одновременно и нежная, и опасная.

#ТунХуа #ПесньВеликойПустыни

#大漠谣 #桐华

#ПереводНовелл #Китай