Князь Солнцедар. 37.
Глава 11. Спасение утопающей
Предыдущий фрагмент книги. * Начало книги. *
Оглавление. * Словарик.
Солнцедар вынырнул, отфыркиваясь и тряся головой. В уши залилась вода. Так глубоко он прежде не нырял. Казалось ему, сам вот-вот захлебнется, так долго греб и греб вниз, но дна, как и предупреждала его Любава, он не достиг. Вода была свежа, тиха и прозрачна. Но ведь ещё рассвет не взял верх над ночной мглой. Туманилось над рекой, и княжич, кинувшись с обрыва, ничего не разобрал, не разглядел тонущую Гарну в толще воды. Значит, не так свила его судьбу, Макошь-Всевидица, чтобы счастье с пригожей и желанной девой обрести. Не просто это, счастье-то свое найти, сберечь, удержать.
Нырять снова не имело смысла. Время ушло. Не оживет, поди, красавица, уж воды нахлебалась и затопила свое дыхало. Значит, это конец. Дожидаться дня, пока солнце высветит глубины Сомьей ямы, и тогда звать на пособу рыбаков с мережей, вытягивать утопленницу, вот что предстояло убитому горем Солнцедару.
Юноша в бессильной злобе ударил по воде кулаком, желая отплатить реке, неповинной, впрочем, в его беде. Нет румяного Баско, и всю его семью боги к себе призвали. А виноват в этом он, княжич Солнцедар.
И тут он скорее почувствовал по движению струй воды, чем увидел, как рядом с ним проплыла огромная рыбина, вероятно, встревоженная двумя всплесками от упавших в воду людей одного за другим. Нечто огромное, больше человека, быстро пробурлило к берегу, к тому самому месту, где не так давно шалили они с внучкой Шерстипуда. Солнцедар не верил своим глазам. Опершись на затопленный ствол дуба, существо с шумом и брызгами выплеснулось из воды, подбросило на высокий каменный уступ бледный продолговатый предмет, затем и само выкарабкалось на берег. И вдруг поманило Солнцедара рукой.
Глаза щипала вода, и туман ещё был достаточно плотен, но юноша явственно различал, что рыбина не плавником била по камню, а махала ему обычной человеческой пятерней. И он услышал знакомый голос, который никак не ожидал услышать здесь в свой самый трагический част.
«Это чудо! – мелькнуло в голове Солнцедара. – Такого и быть не может!»
Княжич, что было мочи, поплыл к берегу.
– Велес тебя подери, братец! – крикнула Искра. – Собить мне желаешь? Или сюда лельничать пожаловал. Успеешь ещё накупаться с пригожими бабенками. Лезь сей миг сюда. Надо деву в чувство приводить.
– Искрена! Почему ты здесь? Как ты? Откуда? – радовался Солнцедар, ошеломленный негаданным появлением русалки. Совпадением или счастливой случайностью спасение Гарны из глубины Сомьего омута веханкой ум Солнцедара отказывался признать. Здесь был явный промысел богов.
– После баять будем: что, откуда и куда! Зришь ли, не дышит дева. А должна дышать. Иначе людям нельзя.
Голая, недвижимая и бездыханная Гарна светлым лоскутком распласталась на темном мхе, покрывающем камни. Солнцедар знал, что делать. Здесь, как и с отравлением гориголовом, даже не минула решает, а миг.
Солнцедар поднял Гарну за ноги головой к земле, а Искра сдавила ей грудь. Вода прыснула из ноздрей и глотки утопленницы. Искра ощупала ей запястье, приникла ухом между грудями, воскликнула:
– Кажись, не бьется! Подуй ей в дыхало, Солнцедаре! А я заведу её серденько.
Солнцедар приподнял голову Гарны и, раздвинув её губы пальцами, припал к ним, столь сладким во время поцелуя и столь холодным в этот роковой миг. Юноша с силой выдохнул в рот Гарны воздух так, что захрипело, затрепетало что-то у нее в горле и в груди. Ещё и ещё раз он мощно повторял это целебное действие, которое применяли веханки, приноровившиеся друг друга из воды спасать, но пока не ведали макошане.
Искра ритмично давила на грудь Гарны, иногда прислушиваясь, не побежали ли соки в лишенном жизни теле.
– Сейчас оживет! Ещё чуток потрудись, княжич! – подбадривала Солнцедара Искра. – Дроля твоя, я чаю? Красна девица, выбор одобряю! Только почто же ей топиться? Или обидел ты её, лешак безглуздый? Или её тятька с тобой лельничать ей не велит? Верно, муженек её убить пригрозил?
Утопленница изогнулась в судороге, закашлялась, брызгая из дыхала водой и слюной. Солнцедар перевернул её, все ещё не пришедшую в сознание, на бок. Дыхание девушки возобновилось, но еле слышное. Гарна будто бы спала, время от времени подергивая плечами и ногами.
– Я же глаголила: оживет. Она и ожила! – обрадовалась Искра. – Слово русалицы верное. Вот и я сколотам пользу принесла. Не только же тебе, юнош, со мной озоровать и услаждаться! А я вот что мыслю. Раз ты тут разнырялся, то это и есть твоя зазноба, о которой ты в пещере Груздю баял!
– Она. Это Гарна моя. Но она жена чужая. В сем и есть моя халепа.
– Да, это трудность, но не великая беда. Смерть, я чаю, страшнее еённого мужа. Раз уж смерть вы победили, так и мужа как-нибудь…
– Что ты делала в Сомьем омуте? Глаголь, не томи. Ты же не деву из пучины спасла, ты мне жизнь вернула.
– Тятька велел, чтобы я тут поплавала седмицу-другую. Чтобы вдоль реки поглядывала у вашего палисада. Баял, как бы чего не вышло. Особливо ночью. А вот оно и вышло уже в первую седмицу.
– Груздь тебя сюда послал?
– Груздь. Уж чего старый тятька удумал, я не ведаю. А только все хорошо получилось. Снова эта дева, я чаю, в омут не сиганет.
– Но ведь тут тебе опасно. Кругом мережи. Рыбаки в каюках туда-сюда.
– Так они днем. Я днем на том берегу в камышах таилась, дрыхла, лягв и змей кушала, солнышком любовалась. Нет там никого из макошан, а мне любо! Тишь да гладь, Мать-Макоши благодать!
– Я теперь жизнью тебе обязан, за то, что успела ты Гарну из воды достать.
– Это по то, что вервие на шее ещё не успело набухнуть, размокнуть. Я его в один щелк и перегрызла. Дану спасти не удалось. Там мережи набухшие были. Не совладала я.
Искра замолчала, нахмурилась и сказала уже совсем тихо:
– Я и сама бы сюда приплыла без тятькиного наказа. Попрощаться с тобой я желаю. Надо.
– Прощаться? Ты собралась в дальние земли? Уже? Но ведь к будущей теплыни ты возвернешься?
– Не уверена. Поцелуй меня, братец, пока к деве твоей глузд не вернулся, – загадочно закатив глаза, потребовала русалка. – Не должна она зреть меня.
Солнцедар обнял холодную и отчего-то дрожащую русалку и облобызал её уста, а затем щеки и лоб.
– Ты больше, чем сестра мне, Искрена! Больше, чем подруга. Ты – моя юность. Мы и по разную сторону земли окажемся, а не расстанемся никогда. Наши души срослись! Я только сей миг понял: ведь образ твой связан и с первым поцелуем моим, и с первой негой любви! Без тебя так и оставался бы я несмышленым мальчонкой, сиротой неприкаянным, грубым и с девами неловким.
– Приятно слышать, но всему этому тебя и в Козьем Доле научили бы босоногие сверстницы. Ещё лучше, чем я.
– Куда же ты нацелилась?
– В полуденные земли. Брата пошукаю. Может, кого из вехов отыщу. Здесь мне больше нельзя. По то и нескоро вернусь я. Может, никогда и не увидимся боле, братец!
– Стряслось что? Почему никогда?
– Стряслось.
– Поведай мне.
– Не хотела, а придется. Я бы и в палисад к вам проскользнула, чтобы с тобой, братец, увидеться напоследок. Хоть я для тебя всего лишь щука вырлоокая. Страшно мне.
– Кто напужал тебя, рыбонька.
– Никто другой, только ты и я.
– Почто же?
– А по то, что тяжелая я.
– Как это «тяжелая»?
– А ещё баял давеча, что не «мальчонка». Чудные вопросы задаешь! Разве не догадываешься, как бабы «тяжелеют»?
– Ты – не баба. Ну, я хотел молвить, не макошанка. У макошанок мужья есть. А ведь у тебя тут мужа нет?
– Мужа нет. Ты есть. Понесла я от тебя, братец. Вот что нам Макошь наплела.
– Когда же ты узнала сие?
– Недавно почувствовала. Перед тем, как сюда плыть, чую: неладное со мною творится. Отцу не повинилась. Спаси меня Симарг от его упреков! В табличках его нашла описание моей болезни. И жилок биение под локтем и все прочее совпадает. Доигралась!
– Искра, диду Груздь мне баял, что у сколота и веханки дети не родятся. Может, ты лягвами объелась, вот у тебя сердце и скачет невпопад.
– Ты лягва сия и есть, братец. Тобой я объелась. Помнишь, в пещерке-то хмельные мы расшалились, когда ты отравленный был. Все на свете позабыли мы с тобой и глузд, и бережь. Ты меня сдавил нечеловечески, глаз не размыкая, а я и рада. И почувствовала я, что молоточки в моей утробе динь-динь. Мне весело стало и легко. Обрадовалась, дура, какого сильного братца себе на усладу взрастила. Не на усладу, на беду.
– Так не бывало никогда. Груздь бы открыл мне тайну. Мы с ним всю лимию изучили. И ещё сомнительно: две седмицы всего и минули, как я тебя обнимал, рыбонька.
– Бывало. Помнишь легенду о Славуте и Борисфене? Кабы боги не давали веханкам детей от сколотов, так разве осерчал бы на русалку и рыбака Перун-Громосланец. Позабавились, усладились земные твари, как кошка с мышкой, – пустое. А бог осерчал, взревновал. И я ревную. Напрасно я спасла девицу сию. Как на нее глянула из камышей и твой голос услыхала, ты звал её, так все сразу и поняла я, и поплыла сюда стремительно. И думала ещё, что будет неладное для меня. Хотя все неладное уже свершили мы с тобой в пещере. Тебе на мне жениться нельзя, да ты и сам бы не захотел, а и я бы не согласилась.
– А как никого не найдешь из вехов в полуденной стране, что тогда?
– Все равно мне придется разрешиться от бремени. Только не в пещере у тяти. Тятька убьет меня за то, что тебя, братец, я испортила. Он тебя любит и лелеет. Глаголит: за тобой-де будущее человечества.
– Тогда прошу тебя, не гадай почему, а назови, если дочь родится, её Оленой. Помнишь, я баял, что в Мирно девушку погубили по имени Олена, а должны были убить меня, да боги зло отвели от моего сердца, а деву взамен истребили.
– И она тоже была твоей дролей?
– Нет! Я не касался её. Олена совсем юная была, а героиня!
– Оленой? Имя не для веханки. Ну, будь по-твоему, братец. А сына?
– Сына можешь и Груздем наречь. Как деда, – улыбнулся Солнцедар.
Солнцедар ещё раз обнял русалку, и долгим поцелуем они завершили прощание, потому что долгой должна была стать их разлука.
Гарна застонала и разомкнула веки. Искра бесшумно скользнула в воду и растворилась в реке.