Князь Солнцедар. 36.
Глава 10. Сомий омут. Окончание.
Предыдущий фрагмент книги. * Начало книги. * Оглавление. *
«Неужели хоть эту ночь я проведу один? – подумал с облегчением Солнцедар. – Заколдована моя земляна, не иначе! Кого-нибудь ещё принесет сюда либо Ярила, либо Велес. В лесу под комариное пение спать спокойнее».
Солнцедар закрепил веревкой шкуры у входа, установил колотушку над бубном, заткнул соломой кватырку, чтобы капли дождя не залетали в огонь, устроил на полатях чучело спящего, а сам прилег за притухающим очагом. И в тот же миг уснул.
Удар колотушки в бубен разбудил Солнцедара. Женщина, всхлипывая и охая, продиралась к нему в земляну. Княжич не удивился. Это была Ружена. Вероятно, отругавшись на охотников и отплакавшись по поводу пропажи сына на протяжении трех коловоротов, она затосковала по юношеской силе и нежности княжича. Пожалуй, это для него лучше, подумал Солнцедар, чем если бы тонкая Гарна пожаловала в его объятья. После странствий по лесу он, пропахший конским потом, не успел ещё омыться в реке и ощущал в себе звериное желание, а не почтительность витязя к деве.
– Здрава будь, Руженушка! Я тебя ждал.
Вдова ничего не ответила, лишь тяжело вздохнула и скинула на земляной пол промокшую вотолу вместе со своей нарядной кикой. Её волосы, не заплетенные в косы, рассыпались по плечам. Женщина выдернула шнурок из ворота рубахи, дернула шеей и торсом, и сырая одежда скользнула вниз, задержавшись на миг на необыкновенно выпяченных персях.
– Такой ты меня ещё не зырил, дубочек! Подойди же, глянь, какая я стала красивая. Только темно. Огня бы. Такой ты меня уж больше никогда не узришь!
Солнцедар, улыбаясь, выполз из-за очага, распрямился, подошел к вдове, которая как-то странно смотрела мимо него. Юноша хотел было также скинуть с себя платье, но что-то странное в облике Ружены, заставило его повременить с обнажением. Солнцедар обнял ночную гостью, удивился твердости её грудей и холоду шеи, слабости локтей.
– Что с тобой, моя березонька? Ты как-то увяла. Поцелуемся, как тебе нравится, до боли в ушах?
– Нельзя.
– Льзя, льзя! Ещё не настало утро-то сузаботы. Значит, поцелуи макошанам не заповеданы.
– Я к богам ухожу. Боротьбой теперь заниматься с тобой не будем. Кончаюсь я. Не вижу уже ничего.
– Я сей миг дрова в очаг подброшу. Осветим полати. Ты и прозреешь!
– Не прозрею.
– Почто так?
– Шептунья сделала для меня отвар гориголова болотного, который, если в цицки втирать, надует перси большие и упругие, а не обвислые. Многое я делала, чтобы тебе, дубочек, приглянуться. Но теперь все для меня кончено. Пропал мой сыночек! Грешила я с тобой, княжич, услаждала свое нутро ночами, и Велесовы слуги за это моего Баско, последнюю мою дневную отраду, забрали! Кому я нужна? Разве, тебе для минутной услады? Найдешь себе и помоложе женку. А меня с обвислыми персями, как кошку старую, что мышей не ловит, под лавку! Я это поняла и выпила весь отвар. Не хочу я жить!
Ружена говорила тихо со спокойной отчётливостью. Её простые слова жгли уши Солнцедара и, подобно расплавленной синей сребле, шипя, втекали в его мозг. Пройдут годы, но память об этой ночи никогда не изгладится, понял княжич. Бледное чело Ружены, её совиные очи, уже не видящие будущее, как символы отчаяния и безысходности, будут преследовать его денно и нощно. Солнцедар отшатнулся, но потом опять притянул женщину к себе, повернул лицом к пламени в начавшем уже разгораться и сыпать искрами очаге, шепнул ей в самое ухо:
– Зачем же ты пришла ко мне, Руженушка?
– Потянуло крайний разок узреть тебя, дубочек, прильнуть к твоим устам, и уснуть на твоих раменах.
– Лучше бы тебе уйти восвояси, тетенька. Негарно из моей земляны твоё тело утром выволакивать. Что люди скажут? И твоему роду позор, и меня на смех поднимут.
– А мне все равно. Холодно. Обними меня, дубочек. Ляжем и согреемся, как прежде. Ведь ты любишь меня?
– Люблю? Только сей миг нам о любви и баять! Зачем ты это натворила? Найдется твой Баско! Вернется, а что же мне, как князю, ему глаголить? Не уберег я мать его, все скажут люди!
– Не найдется, не вернется! Мне сердце то верно шепчет, щемит. Дай воды испить. Мутит меня.
– И Гарна, невестка твоя, не знает, что ты натворила, куда побрела? Можно ли тебя исцелить?
Груздь научил Солнцедара, что от взвара корней гориголова, если в тот же миг, как испил, не вычистить утробу, нет спасения. И каждая следующая минула приближает конец. Похоже, у Ружены минул жизни оставалось совсем немного.
– Любее всех на свете мне ты, дубочек. Так знай, что сильна отрава. Я сейчас усну в твоих объятиях и уже никогда не проснусь. Умереть счастливой, разве это не заслуженная награда за муки мои при жизни?
– Мать моя Макошь! Ружена! Я тебе помогу добрести до тына. На валу и смерть красна. Дождь закончился. Солнце осветит тебя утром, и это будет восхитительная картина. Боги сразу же тебя в свой терем унесут на крыльях. А в моей земляне тебя боги не узрят, молитвам твоим не внемлют!
Ружена ничего не отвечала. Она выпила из черпеня несколько глотков воды. И, закатив глаза, уставилась в одну точку на бревнах крыши земляны. Зрачки расширились, и глаза женщины казались совершенно черными провалами в подземный мир Велеса.
– Ног не чую, дубочек! Не дойти мне до тына.
– Я помогу тебе, несчастная и безглуздая, Велес нас с тобой побери!
– Голая я. Соромно выходить! Загадку ведаешь?
Язык Ружены стал заплетаться, голос угасать, но она продекламировала:
«На реке Данубе
Есть сова на дубе.
Кого та сова клюнет,
Тому ведун в огонь дунет».
– Сия сова каждого человека ждет, только торопить её прилет – грех перед богами! – воскликнул Солнцедар.
– Сова сия – смерть человеческая, дубочек. – Ружена пошатнулась. – Она на моем рамене уже. Давит. Присяду я. Хлоп, хлоп – крылья совиные в ушах моих…
– Нет, не садись, березонька! Помогу тебе одеться и – на свежий воздух. Скорее. Там и поцелуемся на прощание.
Солнцедар поддержал женщину, махнул рукой в сторону выхода, глянул туда и обмер, окаменел, лишился дара речи.
Раздвинув шкуры, на ступенях, ведущих в земляну, стояла Гарна. Её широко распахнутые глаза уставились на руку Солнцедара, случайно ухватившую одну из выпяченных персей Ружены. Чело красавицы перекосил гнев, как лик Перуна, следящего за целующимися Славутой и Борисфеном.
– Гарна! – успела воскликнуть княжич. – Сие – не то, что ты подумала! Стой!
Но красавица уже повернулась к нему спиной и выпрыгнула прочь.
– Будьте вы прокляты, предатели! И мне не жить! – донеслись до Солнцедара стон Гарны и удалающееся шлепание её лапотков по лужам. Она убежала. А куда?
Оставлять Ружену было нельзя. Солнцедар хотел было догнать свою возлюбленную, но предпочел завершить жуткое ночное приключение хоть по какому-нибудь рациональному плану. Он облачил слабеющую Ружену в её рубаху и вотолу, напялил кику, которая никак не хотела цепляться за скользкие волосы вдовы. Обнявшись, они как пьяные, выкарабкались из земляны, пошли, раскачиваясь из стороны в сторону, по направлению к частоколу. Хорошо ещё, что земляна Солнцедара была крайней. В предрассветной дымке, встающей от напитанной влагой теплой земли, никто из мирненцев и стоящих на стороже гридней не заметил странную парочку. Иначе Солнцедару пришлось бы держать ответ перед строгими старцами. Юноша усадил Ружену, привалив её спиной к земляному валу, поцеловал в щеку и молвил:
– Прощай, березонька. Безглуздой ты родилась и прожила, так у богов станешь умницей.
– Прощай, дубочек. Ноженьки мои отнялись. Так и усну туто-тко? Хоть бы солнышко показалось, а то из тумана на меня слуги Велесовы набросятся. Пожди, дубочек. Отгони злых духов тьмы от своей березоньки! Не покидай!
Солнцедар уже не слышал стонов вдовы. Он побежал к земляне охотника, где ему предстоял непростой диалог с Гарной. Сердце его сжималось от сострадания к Ружене, страстная душа которой рвалась в навь к предкам из её заледеневшего тела, но никогда он не мечтал отдать вдове свое сердце. Только немного крепких ночных объятий, раз уж она сама на том настаивала.
Земляна Баско была пуста. Похоже, Гарна не приходила. Очаг остыл. Человеческих звуков не слышно. Оба сторожевых пса тоскливо подвывали, забившись под полати, гавкнули на Солнцедара. Он не рискнул осмотреть темное нутро жилища, только покликал Гарну, прислушался. Человека нет. Квокнули куры, жалобно заблеяла коза, оставшаяся без хозяек.
Солнцедар заторопился к выходу из палисада. Там дремал гридень. Он ответил Солнцедару, что ворота не затворяли, поскольку спозаранку ожидали приезд торгового каравана. Кажется, пробежала некая фигура к реке. Может быть, не дева, а рыбак, забывший что-нибудь в своем каюке с вечера, когда торопился «тяпнуть», а теперь протрезвел. Под вотолой не разберешь… Куда побежала? Впотьмах трудно понять. Кажись даже не к реке, а на косогор. Не к Сомьему ли омуту? Вполне вероятно. Поспеши – догонишь беглянку, княжич. А гридню подремать необходимо, пока гости не пожаловали. С них въездную виру взимать, считать векши, надо глузд свежий иметь.
Светало. Солнцедар подбегал к той полянке, где совсем недавно вершилась их с Гарной первая любовь. Юноша продрался сквозь кусты и на фоне светлеющей воды на скалистом утесе увидел Гарну. Роковой шаг её он предотвратить не успевал! Разум красавицы помутился, это не оставляло сомнений. Гарна, мечтавшая превратиться в птицу, теперь плавно поднимала и опускала руки, семеня на самых кончиках пальцев ног к краю обрыва. Вотолу и рубаху свою она скомкала и кинула на камни. На её белой груди темнел большой камень, примотанный толстой веревкой к шее. Ничто не нарушало утреннюю тишь леса.
Последний шаг. Солнцедар выкрикнул дорогое его сердцу имя, зажмурился и услышал всплеск. По черному стеклу Сомьего омута из-под скалы, на которой только что стояла его возлюбленная, разбежались волны.