Столыпин и пустота

Как известно, славистика — это последнее прибежище еврея, что уже на уровне посвящения Яше и Изе заставляет ожидать от монографии «Россия, которую мы потеряли» Павла Хазанова неизбежного превосходства над изучаемым русским объектом. Ведь автор сразу же признаётся, что искать «фургон мороженщика» для Яши и Изи «занятие куда более увлекательное и осмысленное, чем попытки разобраться в очередном выхлопе катастрофической российской политики». Ну это как если бы монография Ивана Сидорова «Израиль, который мы потеряли» начиналась с пассажа, что угощать Святослава и Дормидонта шанежками гораздо увлекательнее, чем разбираться в Холокосте.

Такой вот товарищ из Роттердама редакторствует в теоретическом отделе издательства «НЛО».

Хазанов пытается показать, что ностальгия советской интеллигенции по дореволюционной России стала основой постсоветского авторитаризма. Причём ностальгия была либеральной и консервативной: обе группы представляли дооктябрьскую Россию как элитарную норму, где «мы», интеллигенция, выражала волю неразумного большинства. Передача этого образа через официальные и подпольные каналы по итогу сложила постсоветскую догму порядка любой ценой, то есть столыпинского дискурса, из-за которого и стал возможен Владимир Путин.

В подтверждении этой концепции Хазанов перебирает кино, литературу, архитектуру, живопись. Показать созвучие нарративов — единственное, что может сегодня такое презренное явление как cultural studies. Критике же несложно показать методологические заблуждения композитора.

Основной концепт монографии называется Субъект. С большой буквы, эта проекция дискурса окликает людей, заставляет их оглянуться и увидеть существование некоего «мы». Субъект не привязан к «конкретным социологически или даже исторически определимым группам», что позволяет использовать те культурные артефакты, которые подтверждают мысль Хазанова, и не замечать те, что ей противоречат. Не пропущенные через критерий, эти песни и эти стихи, как горошины, набивают пустой стручок авторских убеждений. Голословность Хазанова легко понять на примере фильма «Перед судом истории» (1965). Хорошо задокументировано, что идея показать советскому обществу черносотенца Василия Шульгина была чисто пропагандистской. Экс-чекист, режиссёр Фридрих Эрмлер признавался: «Я хочу, чтобы он сказал всем: “Я проиграл”». Но по Хазанову на экраны Шульгина вывели «как патриотический аналог Ахматовой»:

…в случае Шульгина режиссеру важно было показать не столько идею об обездействовании советского исторического нарратива о Белом движении, сколько переиначить социальный образ интеллигенции на консервативный лад.

Проще говоря, с помощью Шульгина консерваторы хотели показать, что интеллигентными могут быть не только либералы, но и их противники, а значит и сама советская власть. Хорошо, прекрасно. Но почему в таком случае фильм сняли с проката? Если смысл картины был в том, чтобы распространить модель консервативной интеллигентности, ленте наоборот должны были обеспечить самый широкий охват. Увы, этот вопрос Хазанов оставляет без внимания. Впрочем, ответ известен: Шульгин оказался слишком привлекательным, из-за чего зритель невольно вставал на сторону этого импозантного старца. «Перед судом истории» не выполнил свою пропагандистскую задачу, потому картину и убрали от греха подальше.

Это настолько известный сюжет, что представлять неудачу замысла Эрмлера его изначальной целью даже как-то вот нагловато.

Конечно, Субъект Хазанова — это лишь замаскированный авторский нарратив, его желания, опыт, надежды. Со временем Хазанов даже начинает овеществлять Субъект, наделять его антропоморфными чертами. Под видом дискурса у Хазанова всё чаще действует метафизика, дух времени, повелевающий людьми:

Позднесоветский Субъект, подразумеваемый Лотманом и описанный Юрчаком, слышит призыв диссидентов «выйти на площадь» и не считает, что игнорирует его. Но, овладев искусством быть личностью, можно считать себя частью коллектива, по умолчанию не причастного к «режиму».

В замечательной книге Алексея Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось» от того же «НЛО» участники советских общественных отношений могли избегнуть политических обязанностей во вненаходимом состоянии дач, походов, геологических партий, кафе. По Юрчаку позднесоветский человек имел множество возможностей обойти политику, стать свободным как от контроля, так и от сопротивления. Хазанов превращает эту пассивную стратегию в скрытую форму политического протеста, чем она, конечно же, не являлась. Это просто не подтверждается собранными Юрчаком данными. На примере комсомольских собраний 1970-1980-х гг. он показывает, как при оправлении политических ритуалов можно было спокойно заниматься своими делами (например, читать), автоматически голосуя в нужный момент. Разве вязание крючком похоже на метафорический выход на площадь, о котором пишет Хазанов? Впрочем, для схоласта это нормально, Хазанов лишь пытается оживить очередную универсалию. К сожалению, она не имеет ни социального, ни исторического тела. У Субъекта нет ни поколения, ни класса, он не ведёт читательскую корреспонденцию, не собирает отзывы на кинокартины, почти не хранит дневники, не имеет анкет и личных дел, редко заглядывает в воспоминания… По сути, вся концепция держится на двух десятках вторичных культурных прецедентов. Это «Перед судом истории», «Трест», статья Лотмана «Декабрист в повседневной жизни», эссе Григория Померанца, «Петербургский романс» Галича, творчество Натана Эйдельмана, роман «Бедный Авросимов» Окуджавы, рассказ Улицкой, ранний Пелевин, кино Станислава Говорухина и Никиты Михалкова… В случае последнего аргументация звучит таким образом:

…окликания Михалкова, несомненно, пользовались успехом — грубо говоря, по крайней мере до 2000 года образованные горожане в России, при всем внешнем дискомфорте, регулярно ходили на его фильмы, даже если потом преувеличенно оправдывались.

Где цифры, показатели проката? Почему нужно верить на слово авторской интуиции? Хазанов полностью произволен, только и всего лишь риторичен. Когда он рассматривает гастроном «Елисеевский» из фильма Говорухина, то аргументирует восхищение былым изобилием имперской ностальгией. Меж тем, на дворе 1992 год, одним дискурсом сыт не будешь. Впрочем, когда возможно, Хазанов прибегает к поддержке чисел: например, с помощью тиражей пытается доказать, что историк Святослав Рыбас легализовал фигуру Столыпина в постсоветской России. Но если посчитать все допечатки «Столыпина» в серии «ЖЗЛ» (больше напоминающей почётную пенсию), получится немногим более 20000 экземпляров — масштаб и характер присутствия не соответствуют той решающей идеологической роли, которую Хазанов приписывает убитому премьер-министру. Он называет «столыпинством» оправдание несовершенного государственного порядка перед лицом возможного хаоса:

Я называю этот дискурс столыпинством — по имени царского министра Петра Столыпина, который играет в этом дискурсе роль идеализированного образца и массовая популярность которого (в 2008 году он, по результатам соцопроса, вошел в пятерку величайших русских людей в истории) доказывает эффективность данного дискурса.

Единственный раз, когда имя Столыпина выбросило в первый ряд русской памяти, был телепроект «Имя России». Непрозрачная, с непроверенным голосованием, флуктуация не бьётся с опросами ВЦИОМ-а, которые показывают, что Пётр Аркадьевич не входит даже в пятёрку главных русских имён (2023) и почти в шесть раз уступает в популярности имени Сталина (2022). Нет массовых оснований говорить о каком-то столыпинском «культе» (так в тексте), тогда как образ Сталина напротив востребован и долгосрочен. Даже одноимённый проспект в Саратове еле-еле выцарапали у тысячеликого Кирова. Если же говорить о столыпинщине, как об основной дискурсивной опоре элит, нужно больше подтверждений, нежели путинское присутствие на открытии памятника в 2012 году. Конференции, клубы, чтения, награды, чествования, портреты — хоть что-то, кроме уверенности:

Столыпинские методы настолько тесно смыкаются с макиавеллиевским путинистским применением политических технологий, что разницу между ними и искать не стоит.

Путин, к слову, антимакиавеллист. Фридрих II — это более чем про него.

Почему Хазанов столь нетребователен к подбору источников? Даже внутри прерывистого изложения можно работать куда основательнее. Понятно, что исследователь сразу предопределил себя:

…древним вопросом, который некогда задавали себе марксисты в советской России: «В какой момент все пошло не так?» — безусловно, задаются сегодня и все, кто причисляет себя к интеллигенции в постсоветской России, особенно после 24 февраля 2022 года.

Но и в таком случае аргументация могла быть разнообразнее, историчнее, чётче. Поразительно как пафос монографии (критика интеллигентской исключительности, приведшей к авторитаризму) соотносится с элитаристским методом работы самого Хазанова. Его Субъект говорит устами Ахматовой, Лотмана, Михалкова, но никогда устами тех, кого эти авторы якобы окликали. Аудитория Хазанова — образованные западные слависты. Происхождение такое же благоприятное. Неудивительно, что монография игнорирует существование народа, заменяя его «городской образованной массой позднесоветского периода», которую Хазанов называет младшей интеллигенцией, то есть теми, кто потребляет культуру настоящей интеллигенции. Автор неявно соглашается со взглядом Григория Померанца из 1960-х, для которого народ не более чем фикция, исчезнувшая в процессе модернизации. Почему народ обязательно должен быть безграмотным, чтобы считаться народом? Потому что в противном случае это придаст ему историческую субъектность. Уже не получится властно окликать население, оно само бы творило и спрашивало. Следовательно, и столыпинский дискурс как объяснение авторитаризма уже не сработал бы — народ мог принять Путина по совершенно другим причинам. Например, в силу улучшившихся материальных условий.

Возвращаясь к действительно стоящей книге Алексея Юрчака, с которой неудачно полемизирует Хазанов. В «Это было навсегда, пока не кончилось» можно прочитать только методологическое введение, понять, что именно оно предлагает и самому подобрать нужные иллюстрации. В частности, Юрчак пишет, что рассмотрение «упрощенной бинарной модели социализма» неминуемо ставит исследователя в либеральную позицию нормальности, с которой он судит заведомо аномальное советское общество. Но кто определил либерального субъекта в качестве нормы? Ах да, ведь сам либеральный субъект.

Это главная, ещё с зачинателей, проблема славистики, рассматривающей русское общежитие как отклонение от нормы. Неправильный капитализм, неправильная модернизация, неправильный социализм, неправильная демократия, неправильный рынок, ну и вот неправильный, столыпинский дискурс. Монография, где образ страны до 1917 критикуется как непричастный современной России и потому не способный служить нормой, разоблачает только консервативное измерение этого мифа. Леволиберальная нормативность при этом подразумевается самоочевидной. Но ведь это и есть та самая ошибка, которую Хазанов ставит в вину советской интеллигенции: выдавать свои ценности за универсальные.

Не поленитесь прочитать «Это было навсегда, пока не кончилось» Алексея Юрчака. Россия, в том числе советская, устроена гораздо сложнее оппозиций общество-государство, интеллигенция-народ, свобода-подчинение. Там вы найдёте людей, которые не боролись и не склонялись, а просто жили свою жизнь. Цените свою нормальность, и тогда пытающиеся окликнуть вас Хазановы останутся в одиночестве.