И пропади пропадом
Это всё благодаря Интернету — там книжечку скачал, тут пробежал статью, напоследок почекал форумок, где сидят люди со странными аватарками, и вот уже готов писать художественное произведение на историческую тематику. Но оно получается таким же урывистым, как и подготовка к нему: клочки лиц-лет без той связности, которая отличает историческое произведение от реферата.
Достаточно взглянуть на структуру повести Александра Пелевина «Гори огнём» о предателях РОА:
Пролог:
— Гатчина, 1975.
Первая глава:
— Германия, 1943;
— допрос пленного офицера РОА, 1946.
Вторая глава:
— Волховский фронт, 1942;
— воспоминания ветерана ВОВ, 1960.
И пошло-поехало, вся власть кузнечикам — прыг-скок, туда-сюда, чехарда ситуаций, времён, точек зрения. Подобная структура стала стихийным бедствием современной литературы. Будто кто нехороший постановил, что последовательная линейная история — это фашизм, а с фашизмом нужно бороться, но борются с ним почему-то расколом кукухи, когда в одном, даже небольшом, тексте намечают под два десятка повествователей, экскурсов, оптик и голосов. Фашизм или шизофрения — не тот выбор, который хочется совершать.
Это ещё и лёгкий путь, глобальный наискосок. Сложно сделать последовательно, непрерывно, сложно выткать всё полотно, показать плавность переходов и смену настроя, а натыкать разрозненных сцен проще простого, главное соединить их чем-нибудь общим. У Пелевина это тема предательства, замкнутая в демонический день сурка. Яркая, болезненная тема, из-за чего с её проработкой можно не заморачиваться — вытянет контекст. Вот Пелевин и не заморачивается, его повесть шита белыми нитками, что было бы иронично, если бы им нашлось что стягивать.
С первых строк заметна нарочитость приёма. Он у прозаика на виду, оголён всеми схемками-проводами. В прологе о Гатчине используется простейшая символическая закольцовка. Постаревший власовец Гуляев слышит советский хит семидесятых «Не надо печалиться», который обрамляет его тоскливое существование. С той же откровенностью Пелевин пытается поломать смысл и синтаксис, когда Гуляев, ещё преподающий в школе РОА, помрачается головой:
— Триколор свободной России подхватят наши друзья и соратники из Тамбовщины и Рязанщины. Орошение дремучей листвы стремительно переходит в падение. После марта наступит август, и мы попадем в Закавказье. Там много вина и разных пальцев, правых и левых, там печень и селезенка сделаны из черепицы. Я чувствую, как входит в голову эта мысль, да, а вот мои руки, они не восковые, они деревянные, их вырубил Папа Карло для страшного Буратино. Из дерева сделаны мои руки.
Опять аляповато и нарочито, потому что только аляповатость может хоть как-то соединить разрозненные эпизоды во что-то единое. Самое сложное в историческом произведении даже не достоверность, а связанность, образование целого. Нужно установить гравитацию, утяжелить друг другом события. Но Пелевин хитрит, помещая в центр текста сюрреалистический образ белого червя, проповедующего с амвона обгоревшей церкви. Слишком плотный образ не только притягивает к себе всё внимание, но и затягивает дыры сюжетного полотна. За мерзким беспозвоночным уже не так бросаются в глаза стиль бульварной брошюры, просыпанной узнаваемыми историческими детальками и такого рода клише:
Уже стемнело, стало зябко, оба закурили, кутаясь в шинели.
Но даже в этих «деталях» можно напороться на офицерскую лексику в духе тик-ток подростков («Вы до утра, что ли, там зависали?», — спрашивает Гуляев о борделе). Он же в пропагандистской школе РОА объясняет «простым русским парням» про «позитивный образ будущего» и «иллюзию объективности», словно пленные солдаты из крестьян попали на курсы Аяза Шабутдинова. Помимо этого, от повести разит одной большой реминисценцией, причём малооблагороженной, совсем чужой.
Вот, например, воспоминания власовцев Ю. Терновского и Т. Бездетного:
В Люкенвальде ясно наметились две группы курсантов: привилегированных пленных (бывшие переводчики, полицейские, повара) и, так сказать, обычных лагерников, прошедших все пути-дороги неслыханного по своей жути немецкого плена. <…> первые были хорошо одеты, откормлены, держались особняком <…> вышло так, что душой и мозгом курсов стали вчерашние “шакалы и доходяги”.
А вот как у Пелевина:
Слушатели курсов делились на «привилегированных» — бывших поваров, полицейских, переводчиков, хорошо накормленных и вполне довольных жизнью — и «доходяг», которые прошли все ужасы немецкого плена.
Художественная обработка мемуара отсутствует, но, применяя её, Пелевин зачастую делает только хуже. Из воспоминаний офицера РОА Г. Пшеничного:
В случае посещения комендантом занятий, офицер РОА должен был подать команду для приветствия и сделать доклад. С такого рода докладом получился однажды конфуз, оставивший гнетущий осадок на присутствовавших. 1-го марта, т. е. в первый день занятий, первое занятие проводил сам начальник курсов со всем составом слушателей. В то время, когда генерал Благовещенский читал свою лекцию, в зал зашёл комендант лагеря, еще очень молодой лейтенант. Генерал подал для него команду «встать, смирно!» и отрапортовал. Все присутствующие были крайне смущены…
Пелевин зачем-то превратил столь показательный эпизод в проходную сцену:
На обед в столовую заглянул комендант лагеря, молодой немецкий лейтенант Регер. Офицеры курсов не подчинялись ему напрямую, но обязаны были приветствовать; а потому все завтракающие вытянулись по струнке и отсалютовали. Регер заглянул буквально на минуту, осмотрел внешний вид курсантов, одобрительно кивнул и ушел.
Есть неплохие произведения, построенные на реминисценциях — например, «Обитель» Захара Прилепина — но на большом объёме в них всегда найдётся что-то помимо заимствований, а Пелевин уже в первой главе, где офицеры РОА на немецких улочках распевают «Варяга», приспосабливает воспоминания власовца Позднякова. И когда встречаешь великолепную мысль, что «в рай ведёт лестница, в ад — колодец», то есть чистое усилие против чистого же падения, кажется, что эту мудрость Пелевин тоже прибрал откуда-нибудь из патристики.
Ведь идейно Пелевина говорит лишь о том, что предательство — это плохо. Оно превратится в червя и пожрёт предателя изнутри, не-живого, не-мёртвого, вынужденного постоянно забывать себя, так как предавая кого-то ты всегда предаёшь себя. Текст постоянно возвращается к деянию, судьбоносному «да» или «нет», но оно не имеет силы по двум причинам. Во-первых, перед героями повести не лежит долгий изменчивый путь, каждый получит финал по первоначальному о себе впечатлению. Во-вторых, осмыслять феномен предательства на примере советских военнопленных затруднительно: вообще-то в 1941-1942 гг. они подверглись целенаправленному истреблению, спастись от которого многие решили переходом к врагу. Такое «предательство» не может считаться образцовым, его нельзя разделить на составные части и представить в качестве анатомического пособия. Люди умирали. Люди не хотели умирать. Другое дело идейные власовцы вроде белоэмигранта Фролова, но, как уже было отмечено, по его первым словам понятно, какие он скажет последними.
То есть причина предательства оказывается столь природна (выжить), что её не получается этически просклонять без ущерба для авторской позиции. Поэтому Пелевин делает центрального героя, Гуляева, сукой-приспособленцем, но сука есть сука, а важно поведение обычных, усреднённых людей. Они в повести не представлены. И что в таком случае можно сказать о предательстве? О выборе? О наказании за него? Почти ничего, только дать эксплицитную мистику, заляпать сложные вопросы жирными дьявольскими мазками. Это и есть основа творческого метода Пелевина — представить высокую тему с помощью выразительных средств низких жанров. Говорящий червь перестаёт быть героем низкопробной фантастики и становится многомерной метафорой, которая сообщает важный смысл. Увлекательно и привлекательно. С умом!.. Большой грех упоминать такие неприятные слова как «вирд-викшн», но в прозе Пелевин как раз делает что-то вроде назидательного викшна, толкая банальные идеологические телеги под облогой странного и предопределённого.
«Гори огнём» типичная для Александра Пелевина проза: позёрская, фотогеничная, добирающая за счёт патриотического эпатажа и неуместного гэга. А ещё очень и очень смазанная — собственным языком, языком товарищей, которые за прошедшие годы наловчились рассуждать о предателях.
Гори оно всё огнём?
И пропади пропадом.