Империализм и антиимпериализм. Часть II

Союз Красных Фронтовиков·21 Apr at 12:37 pm

Данная статья является продолжением перевода книги французского марксиста Винсента Гуисса: «Империализм и антиимпериализм». Предыдущая часть

Чтобы уклониться от этих задач, социал-шовинисты из Ф«К»П приводили в качестве оправдания то, что Ленин и Сталин сформулировали исключение: «в некоторых частных случаях некоторые национальные движения не ослабляют, а укрепляют империализм», чтобы оправдать в любое время и при любых обстоятельствах свою поддержку французского империализма против национально-освободительного движения зависимых и колониальных стран, входящих в сферу влияния французского империализма. Для социал-шовинистов из ФКП достаточно было малейшей опасности поглощения другой империалистической державой, чтобы использование права на полное отделение было признано «контр-революционным»! Надо сказать, что ФКП считала колониальное господство французского империализма более «прогрессивным», чем господство любого из его империалистических конкурентов, даже в полуколониальной форме! Благодаря традиционному антиамериканизму, любая оппозиция американскому империализму воспринималась как «прогрессивная». Так называемая «опасность неоколонизации Франции США» в послевоенный период послужила французским ревизионистам оправданием их лояльности голлистам, которые любили играть на антиамериканских буржуазно-националистических настроениях, и мотивировала их стремление мобилизовать рабочих Франции не с целью свержения коллаборационистской буржуазии, а с целью «экономического возрождения» страны, то есть укрепления французского империализма. Но такое мышление фактически означало согласие с политикой угнетения и грабежа французской империалистической буржуазии, направленной на укрепление международных позиций французского империализма. Кроме того, несмотря на стремительный рост американского империализма в начале XX века и проникновение американского капитала в европейские страны-конкуренты, Сталин настаивал на том, что это «ещё не означает, что Европа превратилась в колонию». Ведь «европейские страны продолжают эксплуатировать свои «собственные» колонии»! Ни в 1930-е годы, ни когда-либо впоследствии империалистическим странам, таким как Франция, не угрожала американская колонизация, даже в рамках плана Маршалла. Французский империализм сохранял очень обширные колониальные владения, не говоря уже о существовании мощного государственного монополистического капиталистического сектора. Но утверждение этого позволяло социал-шовинистам уклоняться от своих революционных задач, не выставляя себя слишком явно предателями международного коммунистического движения. Поэтому Сталин был совершенно прав, утверждая:

«Отсюда необходимость упорной, непрерывной, решительной борьбы с великодержавным шовинизмом “социалистов” господствующих наций (Англия, Франция, Америка, Италия, Япония и пр.), не желающих бороться со своими империалистическими правительствами, не желающих поддержать борьбу угнетённых народов “их” колоний за освобождение от гнёта, за государственное отделение». (Сталин, речь на ХII конференции РКП(б) 16—18 января 1924 г)

С 1930-х годов ФКП, как и все буржуазные демократы и социал-шовинисты, наследники каутскианского II Интернационала, ограничивалась провозглашением «равенства и сотрудничества между народами» в чисто формальной, абстрактной и демагогической манере, а шовинистические предрассудки о «исторической миссии Франции в мире» помогали проглотить эту пилюлю... Что говорил Сталин об этой «эгалитарной» болтовне? Тем, кто разглагольствовал о лозунге «свободного национального самоопределения», Сталин отвечал, что она больше не должна фигурировать в программе коммунистов, поскольку была «превращена в абстрактный лозунг, который империалисты используют по своему усмотрению», и поэтому её нужно заменить более точным лозунгом, «лозунгом о праве народов на отделение для образования собственного государства» (См. «Марксизм и национально-колониальный вопрос» Сталина).

Сталин обращал внимание на то, что «право на самоопределение угнетённых народов зависимых стран и колоний» для Ленина было синонимом «права на полное отделение», в отличие от оппортунистов, которые интерпретировали право на самоопределение как «право на национально-культурную автономию» с целью оправдать продолжение экономической эксплуатации и поглощения. Для Сталина очевидно, что заявления о «равенстве наций» являются «пустыми и лицемерными заявлениями» до тех пор, «пока одна группа наций (меньшинство) живёт за счёт другой группы наций, которую она эксплуатирует», и до тех пор, пока «пролетарские партии» империалистических стран не оказывают «прямой поддержки» «освободительной борьбе угнетённых народов». Для Сталина было очевидно, что национальный вопрос может быть решен только в рамках общей борьбы за социалистическую революцию, и что победа социалистической революции в империалистических странах обязательно требует революционного союза с движением за освобождение колоний и зависимых стран от империализма.

Он также отметил, что в отличие от зависимых и колониальных стран, где империалистическое иго «не может не затронуть и национальную буржуазию» и где, следовательно, «национальная буржуазия на известной стадии и на известный срок может поддержать революционное движение своей страны против империализма», буржуазия империалистических стран «угнетает другие народы» и поэтому «контр-революционна на всех этапах революции». Сталин требовал от Коммунистического Интернационала «строгого различия между революцией в империалистических странах, в странах, угнетающих другие народы, и революцией в колониальных и зависимых странах, в странах, находящихся под империалистическим гнётом других государств». Для Ленина всегда было очевидно, что «в развитых капиталистических странах» «прогрессивные буржуазные национальные движения» «давно закончились». В случае упадка буржуазии империалистической страны ее реакционный характер не только не изменяется, но даже усиливается: буржуазия такой страны может стремиться только к восстановлению своей былой мощи и поэтому склонна к колониальному порабощению за рубежом и подавлению пролетарского движения внутри страны. Приход к власти фашистских режимов является историческим доказательством этого. Когда сегодня организации, называющие себя марксистско-ленинскими (такие как PRCF (Pole of Communist Revival in France)), занимаются «патриотической» и антиамериканской пропагандой, которая укрепляет в сознании рабочих националистические и буржуазные предрассудки и скрывает от них реакционный характер всей французской империалистической буржуазии, они объективно подготавливают почву для фашизма и межимпериалистических войн будущего на международном уровне и готовят рабочих к войне друг с другом, мобилизуя их на «защиту» «подвергшейся нападению» буржуазной родины.

Хотя Сталин обвинял троцкистов, отрицавших возможность создания альянса против колониализма и феодализма с той частью национальной буржуазии, которая боролась против господства иностранного капитала, в «разрыве с революционной тактикой ленинизма» в колониальных странах, он тем не менее настаивал на том, что этот «единый фронт» был приемлем только при условии, что пролетариат и коммунистическая партия не «пожертвуют, даже в минимальной степени, даже на минуту, своей независимостью», не отказывались от того, чтобы «усилить борьбу рабочих и крестьян против крупных землевладельцев и национальной буржуазии» с целью «подготовить таким образом условия для гегемонии пролетариата». Для Сталина эти соглашения были временными и могли касаться только первого этапа революции в колониальных странах: антиколониального и антифеодального буржуазно-демократического этапа.

Во-первых, Сталин, в отличие от сторонника теории третьего мира Мао, делал различия в зависимости от степени экономического развития, когда рассматривал проблему революции в зависимых странах. Для него было очевидно, что больше нельзя «рассматривать Восток как единое целое»: существуют колонии, «находящиеся на пути капиталистического развития», и другие, «отсталые, в отношении которых не может быть и речи о применении того же метода». Действительно, для Сталина менялся метод (тактика), который следовало использовать для победного завершения антиимпериалистической борьбы и прокладывания пути к социализму. Тактика должна была адаптироваться к существующим местным социальным силам: имели ли мы дело со страной, где капиталистические отношения производства ещё находились в зародышевом состоянии, или со страной, где они были уже очень развиты? Имели ли мы дело со страной, где доминировали феодальные производственные отношения, мелкое самодостаточное сельское хозяйство и ремёсла, или со страной, где уже существовала концентрированная промышленная база и крупные землевладения, или же со страной, которая находилась в промежуточном положении? В зависимости от ответа возникали разные тактики, но все они сходились в одной стратегической цели: победе антиимпериалистической революции и продолжении социалистической революции. Прежде всего, следует подчеркнуть, что в середине 1920-х годов Сталин считал, что Индия принадлежит к категории колониальных стран, уже развитых с капиталистической точки зрения, а Китай находится в промежуточном положении. Какие зависимые страны сегодня менее развиты с капиталистической точки зрения, чем Китай 1920-х годов?

Мы были бы соблазнены ответить: «Ни одна» или «очень немногие». Только несколько стран африканского континента остаются таковыми и сегодня из-за почти исключительного господства колониальных форм правления. Даже в Африке сегодня нет стран, где ещё не существует местной буржуазии и где полностью отсутствует промышленность. Конечно, с относительной точки зрения, есть отсталые страны, иначе империализм не был бы империализмом, но подавляющее большинство зависимых стран гораздо более развиты с капиталистической точки зрения, чем Индия и, особенно, Китай в начале XX века. Достаточно подчеркнуть, что только Чёрная Африка и горстка азиатских стран менее развиты, чем сегодняшняя Индия! Следовательно, во всех других странах местная буржуазия уже «связана с империализмом», и возможность создания единого национального фронта против империализма уже исключена. Даже в случае отсталых колониальных стран, где капиталистические отношения производства только начинали внедряться, таких как Китай, Сталин указывал на необходимость «перехода к политике революционного блока рабочих и мелкой буржуазии», который он определял как «рабоче-крестьянскую партию». Хорошо осознавая опасность националистического уклона, которую представляли эти условия, и приводя в качестве примера китайский Гоминьдан, Сталин отметил, что:

«Такая двухсоставная партия нужна и целесообразна, если она не связывает компартию по рукам и ногам, если она не стесняет свободу агитационной и пропагандистской работы компартии, если она не мешает сплачивать пролетариев вокруг компартии, если она облегчает дело фактического руководства революционным движением со стороны компартии. Такая двухсоставная партия не нужна и не целесообразна, если она не отвечает всем этим условиям, ибо она может повести лишь к растворению коммунистических элементов в рядах буржуазии, к потере компартией пролетарской армии». (Сталин, «О политических задачах университета народов Востока»).

Разве не в этом заключается суть буржуазно-националистического уклона в целом и маоистского уклона в частности? Разве те немногие коммунистические элементы не были безвозвратно размыты среди буржуазных и мелкобуржуазных элементов не только в Гоминьдане, но и в китайской «коммунистической» партии? В этом нет никаких сомнений, как мы покажем далее.

Иначе почему Мао рекомендовал идти к «социализму» в союзе с национальной буржуазией, оправдываясь «отсталостью китайской экономики»? Сталин был прав, когда заметил, что оппортунисты и капитулянты обычно скрывают свою примирительную и пораженческую позицию за «учёными рассуждениями» о «производительных силах»!..

В более развитых странах, таких как Индия, Сталин рекомендовал сразу перейти к созданию «революционного антиимпериалистического блока», в котором с самого начала была бы обеспечена «гегемония пролетариата»: ведь в этих странах национальная буржуазия боится «революции больше, чем империализма» и заботится «о интересах своего кошелька больше, чем о интересах своей собственной страны»! В этих странах подавляющее большинство национальной буржуазии «находится полностью на стороне непримиримых врагов революции, поскольку оно объединилось с империализмом против рабочих и крестьян своей страны». История последних 50 лет неоднократно доказывала нам это. Индия, кстати, стала тому прекрасным примером. Именно поэтому:

«Самостоятельность компартии в таких странах должна быть основным лозунгом передовых элементов коммунизма, ибо гегемония пролетариата может быть подготовлена и проведена лишь коммунистической партией». (Сталин, «О политических задачах университета народов Востока»).

Именно поэтому Сталин говорил о «органической связи между национально-колониальным вопросом и вопросом о власти капитала, о свержении капитализма, о диктатуре пролетариата». Для него не вызывало никаких сомнений, что «нации, не обладающие всеми своими правами, и колонии не могут быть освобождены без свержения власти капитала». Речь идёт о капитале в целом, а не только об иностранном капитале! Внимание, оппортунисты и буржуазные националисты! Как только колониальные страны станут политически «свободными», то есть реализуется формальное право наций на самоопределение, им предстоит ещё использовать эту политическую свободу для завоевания экономической независимости, которая, по диалектике, должна укрепить их политическую независимость. Только социалистическая революция может принести им эту подлинную независимость. Для Сталина это стало:

«Очевидным, что освобождение трудовых масс угнетённых национальностей и уничтожение национального гнёта немыслимы без разрыва с империализмом, низвержения "своей" национальной буржуазии и взятия власти самими трудовыми массами». (Сталин, «Октябрьский переворот и национальный вопрос»).

Напротив, у буржуазных националистов и ревизионистов социальный вопрос подчиняется национальному. Мы увидим, что маоисты являются типичным примером этого уклона. Говоря о буржуазно-демократических освободительных движениях в колониях, Сталин сделал следующее мудрое замечание:

«Национализм играет для этих организаций ту же роль, какую меньшевизм играл в прошлом для партии большевиков». (Четвёртое совещание ЦК РКП с ответственными работниками национальных республик и областей).

Таким образом, Сталин, хотя и признавал необходимость создания единого фронта рабочих и крестьян с национальной буржуазией в зависимых странах, где капиталистические производственные отношения были слабо развиты, а пролетариат находился в зародышевом состоянии (как, например, в Китае или Марокко того времени), при этом никогда не позволяя пролетарской партии раствориться в этом фронте, настаивал на необходимости для коммунистов зависимых стран, где капитализм был более развит (как, например, в Индии того же периода), сформировать полностью независимую политическую партию, свободную от влияния национальной буржуазии. Для Сталина, в действительности, Октябрьская социалистическая революция ознаменовала конец «эре безмятежной эксплуатации и угнетения колоний и зависимых стран» и положила начало «эре освободительных революций в колониях и зависимых странах, эре пробуждения пролетариата этих стран, эре его гегемонии в революции».

Точно так же, по мнению албанских марксистов-ленинцев, коммунисты зависимых стран не должны «отставать от других политических сил», а должны обеспечивать «руководящую роль рабочего класса», чтобы «проложить путь к развёртыванию антиимпериалистической, демократической и народной революции и к её превращению в социалистическую революцию», единственной гарантии подлинной свободы и независимости.

Видя, что империалистическая буржуазия стремилась «всеми средствами внедрить реформистское движение в рядах угнетённых народов», Ленин настаивал на необходимости для коммунистов поддерживать «буржуазные освободительные движения в колониальных странах только в тех случаях, когда эти движения будут действительно революционными, когда их представители не будут возражать против того, чтобы мы формировали и организовывали в революционном духе крестьянство и широкие массы эксплуатируемых». В противном случае коммунисты должны бороться против этих движений, тем более что:

«Реформистские партии уже существуют в колониальных странах, и иногда их представители называют себя социал-демократами и социалистами». (Ленин, Доклад комиссии по национальному и колониальному вопросам)

То, что было верно в начале XX века, сегодня стало общей и повсеместной реальностью, поскольку в подавляющем большинстве зависимых стран существуют промышленная база и влиятельная национальная буржуазия.

Вот как стоит национальный и колониальный вопрос в буржуазном мире. Давайте теперь посмотрим, как он стоит при социализме.

Сталин обращал внимание на то, что Октябрьская социалистическая революция привела к «возрождению ранее угнетённых народов нашей страны» посредством развития их национальной культуры и налаживания сотрудничества между ними в деле социалистического строительства. В годы НЭПа, когда допускался мелкий частный капитал, Сталин предупреждал об опасности, которую представляли пережитки великорусского шовинизма, проявлявшиеся даже «в советских учреждениях в центре и на периферии». Для Сталина не было ничего опаснее буржуазно-националистических элементов, стремившихся «пересмотреть основы ленинской национальной политики под видом интернационализма».

Говоря о советской культурной политике, Сталин считал тех, кто хотел «перейти к политике ассимиляции» якобы «в интересах интернационализма», «великорусскими националистами», скрывающимися «под маской интернационализма и апеллирующими к имени Ленина». Он считал эту тенденцию «самой изощренной и, следовательно, самой опасной», поскольку за «фасадным интернационализмом» её представители на самом деле работали над «восстановлением привилегий» доминирующей, то есть великорусской, культуры. Для Сталина было очевидно, что это приведёт к обострению националистических тенденций у подчинённых народов. Поэтому он настаивал на том, чтобы не оставлять без внимания пережитки великорусского шовинизма, наряду с пережитками демократическо-буржуазного национализма — такого, как панисламизм, — который в ранее угнетённых периферийных регионах обычно смешивает общие интересы периферийных народов с интересами трудящихся и позволяет местным эксплуататорам оказывать там своё влияние. Для Сталина было очевидно, что «без победы над остатками колонизаторского и националистического духа в рядах партии» в центре «невозможно создать на периферии подлинно коммунистические организации». Таким образом, в периферийных регионах Коммунистическая партия не должна была допускать в свои ряды «мелкобуржуазных националистических элементов и кулаков». То, что было верно для гигантского многонационального государства, каким был молодой СССР, унаследовавший от царизма язвы великорусского колонизаторского шовинизма, в равной степени верно и для отношений между империалистическими странами и странами, включенными в их сферу влияния. Поэтому главное при социализме, как в многонациональных государствах, так и в отношениях между социалистическими странами, — не стремиться сразу придать культуре общую форму, поскольку эта общая форма не может иметь иного содержания, кроме буржуазного, в условиях экономического неравенства национальностей. Поэтому Сталин рекомендовал, чтобы культура, национальная по форме, имела социалистическое содержание. Только после завершения этого переходного периода и прочного укоренения социалистического содержания во всех нациях можно было бы думать об общей форме. Для Сталина не понимать этой очевидности означало быть «потерянным для марксизма». То, что верно для надстройки, очевидно, верно и для экономической базы: в условиях экономического неравенства национальностей, унаследованного от развития мирового империализма, стремление сразу же установить экономическую интеграцию, прибегая к международному разделению труда, может привести лишь к эксплуатации территорий наиболее отсталых в экономическом отношении национальностей. Прежде чем можно будет говорить о полной интеграции, необходимо сначала преодолеть самые фундаментальные неравенства в экономическом развитии. Очевидно, что нельзя выравнивать в сторону понижения.

Поэтому для достижения относительной однородности необходима стратегия индустриализации, уделяющая первостепенное внимание промышленности по производству средств производства, с тем чтобы отстающие регионы могли быстро ликвидировать отставание от более развитых.

Как материалист и следуя примеру Ленина, Сталин противопоставлял формальным заявлениям о «равенстве народов» необходимость уничтожения «фактического неравенства» как условие сохранения политических завоеваний. Таким образом, национальный вопрос продолжал существовать в СССР после победы Октябрьской революции, но он больше не заключался в политике угнетения: напротив, речь шла о «ликвидации экономической, политической и культурной отсталости» периферийных регионов и о помощи им в том, чтобы они догнали центральную Россию во всех этих отношениях. Сталин соотносил это неравенство между различными регионами и национальностями СССР с тем, которое проявится после победы социалистической революции в империалистических метрополиях и их колониях и полуколониях. Сталин определял задачу пролетариата бывших империалистических стран как оказание «реальной и долгосрочной помощи трудящимся массам отсталых в культурном и экономическом развитии национальностей». Без этого ему было невозможно организовать «братское сотрудничество трудящихся различных народов и наций в рамках единой мировой экономики — условия, столь необходимые для окончательной победы социализма».

Ещё в 1923 году Сталин провозгласил, что помимо развития образования и культуры на языках народов бывших колоний царской империи, которые ранее рассматривались как источники сырья, необходимо создавать промышленные центры. Международная помощь пролетариата передовых социалистических стран должна была заключаться в «создании промышленных очагов в советских республиках Востока, как базы для сплочения крестьян вокруг рабочего класса».

Однако марксизм-ленинизм учит нас, что укрепление диктатуры пролетариата требует оказания крестьянству материальной помощи, которую может обеспечить лишь первоочередное развитие промышленности по производству средств производства. Эти задачи, которые стояли перед различными регионами СССР, очевидно, оставались актуальными и после расширения социалистического лагеря. Доказательством того, что Сталин рассматривал модель промышленного развития периферийных регионов СССР как модель, предопределяющую отношения между социалистическими странами, служит тот факт, что он утверждал, что эта политика является «первым шагом к созданию будущей Всемирной Советской Республики Труда». В 1921 году ВКП(б) отмечала, что существование социалистических республик, даже «самых незначительных по площади », представляло собой «смертельную угрозу для империализма», поскольку каждый шаг вперёд этих республик в социалистическом строительстве являлся «самой действенной агитацией против капитализма и империализма», побуждая пролетариат зависимых стран к свержению гнёта капитала. В 1927 году, отвечая иностранным рабочим делегациям, Сталин подчеркнул этот важнейший аспект мировой социалистической революции. (См. работу Сталина: «Вопросы ленинизма»)

Таким образом, становится понятно, почему, в отличие от империалистов, Сталин считал «малые нации равными большим». Кстати, последовательные ревизионисты и буржуазия признают, что эти взгляды перешли из области теории в область практики в отношениях между Сталинским СССР и странами народной демократии, как мы увидим далее.

Как видно, с уклонами, составлявшими политическую линию советских социал-шовинистов, Сталин боролся уже в годы НЭПа, затем в ходе коллективизации сельского хозяйства и, наконец, в отношениях между социалистическими странами. Поэтому Сталин справедливо предупреждал, что именно в сфере национального вопроса пережитки капитализма наиболее прочно укоренились в сознании людей.

Сталин называл «националистическим менталитетом нового рода» опасения некоторых советских руководителей выступать против мирового империализма и поддерживать революционное движение в зависимых странах: он показывал, как «под огромным давлением» со стороны капиталистических государств сотрудники Наркомата иностранных дел иногда испытывали искушение «пойти по пути наименьшего сопротивления, по пути национализма», чтобы избежать международных осложнений, особенно в условиях мирного развития империализма, характеризующегося «отсутствием международной революционной перспективы». Это приводило к тому, что вырожденные элементы стремились участвовать в эксплуатации зависимых стран вместо того, чтобы поддерживать антиимпериалистическое освободительное движение. Однако для Сталина не вызывало сомнений, что эта «линия наименьшего сопротивления и национализм во внешней политике означают изоляцию и разложение страны первой победившей революции». Именно поэтому Сталин определял борьбу с националистическими отклонениями как одну из обязанностей ВКП(б).

С расширением социалистического лагеря националистические и колонизаторские тенденции, которые были преодолены в годы индустриализации в СССР, вновь активизировались в масштабах всего социалистического сообщества: они обрели новую материальную основу в связи с тем, что задачи социалистического преобразования экономики стран народной демократии, отстававших от советской экономики, стояли особенно остро.

Кроме того, в послевоенный период опасность уклона в сторону великорусского шовинизма приобрела широкие масштабы в СССР, параллельно с обострением противоречий между социалистическим лагерем и империалистическими странами. Одной из главных заслуг Сталина является то, что он очень ясно это понял и начал борьбу с выродившимися «коммунистическими» элементами, которые были склонны рассматривать новые социалистические страны как периферийные регионы СССР, а не как суверенные и равноправные социалистические государства.

Советские ревизионисты и их коллеги из бывших стран народной демократии поставили развитие обрабатывающей промышленности выше развития производства средств производства, а «интернационалистские» лозунги превратились в пустые и обманчивые лозунги, служившие для маскировки империалистической реальности. Поэтому Ленин был совершенно прав, настаивая на:

«Необходимость решительной борьбы с перекрашиванием буржуазно-демократических освободительных течений в отсталых странах в цвет коммунизма; Коммунистический Интернационал должен поддерживать буржуазно-демократические национальные движения в колониях и отсталых странах лишь на том условии, чтобы элементы будущих пролетарских партий, коммунистических не только по названию, во всех отсталых странах были группируемы и воспитываемы в сознании своих особых задач, задач борьбы с буржуазно-демократическими движениями внутри их нации; Коммунистический Интернационал должен идти во временном союзе с буржуазной демократией колоний и отсталых стран, но не сливаться с ней и безусловно охранять самостоятельность пролетарского движения даже в самой зачаточной его форме.» (Ленин, Первоначальный набросок тезисов по национальному и колониальному вопросам для Второго съезда Коммунистического Интернационала)

Именно эту указание Ленина, претворенное в жизнь Сталиным, советские ревизионисты впоследствии растоптали, что привело к ликвидации социализма в СССР и странах народной демократии, а также к ликвидации революционной антиимпериалистической борьбы в зависимых странах. Но сегодня сколько товарищей, заявляющих о своей приверженности марксизму-ленинизму, разоблачают демагогию националистическо-буржуазных клик в зависимых странах? Сколько из них на самом деле продолжают следовать взглядам социал-империалистов Хрущёва и Брежнева?

Все это свидетельствует о необходимости творчески освоить уроки авангардного опыта ВКП(б) в области национального и колониального вопросов.

Советский социал-империализм: зарождение и крах

Введение от Союза Красных Фронтовиков

Мы твёрдо убеждены, что распространение этого труда имеет огромное значение для понимания развала ревизионистского Советского Союза и окончательного развенчания ревизионистско-буржуазных мифов, окружающих это событие.

Мы понимаем, что автор этого труда, как и мы сами, при изложении этой главы руководствуется следующими соображениями:

1) Причины огромного прогресса во всех сферах жизни Советского Союза, свидетельствующие о превосходстве марксистско-ленинской научной теории и социалистической системы над буржуазной идеологией и капиталистической системой, понимание извлечённых уроков и проверка выводов, которые можно квалифицировать как универсальные и являющиеся аксиомами для будущих пролетарских революций. Примером этого может служить роль тяжёлой промышленности в экономическом строительстве социализма, которая была раскрыта ещё до первого исторического опыта социализма, а её положительные и верные результаты подтвердились остальными социалистическими революциями;

2) Понимание различий между внутренней политикой Советского Союза при Иосифе Сталине и капиталистическо-империалистической политикой послесталинского Советского Союза. Понять динамику внешней политики Советского Союза сталинского периода, основанной на принципах пролетарского интернационализма, в сравнении с явно социал-империалистической внешней политикой Советского Союза времён Хрущёва, Брежнева, Андропова, Черненко и Горбачёва;

3) Анализ того, как марксисты-ленинцы народных демократий Восточной Европы, такие как Георгий Димитров, смогли преодолеть какие-либо недостатки или сомнения и извлечь уроки из опыта Советского Союза, чтобы добиться успеха в приходе к власти и начале экономического строительства социализма. В свою очередь, посмотреть, как это понимание марксистско-ленинских лидеров народных демократий Восточной Европы в отношении основного теоретического ядра марксизма-ленинизма и его аксиом контрастирует с отказом псевдомарксистских деятелей, таких как Ким Ир Сен или Мао Цзэдун, от самых базовых аксиом в их попытках создать «специфические пути» к социализму — попытках, явно закончившихся провалом, причём они ещё и преувеличивали специфические условия своей страны, чтобы оправдать свою антимарксистскую теорию. Примером этих понятых или непонятых аксиом будет установление диктатуры пролетариата как средства для продвижения к социализму; ликвидация национальных эксплуататорских классов; роль тяжёлой промышленности в развитии производительных сил и диверсификации экономики; коллективизация сельского хозяйства на основе механизации сельских районов как промежуточный шаг к государственной собственности всего народа; создание новой культуры, то есть новой надстройки на основе новой социалистической экономической базы, а не выдвижение теорий о том, что всё наоборот; понимание интернационалистского долга страны в национально-освободительных движениях и остальных пролетарских революциях, руководящая роль рабочего класса и его партии в новом обществе; понимание роли партии во фронте и т. д. Аксиомы, которые буржуазные националисты не будут принимать;

4) Понимание сути социалистической индустриализации и её отличий от капиталистической. Осознание интернационалистской роли «сталинского» Советского Союза, стремившегося к тому, чтобы каждая социалистическая страна обладала собственной самостоятельной промышленностью, помогавшего им создавать собственную тяжёлую промышленность для «построения социализма, опираясь преимущественно на собственные силы». Сравнить такие действия с действиями социал-империалистического Советского Союза и его навязыванием бывшим странам народной демократии и другим странам в зоне его влияния деиндустриализации и экономической «специализации» в отраслях лёгкой промышленности или сельского хозяйства в рамках реакционных теорий, таких как «международное разделение труда», что превращало их в неоколониальные страны. Понимая научную теорию Сталина о том, что чем выше уровень промышленного развития стран социалистического лагеря и развивающихся капиталистических стран, тем меньше промышленная монополия империалистических держав и тем больше возможностей для создания серьёзных противоречий в капиталистическом лагере, способствующих росту социальной напряжённости и буржуазно-демократической революции в неоколониальных странах, а также пролетарских революций в самих империалистических странах, увидеть, что послесталинская политика деиндустриализации в странах сферы влияния социал-империализма сделала прогноз Сталина несбыточным. Понять, что для национальной буржуазии полная победа индустриализации означала конец всякой возможности выживания любого эксплуататорского класса — поскольку, например, тяжёлая промышленность даёт реальные возможности для полной коллективизации сельского хозяйства и ликвидации кулаков, последнего эксплуататорского класса, подлежащего уничтожению;

5) Особое внимание следует уделить развитию социалистической Албании как примера народной демократии, сумевшей противостоять хрущёвской контрреволюции 1953 года, и её историческому значению. Рассмотреть развитие этой социалистической страны и сравнить её в области экономики, политики и культуры с бывшими странами народной демократии, постепенно выродившимися. Посмотреть, как албанские марксисты-ленинцы из Албанской партии Труда во главе с Энвером Ходжей сыграли передовую роль в разоблачении современного ревизионизма: как югославского – вместе с советскими марксистами-ленинцами, – так и впоследствии в разоблачении советского, китайского или еврокоммунистического ревизионизма, в то время как другие мнимые марксисты-ленинцы сдавались, благодаря чему албанцы своей работой заняли особое место в развитии марксистско-ленинского движения в середине и конце XX века;

6) Сходства, которые можно найти между контрреволюцией в Югославии и остановкой строительства социализма, с одной стороны, и контрреволюцией и восстановлением капитализма в Советском Союзе, с другой, очевидны. В ревизионистско-капиталистической Югославии сохранялись классические явления капиталистического общества, которые ревизионистский капиталистический Советский Союз начал проявлять с 1953 года. Безработица, различия в заработной плате, инфляция, неравномерность развития отраслей экономики, дифференциация социальных классов, экономическая зависимость от зарубежных стран, обострение националистических настроений в республиках — все это свидетельствовало о том, что путь, по которому шли Никита Хрущёв и его преемники, был тем же, по которому Тито повёл народы Югославии;

7) Исследование Винсента Гуисса, посвящённое гибели наиболее выдающихся марксистов-ленинцев в Советском Союзе и народных демократиях Восточной Европы, представляет собой любопытный и чрезвычайно интересный материал, поскольку значительная часть этих смертей была неожиданной или произошла при весьма подозрительных обстоятельствах, как, например, в случае с: Андреем Ждановым в 1948 году, Георгием Димитровым в 1949 году, самим Иосифом Сталиным в 1953 году, Клементом Готвальдом в 1953 году и Болеславом Берутом в 1956 году. Станет ясно, что марксисты-ленинцы прекрасно понимали: пока существовал империалистическо-ревизионистский блок и пока внутри социалистической страны оставались пережитки прежнего буржуазного общества, вероятность враждебных действий со стороны как внутренних, так и внешних сил была гарантирована в той или иной форме. Деятельность антикоммунистических центров, как показали Ленинградское дело 1949 года, Пражский процесс 1952 года или «Дело врачей», раскрытое в 1953 году, свидетельствовала о том, что классовая борьба продолжалась, и что враг не сдался и не собирался сдаваться, и, как отмечает Винсент Гуисс, возможно, что многие из этих смертей были связаны с этими подрывными действиями классового врага, особенно учитывая, что 1952 год был годом большой борьбы против бюрократии и ревизионизма во всех социалистических странах и что был раскрыт заговор врачей — дело, расследование которого после прихода к власти Хрущёва было подозрительно прекращено;

8) Будет видно, как Иосиф Сталин в своих последних официальных и неофициальных трудах упоминает об опасной тенденции ослаблять революционную бдительность перед лицом успехов, верить, что классовый враг опустит руки; верить, что благодаря действиям в коммунистическом прошлом человек имеет право жить за счёт этого всю оставшуюся жизнь и обладать иммунитетом от ошибок в работе; верить, что в социалистическом обществе всё идёт без каких-либо проблем; впасть в интеллектуализм и бюрократизм; в опасность низкой теоретической подготовки среди кадров; пренебрегать воспитанием следующего поколения марксистов-ленинцев из-за плохих методов обучения; верить, что среди людей не осталось пережитков буржуазной идеологии; к пороку считать себя «коммунистами» из-за простого сентиментализма по отношению к доктрине, а не из-за знания и приверженности её принципам. И так далее, к бесконечному списку предупреждений, чья фатальность в случае непонимания подтвердилась вскоре после этого;

9) Станет очевидно, что роль, которую играли советские деятели, овеянные мифами буржуазной и ревизионистской пропаганды как «антиревизионисты» или «сталинисты» из-за того, что в какой-то момент у них возникали противоречия с Никитой Хрущёвым, является неверной. Такие деятели, как Георгий Маленков или Вячеслав Молотов, будут представлены в ходе изложения как фигуры, которые продемонстрировали, что либо они не были марксистами-ленинцами, либо утратили эту сущность, либо, будучи истинными марксистами-ленинцами, проявили чудовищную трусость, недостойную подлинных марксистов-ленинцев;

10) Будет изучена роль советских ревизионистских лидеров в установлении хрущёвского «нового курса» в 1953 году — таких деятелей, как Лаврентий Берия или Климент Ворошилов, — и не только в Советском Союзе, но и в странах народной демократии. Будет рассмотрено давление и прямое вмешательство советского социал-империализма с целью осуществления перемен в руководстве коммунистических партий, что благоприятствовало новой линии Москвы. Удастся прийти к понимаю роли старых уклонистов, таких как Морис Торез, Пальмиро Тольятти или Мао Цзэдун — уже подвергавшихся критике со стороны Коминтерна и Коминформа —, возглавлявших крупные коммунистические партии, в продвижении новой линии Хрущёва и их последующую ответственность перед международным коммунистическим движением за нанесённый ему тяжёлый ущерб. Мы поймём, что установление «нового курса» в этих странах народной демократии означало изгнание наиболее выдающихся марксистов-ленинцев прошлого десятилетия; установление бюрократического централизма в партии; реабилитацию и продвижение в партии бывших осуждённых уклонистов, прежде всего титоистов; конец роли тяжёлой промышленности и экономическое подчинение новому социал-империалистическому Советскому Союзу; конец коллективизации и постепенную деколлективизацию сельского хозяйства; либерализацию в идеологической сфере, которая повлечёт за собой обуржуазивание культуры; и введение капиталистических методов производства и распределения посредством стимулирования таких законов, как закон стоимости и т. д.;

11) Необходимо изучить, понять и сделать правильные выводы о том, какое значение имели для национально-освободительных войн и борьбы за социалистическую революцию теории советских социал-империалистов, которые приукрашивались революционной фразеологией и навязывались развивающимся странам, прежде всего в Африке и Азии. Будут рассмотрены теории: «социалистического сообщества»; «социалистического разделения труда»; «ограниченного суверенитета»; «социалистической экономической интеграции»; «некапиталистического пути развития»; теории о странах «социалистической ориентации», а также о том, как они повлияли и как под их прикрытием были установлены режимы в таких странах, как Эфиопия, Ангола, Южный Йемен, Бенин; большинство из которых в конечном итоге либо силой, либо по собственной инициативе сменили свой режим на режим в стиле западных буржуазных демократий с крахом самого советского социал-империализма в 1991 году. Другие, такие как Конго, Ливия или Сирия, которые также «поддались» на установление таких антимарксистских теорий, с 1991 года с помощью реформ стали перестраивать свои режимы в сторону западного империализма, сохраняя, однако, псевдореволюционную фразеологию;

12) Также станет очевидным, что для советских социал-империалистов продвижение в коммунистических партиях любых антикоммунистических элементов, борющихся с наследием «сталинизма» и его последователей, не раз станет источником серьёзных проблем в отношениях между советским ревизионистским руководством и руководствами остальных ревизионистских партий. Кроме того, новые неоколониальные экономические связи, которые объединят эти страны с ревизионистским Советским Союзом, приведут к появлению попыток «новых путей к социализму», стремящихся к всё большей политической и экономической независимости, пытаясь тем самым дистанцироваться от ревизионистской «советской линии», чему Москва будет противостоять. Мы также увидим, как советский социал-империализм будет делать всё возможное, чтобы удержать эти страны в своей сфере влияния, прибегая при необходимости к любым методам, в том числе фашистским, для удержания этих неоколониальных стран под своим влиянием, доходя даже до смещения или убийства лидеров националистическо-буржуазных ревизионистов, которых ранее продвигал под предлогом того, что такое вмешательство необходимо для «защиты там социализма»; это касается Александра Дубчека в Чехословакии и Хафизуллы Амина в Афганистане в тех случаях, когда эти правительства хотели окончательно повернуть в сторону Запада или когда они просто не выполняли советские требования. Все эти противоречия приведут к расколу среди современных ревизионистов во всём мире, которые будут выбирать, поддерживать ли единоличное лидерство Москвы — признавая её лидером современного ревизионистского движения — или многополярность этих ревизионистских течений, проповедующих, что каждое ревизионистское течение должно иметь свою независимую линию, не подчиняясь ревизионистской линии Москвы;

13) Мы увидим постепенное ухудшение состояния советской ревизионистской экономики вследствие реставрации капитализма, а также то, как сам Советский Союз будет всё больше экономически зависеть от западных империалистов, в частности от американского империализма, своего главного конкурента. Точно так же неоколониальные страны, находящиеся в сфере влияния советского социал-империализма, будут терять экономическую производительность по сравнению с неоколониальными странами, находящимися под влиянием западных империалистов; кроме того, экономические связи, а также задолжённость стран советского ревизионистского блока, таких как Польша или Румыния, перед западными империалистами увеличатся до невообразимых размеров, в результате чего распад ревизионистского блока из-за этих огромных недостатков и неразрешимых противоречий станет предсказуемым;
14) Будет объяснено, как появилась необходимость бороться против наследников партий ревизионистского толка хрущёвско-брежневского типа или любой партии, оправдывающей советский социал-империализм, с целью очистить марксизм-ленинизм от его грубой фальсификации, если мы действительно стремимся к пролетарской революции во всех странах и к победе коммунизма в мировом масштабе.

Советский социал-империализм: зарождение и крах

«Полный разрыв СССР со всеми принципами солидарности был особенно болезненно воспринят в стране, где до сих пор жива память о бескорыстной поддержке, полученной во времена Сталина. Чем сильнее, трогательнее и неизменнее верность давней дружбе с народом СССР, тем сильнее и глубже осуждение нынешней политики Москвы». (Гилберт Мюри, «Албания, страна нового человека»)

В феврале 1946 года, выступая перед советским народом, Сталин говорил о том, что нацистская агрессия стала испытанием для жизнеспособности советской экономической и социальной системы, Сталин отметил решающий фактор победы, которым стало построение социалистического общества, основанного на мощной промышленной базе и современном сельском хозяйстве, стремительный расцвет которого укрепил дружбу между национальностями, составляющими многонациональное советское государство. Сталин заметил, что для осуществления этих гигантских преобразований СССР потребовалось всего тринадцать лет. Как выдающийся марксист-ленинист, руководивший этими преобразованиями, как пионер, сумевший следовать пути, намеченному Лениным для ускоренного социалистического преобразования всех отраслей экономики экономически отсталой и изолированной страны, окруженной враждебными буржуазными государствами, Сталин подчеркивал особый характер социалистической индустриализации. Он объяснял, что, в отличие от капиталистической индустриализации, которая, помимо грабежа колоний или других буржуазных стран, требовала начинать с развития лёгкой промышленности из-за более быстрого оборота капитала и которая, следовательно, приводила к созданию мощной тяжёлой промышленности только после длительного накопления прибыли из отраслей лёгкой промышленности, то социалистическая индустриализация диктовалась необходимостью начать с развития тяжёлой промышленности, без которой было невозможно ни сохранить независимость страны, ни быстро стимулировать развитие лёгкой промышленности, ни, наконец, производить современное оборудование, необходимое для коллективизации сельских районов и осуществления социалистических преобразований во всей экономике. (См. речь Сталина на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа города Москвы 9 февраля 1946 года)

Таковы были основные задачи, стоявшие перед марксистами-ленинцами стран народной демократии, которые только что вышли из-под влияния мировой империалистической системы.

Как мы увидим далее, по примеру албанских марксистов-ленинцев и в отличие от китайских ревизионистов, болгарские марксисты-ленинцы с момента создания Болгарской коммунистической партии приняли:

«… пролетарскую революцию не как цель далёкого будущего, а как практическую задачу, для которой объективные условия уже созрели и решение которой зависело от подготовки субъективного фактора революции, то есть, главным образом, от решимости и способности партии быть её организатором и руководителем». (Георгий Димитров; Доклад на V съезде Болгарской рабочей (коммунистической) партии, 1948 г.)

Болгарская коммунистическая партия под руководством Димитрова, таким образом:

«… никогда не теряла из виду общую перспективу нашего пути к социализму. Мы всегда ясно осознавали, что уничтожение фашизма, проведение целого ряда реформ, уже обозначенных в программе Отечественного фронта от 17 июля 1942 года, неразрывно связаны с нашей конечной целью: социализмом и коммунизмом». (Георгий Димитров; Доклад на V съезде Болгарской рабочей (коммунистической) партии, 1948 г.)

Димитров высоко ценил интернациональную «помощь», «советы и разъяснения», которые предоставляла ему ВКП(б) во главе со Сталиным. Для Димитрова было очевидно, учитывая «сохранение капиталистических элементов», что «если народная демократия перестанет бороться с классами эксплуататоров, если она перестанет подавлять и сдерживать капиталистические элементы, то последние неизбежно одержат верх и не только подорвут основы народной демократии, но и приведут к её гибели». Поэтому для него власть народной демократии представляла собой «власть трудящихся» «под руководящей ролью рабочего класса», что полностью противоречит китайскому государству «новой демократии», которое сплотилось с национальной буржуазией. Кроме того, Димитров считал, что «режим народной демократии» является формой «диктатуры пролетариата», «ни в коей мере не опровергающей» «основополагающие законы, действительные для всех стран», определяющие «переход от капитализма к социализму». Укрепление этой власти «во всех сферах государства, экономической, политико-социальной и культурной жизни» могло происходить только через «непрерывное укрепление ключевых позиций рабочего класса, во главе с Коммунистической партией» во всех этих сферах, укрепление «союза между рабочим классом и трудящимися крестьянами» посредством создания «производственных кооперативов», пользующихся помощью «тракторных и сельскохозяйственных станций», «ограничение», а затем «ликвидация эксплуататорских капиталистических элементов в сельской экономике». Всё это предполагало «ускоренное развитие» «крупной промышленности», то есть «создание национальной металлургии и тяжелой промышленности, достаточно оснащённой», чтобы «в кратчайшие сроки превратить Болгарию в развитую промышленную и сельскохозяйственную страну».

«Именно это, как говорит товарищ Сталин, и есть тот широкий путь, по которому должна идти промышленность, если мы хотим, чтобы она развивалась и укреплялась, чтобы она вела вперёд сельское хозяйство, чтобы она ускоряла создание основ нашей социалистической экономики». (Георгий Димитров; Доклад на V съезде Болгарской рабочей (коммунистической) партии, 1948 г.)

Именно этот курс сумела сохранить социалистическая Албания Энвера Ходжи, в одиночку противостоявшая всем предателям социализма! С присущим их предшественникам лицемерием мелкобуржуазные «гидисты» высказывают эту глубокую мысль о том, что Албания была «последним из последовательных сталинистских государств». Не случайно Албания была единственной страной Восточной Европы, где национальный суверенитет «всегда выражался в сталинизме». (См. Жан Бертолино, «Албания, страж Сталина», 1979)

В 1946 году было создано 6 албано-югославских совместных предприятий, однако титовцы не выполнили своих инвестиционных обязательств и ограничились лишь получением прибыли. В 1947 году албанские коммунисты установили прямые экономические отношения с СССР, и Сталин убедил их, что Албания должна «стоять на своих ногах», поскольку, по его мнению, у нее были «все возможности» для этого. (См. Энвер Ходжа, «Со Сталиным», 1979). Когда СССР начал оказывать интернационалистскую помощь албанским коммунистам в строительстве крупных промышленных предприятий, титовцы потребовали, чтобы им были представлены эти соглашения и чтобы никакие другие не заключались без их разрешения, обвиняя албанских марксистов-ленинцев в разработке автаркического и неосуществимого экономического плана, который «отрывал албанскую экономику от югославской». В ноябре 1947 года титовские националисты упрекнули албанских марксистов-ленинцев в «автаркическом содержании» их проекта пятилетнего плана, утверждая, что албанцам следует не стремиться производить то, что уже производила югославская экономика, а производить «в координации с югославским планом»: ведь, по мнению югославских неоколониалистов-империалистов, «албанская экономика из-за своего отставания не в состоянии развиваться самостоятельно».

В духе титовцев этот шаг должен был обеспечить экономическую и политическую интеграцию Албании в югославскую федерацию, то есть превратить её в эксплуатируемый периферийный регион [См. работу Энвера Ходжи — «Титовцы», 1982 г. — Примечание В. Г.]. Столкнувшись с интригами титоистских националистов до осуждения Коминформа в июне 1948 года, Энвер Ходжа:

«Понял, что экономика является главным направлением построения социализма». (Харилла Папайорджи; [Энвер Ходжа], Архитектор построения социалистической экономики, 1985)

Следуя тогда «настоящему курсу» «интенсивного приспособления» к экономическим проблемам с целью решения трудностей, вызванных неоколониальным вмешательством титовцев.

Из-за враждебных действий югославских ревизионистов Албанская партия Труда очень скоро убедилась в справедливости предупреждения Ленина о том, что:

«Диалектика истории такова, что теоретическая победа марксизма заставляет врагов его переодеваться марксистами.». (Владимир Ильич Ленин; «Исторические судьбы учения Карла Маркса», 1913)

В Болгарии, при поддержке советских марксистов-ленинцев, Георгий Димитров и болгарские марксисты-ленинцы также победоносно противостояли титовскому вмешательству, целью которого было включение Болгарии в балканскую федерацию под господством сербских шовинистов. В декабре 1948 года перед V съездом Болгарской рабочей (коммунистической) партии Димитров осудил «антикоммунистическую практику националистической группы Тито в Югославии»:

«Эта группа скатывается по скользкому пути национализма и сегодня занимает ту же позицию, что и в своё время занимали сербские шовинисты, когда боролись за гегемонию на Балканах и пытались присоединить Македонию к Сербии и Югославии. Раскрытые факты и интриги, выявленные на I съезде Коммунистической партии Албании, состоявшемся в ноябре 1948 года, ещё раз подчеркивают агрессивные намерения Тито и его группы, причём на этот раз Албания является их целью и ареной, где вновь проявляется их лицемерная политика, их затхлый национализм и окончательное доказательство того, что он отходит от единого фронта с Советским Союзом и другими народными демократиями». (Георгий Димитров; Доклад на V съезде Болгарской рабочей (коммунистической) партии, 1948 г.)

Для Димитрова:

«Народная демократия — это интернационализм. Национализм несовместим с народной демократией. В интернационализме, в международном сотрудничестве под руководством великого Сталина наша партия видит гарантию независимого существования, процветания и продвижения нашей страны к социализму. Мы считаем, что национализм, под какой бы маской он ни скрывался, является врагом коммунизма. Это, в действительности, было доказано антикоммунистической практикой националистической группы Тито в Югославии. По этой причине борьба с национализмом является первостепенным долгом коммунистов». (Георгий Димитров; Доклад на V съезде Болгарской рабочей (коммунистической) партии, 1948 г.)

В 1948 году империалистические цели титовской Югославии были разоблачены, и Тито должен был ответить перед международным коммунистическим движением. Буржуазия и её ревизионистские союзники собирались воспользоваться этим, чтобы провозгласить югославских шовинистов и империалистов «невиновными» и спекулировать на «империалистических» притязаниях Советского Союза Сталина, который лишь оказал свою интернационалистскую поддержку албанскому и болгарскому народам и коммунистам. Описывая структуру экономики народных демократий в 1948–1952 годах, прозападный буржуазный историк Франсуа Фейто подчёркивал сходство их модели ускоренной индустриализации с моделью Советского Союза 1930-х и 1940-х годов:

«Сталинизм будет прежде всего техникой, доктриной, насилием на службе того, что можно было бы назвать «самоколонизацией» Советского Союза». (Франсуа Фейто; История народных демократий; Том I, Эпоха Сталина, 1945–1952, 1992)

Конечно, говоря о «самоколонизации», Франсуа Фейто, антикоммунист титоистского толка, продавшийся соперничающим империалистическим державам, стремился продемонстрировать постоянство «империалистических амбиций» Советского Союза при Иосифе Сталине. Несмотря на то, что он также говорил об империалистических амбициях Советского Союза Сталина по отношению к другим странам народной демократии, он, тем не менее, признавал и понимал огромную важность того, что:

«Это — и нужно подчеркнуть важность этого факта — верно, что интересы Советского Союза в значительной степени совпадали с интересами восточных стран в развитии их промышленного потенциала и модернизации. В отличие от того, что обычно характеризует отношения между промышленно развитыми державами и колониальными и полуколониальными странами, служащими источником дешёвого сырья, здесь относительно неразвитая великая держава занимает доминирующее положение по отношению к странам, промышленный потенциал которых мог дополнять её собственный. Для советской тяжёлой промышленности промышленность Чехословакии или Польши не была конкурентом, а являлась потенциальным помощником. Относительная слабость машиностроительной промышленности, производства точных приборов, нефти, стали и химических продуктов в Советском Союзе побуждала стимулировать их развитие в странах, находящихся под его контролем. (...) Советский Союз, таким образом, применял в Восточной Европе те же экономические принципы, которые он испытал на себе: максимальное использование всех промышленных и людских ресурсов с явным приоритетом для основных отраслей промышленности; учитывая ограниченный характер помощи в виде кредитов и оборудования, которыми он мог снабжать эти страны». (Франсуа Фейто; История народных демократий; Том I, Эпоха Сталина, 1945–1952, 1992)

В этом отрывке, несмотря на то, что он пропитан лицемерием, недобросовестностью и стремлением к намеренной фальсификации — что является общим и ловким приёмом всех наиболее «объективных» буржуазных «историков», — он, тем не менее, не может скрыть одну фундаментальную истину: несмотря на его риторику, осуждающую «контроль», осуществляемый «саммоколониалистским империализмом», он не может скрыть глубоко интернационалистический характер экономических отношений между Советским Союзом и странами народной демократии! Если верить истории, которую нам преподносит Франсуа Фейто, в 1948–1952 годах «слабость» советской тяжёлой промышленности якобы подтолкнула Сталина к переносу этой тяжёлой промышленности, а также всей сопутствующей ей «автаркической» модели, в страны народной демократии; в 1953 году и в последующие годы, напротив, советская промышленность была настолько мощной, что якобы вынудила хрущёвско-брежневских ревизионистов ограничить развитие в странах народной демократии и стремиться к «специализации», то есть к международному разделению труда! Франсуа Фейто прав лишь в одном: в огромной опасности, которую представляла ленинско-сталинская политика «самоколонизации», поскольку для национальной буржуазии стран народной демократии это грозило ликвидацией социализмом, поэтому империализм справедливо заявлял, что интернационалистская помощь Советского Союза рабочим стран народной демократии, направленная на создание мощной промышленности по производству средств производства, угрожала местным ревизионистам, и они рассматривали это как посягательство на «свободу» эксплуатации национальной буржуазии: имея в свежей памяти советский опыт, национальная буржуазия стран народной демократии знала, что достаточно одного-двух пятилетних планов, чтобы обеспечить социалистическую трансформацию экономики. Напротив, стремясь сохранить своё существование, местная буржуазия стремилась к широкому развитию торговли и притоку иностранного капитала, чтобы стимулировать рост наиболее прибыльной отрасли — лёгкой промышленности, — что идеально соответствовало неоколониалистским амбициям ревизионистского Советского Союза и что стало настоящей находкой для советских ревизионистов, когда они пришли к власти.

С приходом к власти советских ревизионистов страны народной демократии отказались от своей «самоколонизации» при поддержке Советского Союза — то есть от построения социализма — и вновь превратились в классические буржуазные колониальные и полуколониальные страны, вошедшие в сферу влияния советского социал-империализма. Франсуа Фейто даже не замечает, что сам себя разоблачает, противореча себе: с одной стороны, заявляя, что экономическая модель, «навязанная Сталиным» странам народной демократии, является «автаркической», а с другой — одновременно указывая, что она ведёт к их «колонизации».

Но зачем «колонизировать» экономику других стран посредством приоритетного развития тяжёлой промышленности, которую он сам считает «малорентабельной» и «противоречащей концепции разделения труда» (специализации), если это не принесёт немедленной сверхприбыли [в отличие от лёгкой промышленности — примечание автора перевода]? Странный колониализм! Почему такая большая разница по сравнению с «классическим колониализмом»? И почему не анализируются торговые показатели Советского Союза с «его колониями»?

Этого не было сделано, поскольку такой анализ разоблачил бы ложь буржуазно-ревизионистских кругов и одновременно продемонстрировал бы пролетарский интернационализм Советского Союза Сталина: в 1950 году объём всего внешнеторгового оборота Советского Союза составлял 0,4 % от государственного бюджета того года. Достаточно сказать, что его роль в создании национального богатства Советского Союза тогда была минимальной. Торговля с социалистическими странами составляла 80 % внешней торговли и состояла главным образом из средств производства, позволявших этим странам построить свою собственную «автаркическую экономику», как сказали бы ревизионисты, или, как сказал бы Сталин: «построить социализм, опираясь главным образом на собственные силы». Какую выгоду мог извлечь Советский Союз из продажи средств производства странам народной демократии, не считая, кроме того, предоставляемой бесплатно технической поддержки, кроме как работать на укрепление международной пролетарской революции?

Мы, марксисты-ленинцы, заявляем, что являемся самыми ярыми сторонниками такого «империализма», и благодарим Сталина за то, что он преследовал такие «империалистические цели» в отношении своих товарищей из стран народной демократии! История человеческого общества никогда не знала таких «империалистических» устремлений, направленных не на грабёж и эксплуатацию, а на гармоничное развитие экономики, призванной удовлетворить потребности широких трудящихся масс!

Сразу после смерти Иосифа Сталина в странах народной демократии подняли голову пробуржуазные элементы, получившие поддержку со стороны хрущёвского ревизионистского руководства, которое теперь могло действовать открыто. Венгерские ревизионисты, как представители венгерских буржуазных и мелкобуржуазных слоёв, были напуганы перспективой быстрого успеха социалистической индустриализации и продолжения коллективизации сельского хозяйства, что привело бы к ликвидации последних остатков капитализма в экономике. В этом антисоциалистическом начинании у венгерской национальной буржуазии теперь появился новый союзник в лице советского ревизионистского руководства. В мае 1953 года Маленков, Хрущёв и Микоян призвали руководство Венгрии «следовать советскому примеру» и «провозгласить новый курс». Но поскольку Матьяш Ракоши проигнорировал это послание, вернувшись в Венгрию, советское руководство обратилось к Имре Надю, известному противнику экономической политики, проводимой до того Матьяшем Ракоши, с просьбой присоединиться к следующей делегации в июне 1953 года. Эта поддержка стала для венгерских ревизионистов поводом изменить экономическую линию партии в отношении построения социализма, которой до того времени руководил Матьяш Ракоши: заявление в резолюции от июня 1953 года, разработанной при непосредственном вмешательстве советского руководства, критиковало «чрезмерное развитие чёрной металлургии», то есть политику, над которой венгры работали до того момента, считалась ими результатом «чрезмерной индустриализации и непропорционального и необоснованного развития тяжёлой промышленности», что «довело нашу экономику до грани банкротства», вплоть до осуждения «чрезмерной социалистической индустриализации» и «насильственной коллективизации сельского хозяйства»!

[Второй миф, возможно, ещё более распространённый, заключался в том, что коллективизация сельского хозяйства осуществлялась с помощью принудительных методов, тогда как на самом деле, как свидетельствуют труды всех без исключения марксистов-ленинцев и статистика коллективизации, принцип добровольного вступления крестьян в колхозы был незыблемым принципом, на котором коммунистические партии делали большой упор, чтобы не допустить ошибок, которые могли бы разрушить союз рабочих и крестьян; более того, если бы это было не так, то невозможно было бы объяснить и понять, почему, например, в первом в истории опыте коллективизации сельского хозяйства в Советском Союзе — именно с его недостатками и первоначальными ошибками — цифры членов колхозов и совхозов вначале показывали колебания в количестве вступлений и выходов: если бы действительно применялись жестокие и суровые методы, не позволяющие крестьянину оставаться вне таких хозяйств или покидать коллектив после вступления в него, цифры всегда росли бы без колебаний, что доказывает глупость буржуазно-ревизионистской лжи. Сами венгерские марксисты-ленинцы подчеркивали эту ленинско-сталинскую аксиому при коллективизации земель:

«За прошедший год число крестьян, вступивших в производственные кооперативы, удвоилось, и, согласно последним данным, 118 000 крестьянских семей, насчитывающих более 160 000 человек, возделывали 1 160 000 гектаров земли по состоянию на 20 февраля. Помимо этого, 559 комитетов готовят вступление 11 000 семей с 84 000 гектарами пахотных земель в кооперативные хозяйства. Государственные и кооперативные предприятия, то есть социалистический сектор сельского хозяйства, в настоящее время занимают около седьмой части пахотных земель, и в последние недели мы начали новый период быстрого роста. (...) Что нужно сделать для содействия этому развитию? Решающим фактором в этом смысле является то, что наше трудящееся крестьянство должно пойти по этому пути добровольно, по собственной воле, на основе собственного суждения и убеждения. Большинство крестьян идёт по этому пути только на основе собственного опыта или на основе опыта, который можно увидеть собственными глазами. Это развитие можно ускорить только путём убеждения. Любое давление или настойчивое, нетерпеливое, а тем более принудительное давление вредно и приведёт лишь к обратным результатам. Этому нас учат наши великие учителя, Ленин и Сталин, и это подтверждается нашим собственным опытом развития венгерских кооперативов в прошлом». (Матьяш Ракоши; Доклад на II съезде Венгерской рабочей партии, 25 февраля 1951 г.) – примечание автора перевода)]

В июне 1953 года Имре Надь стал премьер-министром при активной поддержке советского ревизионистского руководства; позднее Имре Надь признал:

«Положения резолюции от июня 1953 года и рекомендации советских товарищей оказались своевременными и справедливыми». (Имре Надь; «Коммунизм, не забывающий о человеке», 1957)

Как отмечает Франсуа Фейто, согласованные экономические меры, принятые совместно социал-империалистами и их приспешниками-ревизионистами в бывших странах народной демократии, заключались в следующем:

«Отказ от чрезмерной индустриализации, ставка на первоочередное развитие лёгкой промышленности, снижение темпов коллективизации и отмена антикулацких мер». (Франсуа Фейто; История народных демократий; Том I, Эпоха Сталина, 1945–1952, 1992)

В 1956 году более 60 % венгерских колхозов были расформированы, и после контрреволюции венгерских титоистов они представляли собой лишь 10 % обрабатываемых земель. Также в Польше число колхозов сократилось в 6 раз в период с 1956 по 1957 год, причём в последнем году 87% земли находилось в руках крестьян-частников. Если пробуржуазные элементы в народных демократиях были заинтересованы в опоре на советское ревизионистское руководство, то советские ревизионисты были заинтересованы в поддержке местных ревизионистов с целью превращения бывших народных демократий в неоколонии и продолжали бы поддерживать их до тех пор, пока эти ревизионисты не выступали против их интеграции в сферу влияния советского социал-империализма.

Поскольку местные ревизионисты стремились выйти за рамки, разрешённые «заслуженной свободой», они неизбежно всё сильнее противостояли империалистическим амбициям Москвы — буржуазия называла просоветских ревизионистов «сталинистами» [прежде всего тех, кто придерживался брежневского курса — Примечание автора перевода] из-за применяемых ими «авторитарных» методов — и, следовательно, когда местные ревизионисты вместо того, чтобы поддерживать моноцентристский ревизионизм со штаб-квартирой в Москве [или, иными словами: следовать политической, экономической и культурной теории и практике советского ревизионизма как незыблемой модели — Примечание автора перевода], предпочитали полицентризм титоистов [тезис, на который опирались местные ревизионисты, такие как итальянские ревизионисты, которые хотели отделиться от идеологического влияния советского социал-империализма, провозглашая, что «существует столько «специфических» путей к социализму, сколько и стран», чтобы не следовать директивам и не подчиняться руководству советского ревизионизма и создавать собственный ревизионизм в соответствии со своими интересами — Примечание автора перевода], который использовался конкурирующими империалистическими державами в качестве плацдарма для вмешательства в дела бывших социалистических стран. Несмотря на трудности, созданные Тито, советские ревизионисты не могли открыто порвать с ним, не рискуя порвать также с лидерами титовского толка в зависимых странах, находившихся под господством других империалистических держав, которых они сами считали «прогрессивными». Поэтому советские социал-империалисты заняли двойственную позицию по отношению к Тито. Социал-империализм уже продемонстрировал свои колониальные амбиции в 1956 году в Венгрии, затем в 1968 году в Чехословакии и, наконец, в 1979 году в Афганистане, конечно, под прикрытием «борьбы с антисоциалистическими элементами» — элементами, которых сами советские ревизионисты открыто поддерживали и допускали к власти, — когда неоколониалистские методы оказывались недостаточными, когда компрадорская буржуазия стремилась сменить партнёров.

Франсуа Фейто в предисловии к своей работе об Имре Наде «Коммунист, выбравший народ: портрет Имре Надя» (1957 года), в котором рассказывается о титовском предательстве, направленном на продвижение «социализма с человеческим лицом», то есть «социализма» социал-демократического толка, в котором классовая борьба против буржуазии была бы искоренена, содержит следующее интересное замечание:

«Таким образом, выбор Имре Надя, который восстал против тех же людей, которые, как Мао Цзэдун или Анастас Микоян, казалось, относились к нему даже с симпатией, привёл к тому, что «ставка» на его фигуру была впоследствии осуждена как предательство международного рабочего движения, что ставит проблему венгерского коммунизма в её настоящем контексте: в контексте отношения между политикой и моралью». (Франсуа Фейто; Коммунист, выбравший народ: портрет Имре Надя, 1957)

Эта область «гуманизма и морализма» — присущая мелкой буржуазии — явно не является специфической чертой «венгерского коммунизма», а является общей чертой всех ревизионистских течений в Югославии, Китае, Чехословакии, на Кубе и т. д., где ставится цель сохранить экономическое положение национальной буржуазии. История не только не оправдает ревизионистов, но и всегда разоблачает их теории и оппортунистическую практику, которые неизбежно окажутся на свалке истории.

Не случайно Надь, как и все буржуазные гуманисты и моралисты того времени, возлагал большие надежды на принципы неприсоединения, которые он так хвалил:

«Идеи независимости и суверенитета». (Имре Надь; «Коммунизм, не забывающий о человеке», 1957)

Которые были:

«Энергично выражены в пяти принципах Бандунга». (Имре Надь; «Коммунизм, не забывающий о человеке», 1957)

Которые:

«Указаны в Белградской декларации». (Имре Надь; Коммунизм, не забывающий о человеке, 1957)

Далее он подтвердил возможность того, что:

«Эти страны и народы, под руководством марксистских рабочих партий и других прогрессивных партий и национальных патриотических сил, могут продвигаться к социализму по пути, отличному от советского». (Имре Надь; Коммунизм, не забывающий о человеке, 1957)

Посредством:

«Специфических путей, ведущих к социализму». (Имре Надь; Коммунизм, не забывающий о человеке, 1957)

Поскольку:

«Закон «неравномерности развития капитализма» приводит к логическому выводу о неравномерном развитии и социализма». (Имре Надь; Коммунизм, не забывающий о человеке, 1957)

Иными словами, старая псевдонаучная оппортунистическая идея «теории производительных сил», которая является идеологической основой ликвидаторских взглядов ревизионистов! Затем он также настаивал на том, что:

«Несовместимость принципов неприсоединения с идеологическим догматизмом, совершенно антимарксистским, который развился в Советском Союзе под давлением догмы, являющейся табу, действительной и обязательной повсюду». (Имре Надь; Коммунизм, не забывающий о человеке, 1957)

И после того, как он выразил сожаление о том, что:

«Белградская декларация осталась мёртвой буквой». (Имре Надь; Коммунизм, не забывающий о человеке, 1957)

Он провозгласил необходимость:

«Устранить агонизирующие пережитки антагонистической монополии сталинской идеологии». (Имре Надь; Коммунизм, не забывающий о человеке, 1957)

Которая, по его мнению:

«Вдохновила деятельность Коминтерна и вызвала конфликт, возникший внутри Коминформа». (Имре Надь; Коммунизм, не забывающий о человеке, 1957)

Очевидно, что такие заявления не нравились советским ревизионистам, которые только что в марте 1956 года завершили свой XX съезд Коммунистической партии Советского Союза, который Тито охарактеризовал как «победу титоизма над сталинизмом», и которые, продолжая эту ликвидаторскую политику, инициировали роспуск Коминформа в апреле 1956 года, чтобы дать «новую оценку Югославии», ускорить примирение с Тито в надежде объединить националистически-буржуазные режимы бывших народных демократий и зависимых стран. В ликвидации Коминформа участвовали все, кроме, разумеется, марксистов-ленинцев. Это было результатом усилий Тито, которому само существование Коминформа напоминало о том, как он был осужден на основании первоначального обмена письмами весной 1948 года между Коммунистической партией Советского Союза и Коммунистической партией Югославии, в которых Иосиф Сталин неопровержимо доказал, что в югославском руководстве возобладал бухаринский и националистически-буржуазный дух. Это были усилия ревизионистов в других бывших странах народной демократии, которые хотели избежать того, чтобы дело дошло до того, в каком положении оказался Тито в 1948 году. Это были усилия партий империалистических стран, таких как Итальянская коммунистическая партия и Французская коммунистическая партия, которые были заражены парламентаризмом и социал-шовинизмом, поэтому Коминформ был для них синонимом плохих воспоминаний и препятствий, сдерживающих их «творческую силу». В конечном итоге это были усилия советских ревизионистов, которые предпочитали, чтобы этот «прекрасный мир» мог спокойно спать, и ни один марксист-ленинeц не нарушал спокойствия этого ревизионистского мира. Для советских ревизионистов это был идеальный способ избежать «жестоких столкновений» — то есть споров между ревизионистами, — организуя вместо этого двусторонние встречи, где давление могло оказаться гораздо более эффективным и в ходе которых было гораздо проще «наладить сосуществование» и «согласовать интересы» всего ревизионистского мира за кулисами в Москве или в каждой из ревизионистских столиц.

В качестве компенсации за отсутствие откровенной и открытой дискуссии предполагалось время от времени проводить и организовывать некоторые «международные конференции», с тем чтобы подчеркнуть «укрепление» «единства» ревизионистского лагеря. Об этом откровенно и прямо заявил Пальмиро Тольятти, один из лидеров ревизионизма, с трибуны VIII съезда Итальянской «коммунистической» партии в декабре 1956 года:

«Мы выступаем против возвращения к какой-либо форме централизованной организации. Однако мы не исключаем, а, напротив, приветствуем — поскольку все мы считаем это полезным — проведение международных конференций представителей различных партий для обсуждения особо важных проблем, для сопоставления различных подходов, применяемых для решения этих проблем в разных ситуациях; целью этих встреч не было бы принятие решений, обязывающих всех, а изложение взаимных позиций, что способствовало бы укреплению единства движения». (Швейцарская партия Труда; журнал «Социализм», № 139, декабрь 1956 — январь 1957)

Но, как оказалось, это был ещё не пик оппортунизма, нет! Искусный дипломат, развенчивавший мифы, Тольятти обладал также удивительной способностью лучшего альпиниста преодолевать самые узкие перевалы и взбираться по самым крутым склонам, чтобы взойти на вершину оппортунизма и достичь вершины предательства! Вот доказательство:

«Представители некоммунистических, социал-демократических или демократических организаций различного толка, которые отказываются участвовать в антикоммунистическом крестовом походе под знаменем реакции, могли бы принять участие в этих встречах, и это стало бы шагом, пусть даже скромным, к преодолению нынешнего раскола в международном рабочем движении или, по крайней мере, к созданию условий, позволяющих преодолеть его в будущем». (Швейцарская партия Труда; журнал «Социализм», № 139, декабрь 1956 — январь 1957)

Вот путь, который рекомендуют наиболее последовательные ревизионисты для восстановления «единства» коммунистического движения! Отказ от революционных задач, который неизбежно должен привести к полному слиянию оппортунистов с социал-демократией. Слиться с социал-демократией, по крайней мере на идеологическом уровне, сохраняя формальную независимость в организационном плане — вот идеальный путь для буржуазии: ведь ничего лучшего для обмана пролетариата и сохранения наёмного рабства ещё не придумано! Если тольяттисты всего мира зачастую не испытывают никаких проблем с восстановлением единства со своей собственной национальной буржуазией, то они всегда терпели неудачу в установлении единства с социал-шовинистами всего мира, поскольку каждый из них солидарен со своей буржуазией против конкурирующих буржуазий.

Этот провал был неизбежен, и один лишь тот факт, что оппортунисты всего мира приняли на вооружение глупую идею Карла Каутского о «ультра-империализме», может объяснить, почему они на мгновение искренне поверили в возможность международного единства социал-шовинистов на основе международного разделения труда! Для Энвера Ходжи было ясно, что:

«В ревизионистской своре нет и не может быть стабильного единства». (Энвер Ходжа; «Ложный антиимпериализм — контрреволюционная маска хрущёвского ревизионизма»; статья, опубликованная в газете «Zëri i popullit», 15 июля 1969 г.)

Следовательно:

«Каждый новый кризис будет ещё больше раскалывать и раздроблять международный ревизионистский фронт». (Энвер Ходжа; «Ложный антиимпериализм — контрреволюционная маска хрущёвского ревизионизма»; статья, опубликованная в «Zëri i popullit», 15 июля 1969 г.)

Если ревизионисты действительно:

«объединяются в единый контрреволюционный фронт в общей вражде и борьбе против революционных сил, отстаивающих марксизм-ленинизм». (Энвер Ходжа; «Ложный антиимпериализм — контрреволюционная маска хрущёвского ревизионизма»; статья, опубликованная в «Zëri i popullit», 15 июля 1969 г.)

У них не перестают возникать:

«Противоречия и конфликты с ревизионистскими кликами других стран». (Энвер Ходжа; Ложный антиимпериализм — контрреволюционная маска хрущёвского ревизионизма; Статья, опубликованная в «Zëri i popullit», 15 июля 1969 г.)

Нам легко понять, что когда албанские марксисты-ленинцы выступили на трибуне Московской конференции 1960 года, чтобы разоблачить ревизионистскую угрозу и отстоять там теоретическое и практическое наследие Иосифа Сталина, когда они указали на югославских и советских ревизионистов как на виновников событий в Венгрии 1956 года, они вызвали чудовищный скандал и навлекли на себя огромное презрение. Какое право имела эта крошечная страна нарушать общее спокойствие, которого ревизионисты с таким трудом добились? Какое право она имела требовать перед всеми чистки всех марксистско-ленинских элементов, которые верили, что:

«Славное и бессмертное дело Сталина должны защищать мы все, кто не защищает его, тот оппортунист и трус». (Энвер Ходжа; Речь, произнесенная от имени ЦК АПТ на московском совещании 81 коммунистической и рабочей партии, 16 ноября 1960 г.)

Легко представить себе и то, как ужасно выглядела для ревизионистов реальность — в которой они, как в зеркале, увидели самих себя, — когда они оказались так явно разоблачены! Томас Шрайбер сообщил, что речь Энвера Ходжи на Московской конференции в сентябре 1960 года вызвала большой скандал в зале, очевидно, среди советских делегатов, но также и среди французской и итальянской делегаций. Морис Торез, как ярый хрущевист, также распространил заявление, в котором говорилось:

«Члены нашей делегации слушали это выступление с чувством стыда. Будучи коммунистическими активистами, они никогда не слышали подобных высказываний ни на партийных собраниях, ни на заседаниях международного коммунистического движения». (Заметки и документальные исследования; Политическое и экономическое развитие Народной Республики Албания (1945–1968), Французская документация, Генеральный секретариат правительства, 20 января 1969 г.)

Когда Морис Торез говорит, что никогда раньше не слышал такого рода высказываний — то есть открытой и откровенной марксистско-ленинской полемики, — он имеет в виду, что в Французской коммунистической партии социал-демократические и либеральные течения проникли в неё настолько глубоко, что там не использовался никакой другой язык, кроме дипломатического! Сразу после выступления Никита Хрущёв вновь оказал давление на албанскую делегацию, сочетая угрозы с предложениями денег. Перед тем как покинуть конференцию, Энвер Ходжа осудил этот шантаж. Не доверяя советским ревизионистам, он остался в албанском посольстве, а затем уехал на поезде, опасаясь лететь на самолёте, предоставленном советскими ревизионистами. Томас Шрайбер отмечает, что даже во время Московской конференции 1960 года хрущёвцы проявляли «большую осторожность» по отношению к китайским лидерам, которые хотели любой ценой сохранить «единство коммунистического движения», и указывает:

«В результате получилась гибкая и поверхностная игра, гораздо менее ожесточённая, чем советско-албанское противостояние». (Томас Шрайбер; «Энвер Ходжа, красный султан», 1994)

Именно эта «гибкая» политика, то есть попытка примирить непримиримое, которую предприняли китайские ревизионисты, вызвала ярость Энвера Ходжи в начале 1960-х годов [См. работу Энвера Ходжи: «Размышления о Китае», Том I (1962–1972) — примечание В. Г.]. Эта «меньшая резкость» также очевидна, если перечитать доклад, представленный Никитой Хрущёвым на XXII съезде Коммунистической партии Советского Союза в 1961 году, в котором не содержалось никаких прямых нападок на китайское руководство, в то время как призывали к свержению албанского марксистско-ленинского руководства. Так, в этом докладе после длинной тирады о «культе личности», борьба против которого, как признавалось, была вдохновлена «завещанием Ленина» и напоминала его содержание, старый троцкист, скрывавшийся под маской Хрущёва (см. мемуары Лазаря Кагановича), долго и упорно нападал на албанских марксистов-ленинцев, которые, по его мнению, не продемонстрировали:

«должного понимания у руководителей Албанской партии труда». (Никита Хрущёв; Доклад на XXII съезде Коммунистической партии Советского Союза, 17 октября 1961 г.)

Более того:

«они повели борьбу против этого курса». (Никита Хрущёв; Доклад на XXII съезде Коммунистической партии Советского Союза, 17 октября 1961 г.)

По-видимому:

«были внутренне не согласны». (Никита Хрущёв; Доклад на XXII съезде Коммунистической партии Советского Союза, 17 октября 1961 г.)

Когда с 1956 года велась борьба:

«Против культа личности Сталина». (Никита Хрущёв; Доклад на XXII съезде Коммунистической партии Советского Союза, 17 октября 1961 г.)

Говоря о событиях первой половины 1956 года, таких как XX съезд Коммунистической партии Советского Союза 1956 года или примирение с Тито, Франсуа Фейто пришёл к следующему выводу:

«Было вполне логично, что после примирения с Тито и теоретического признания независимости партий Советский Союз стремился к прекращению холодной войны, распустив Коминформ». (Франсуа Фейто; «История народных демократий»; Том II, «После Сталина, 1953–1971», 1992)

Франсуа Фейто отметил, что, несмотря на отсутствие тесных отношений между Тито и Мао Цзэдуном, их взгляды по этому вопросу в основном совпадали, и подчеркнул, что:

«Китайцы также с 1943 года настаивали на возможности самостоятельно определять политический курс и проводить его в жизнь с учётом конкретной ситуации и специфических условий своей страны». (Франсуа Фейто; «История народных демократий»; Том II, «После Сталина, 1953–1971», 1992)

Какие прекрасные заявления! Советское ревизионистское руководство, очевидно, не могло смириться с тем, что его идеологическая монополия ставится под сомнение, то есть с тем, что моноцентристская идеология советских ревизионистов перестанет господствовать как в Китае, так и в бывших народных демократиях. Другими словами, советские ревизионисты хотели донести до своих коллег-ревизионистов из Китая и других бывших народных демократий: «вы свободны проповедовать любой вид «социализма», теперь, когда Сталин умер и сторонники культа личности устранены, но вы свободны при условии, что будете «разумны» и что «вы» примете нашу помощь».

Там титоистские элементы [имеются в виду антимарксистские элементы с ярко выраженными националистическими и прозападными настроениями — примечание автора перевода], которых поддерживали советские ревизионисты в качестве противовеса марксистско-ленинским элементам в странах народной демократии, теперь стремились к большей независимости, желая получать «помощь» со всех сторон, а не только из Москвы: эти местные ревизионисты полагали, что они освободились от призрака коммунизма [то есть от революционных элементов, находившихся у власти — примечание автора перевода] не для того, чтобы просто подчиняться указаниям и приказам советского социал-империализма. Так быстро на исторической арене появились полицентрические ревизионистские теории, как тень, сопровождавшая моноцентрическую теорию советского ревизионизма: обе они объединялись, когда это было необходимо для борьбы со «сталинизмом», однако обе противостояли друг другу в вопросе о том, кто воспользуется отказом от марксизма-ленинизма и кто будет доминировать в процессе восстановления наёмной эксплуатации.

Обращаясь к американским коммунистам 1920-х годов, Иосиф Сталин отмечал, что если действительно так, что «в своей деятельности»:

«Безусловно, было бы ошибкой не учитывать специфику американского капитализма». (Иосиф Виссарионович Сталин; «О правых фракционерах в американской компартии»; выступление в американской комиссии Президиума Исполнительного комитета Коминтерна, 6 марта 1929 г.)

Ещё хуже было бы:

«Хотеть основывать всю деятельность коммунистической партии на этих специфических особенностях, поскольку любая коммунистическая партия, включая американскую, должна основывать свою деятельность на общих чертах капитализма». (Иосиф Виссарионович Сталин; «О правых фракционерах в американской компартии»; Речь, произнесенная в американской комиссии Президиума Исполнительного комитета Коминтерна, 6 марта 1929 г.)

Для Сталина:

«Именно в этом заключается интернационализм коммунистических партий. Специфические черты являются лишь дополнением к общим чертам». (Иосиф Виссарионович Сталин; «О правых фракционерах в американской компартии»; Речь, произнесенная в американской комиссии Президиума Исполнительного комитета Коминтерна, 6 марта 1929 г.)

Иосиф Сталин, как выдающийся марксистский теоретик национального и колониального вопросов, всегда понимал, что придание первостепенного значения «специфическим» особенностям той или иной капиталистической страны было синонимом примирения с «своей» собственной национальной буржуазией, примирения, которое неизбежно вело к национализму и социал-шовинизму. Мы соотносим эти слова со всеми «специфическими» путями, отстаиваемыми врагами социализма. Мы понимаем ту боль и ту ненависть, которые испытывали и до сих пор испытывают буржуазные националисты и ревизионисты перед лицом столь универсальных, актуальных и дальновидных учений.

Подобно Льву Троцкому и Никите Хрущёву, которые видели в диктатуре пролетариата в Советском Союзе «личную диктатуру Сталина над пролетариатом и партией», в то время как ВКП(б) задавала тон великим социалистическим преобразованиям, ликвидировавшим последние эксплуататорские классы, классовую борьбу, которую они определяли как «термидорианскую контрреволюцию», спровоцированную Сталиным; Имре Надь также осуждал:

«Бонапартизм, личную диктатуру и методы насилия, установленные в Венгрии». (Имре Надь; «Коммунизм, не забывающий о человеке», 1957)

По его словам, Ракоши, о котором он вновь высказался, повторяя аналогию с критикой Сталина, якобы:

«Правил как единоличный хозяин партии». (Имре Надь; «Коммунизм, не забывающий о человеке», 1957)

С целью защиты национальной буржуазии и местных кулаков Имре Надь определял эту власть не как самостоятельную – то есть как внутреннее дело народа и Венгерской рабочей партии, – а как власть, навязанную извне Сталиным, который, по словам Надя, своей политикой:

«Cильно способствовал ликвидации сил, способных противостоять этому бонапартистскому режиму». (Имре Надь; «Коммунизм, не забывающий о человеке», 1957)

Как и все ревизионисты, стремящиеся выдать себя за ленинцев, Имре Надь утверждал, что законы расширенного воспроизводства в социализме были нарушены руководством Матьяша Ракоши, которое:

«Отдавало приоритет тяжёлой промышленности в ущерб лёгкой промышленности и сельскому хозяйству — особенно индивидуальным хозяйствам». (Имре Надь; «Коммунизм, не забывающий о человеке», 1957)

Что, по его мнению, привело к:

«Снижению уровня качества жизни». (Имре Надь; «Коммунизм, не забывающий о человеке», 1957)

Имре Надь нашёл твердую поддержку в советском руководстве: в июне 1953 года известный «торговец» Анастас Микоян выразил озабоченность тем, что:

«Никто не потрудился подсчитать: себестоимость в Венгрии литейного завода или стали». (Имре Надь; Коммунизм, не забывающий о человеке, 1957)

В начале 1954 года Лазар Каганович вновь взялся за старое, заявив, по словам Имре Надя, что:

«Прежние ошибки в политике не были исправлены. Соотношение тяжёлой и лёгкой промышленности почти не изменилось. Вы хотели построить социализм одним махом. У нас ситуация совсем не такая, как у вас, и вы не хотите этого признавать. Нужно проводить более радикальные изменения». (Имре Надь; «Коммунизм, не забывающий о человеке», 1957)

Матьяш Ракоши, возглавлявший руководство Венгерской рабочей партии, пытался сопротивляться давлению со стороны советских ревизионистов, вплоть до отстранения Имре Надя от поста премьер-министра в 1955 году, однако тот триумфально вернулся в 1956 году сразу после доклада Хрущёва на XX съезде Коммунистической партии Советского Союза. Отказавшись от социалистического преобразования венгерской экономики под предлогом «улучшения» материальных условий жизни народа, венгерские ревизионисты провозгласили:

«Главным путём развития сельского хозяйства, без сомнения, будет кооперативный путь. Но до того дня, когда этот путь станет единственным, развитие будет продолжаться и по другим путям. По сути, будет два параллельных пути: кооперативный и некооперативный. И даже в течение довольно длительного этапа будет, по сути, два параллельных кооперативных пути: путь простых кооперативов и путь развитых кооперативов». (Имре Надь; «Коммунизм, не забывающий о человеке», 1957)

Из уст титоиста Имре Надя слова о том, что в сельском хозяйстве, помимо кооперативного пути, будут «также» и некооперативные пути, — это «также» скорее означало «в конечном итоге станет большинством» или «исключительно», и мы не ожидали ничего другого от этого «коммуниста», который уже с начала 30-х годов имел проблемы в Москве из-за тесных отношений с Николаем Бухариным, который также был весьма лоялен к кулакам. Другими словами, коллективизация земель была отложена до Судного дня: «безопасность продвижения вперёд», а также «предупреждение народу об опасностях капитализма» и прочие лозунги Имре Надя служили лишь для обмана тех немногих наивных, кто верил в это; на самом деле это служило лишь для сокрытия того факта, что, если тяжёлая промышленность отходила на второй план, венгерские поля не могли быть коллективизированы в течение длительного периода [поскольку, ограничивая развитие тяжёлой промышленности, задерживается развитие производительных сил, позволяющих производить технику для крупномасштабной коллективной эксплуатации колхозов или совхозов — Примечание от автора перевода], тем самым обеспечивая капиталистическую эксплуатацию кулаков и обеспечивая классовый мир, который продлился бы в течение следующих десятилетий.

[Эта абсурдная ревизионистская теория, согласно которой «до достижения полной коллективизации сельского хозяйства следует поощрять как «кооперативный путь», так и «некооперативный» — частную собственность, — была повторением бухаринской теории «стихийного» строительства в сельской местности:

«Авторы этой теории утверждают приблизительно следующее. Был у нас капитализм, развивалась индустрия на капиталистической базе, а деревня шла за капиталистическим городом стихийно, самотеком, преобразуясь по образу и подобию капиталистического города. Если так происходило дело при капитализме, почему не может произойти то же самое и при советском хозяйстве? Почему не может деревня, мелкокрестьянское хозяйство, пойти путем самотека за социалистическим городом, стихийно преобразуясь по образу и подобию социалистического города? Авторы этой теории утверждают на этом основании, что деревня может пойти за социалистическим городом в порядке самотека. Отсюда вопрос: стоит ли нам горячиться насчет образования совхозов и колхозов, стоит ли нам ломать копья, если деревня и так может пойти за социалистическим городом? (…) Нет сомнения, что ведущая роль социалистического города в отношении мелкокрестьянской индивидуалистической деревни велика и неоценима. На этом именно и строится преобразующая роль индустрии в отношении сельского хозяйства. Но достаточно ли этого фактора для того, чтобы мелкокрестьянская деревня сама пошла самотеком за городом в деле социалистического строительства? Нет, недостаточно. При капитализме деревня шла стихийно за городом, потому что капиталистическое хозяйство города и мелкотоварное индивидуальное хозяйство крестьянина являются в своей основе однотипным хозяйством. Конечно, мелкокрестьянское товарное хозяйство не есть еще капиталистическое хозяйство. Но оно в своей основе однотипно с капиталистическим хозяйством, так как опирается на частную собственность на средства производства. (…) Можно ли сказать, что мелкотоварное крестьянское хозяйство в своей основе также однотипно с социалистическим производством в городе? Очевидно, что нельзя этого сказать, не разрывая с марксизмом. (…) Стало быть, чтобы мелкокрестьянская деревня пошла за социалистическим городом, необходимо еще, кроме всего прочего, насаждать в деревне крупные социалистические хозяйства в виде совхозов и колхозов, как базы социализма, могущие повести за собой во главе с социалистическим городом основные массы крестьянства». (Иосиф Виссарионович Сталин; К вопросам аграрной политики Советского Союза, 1929) — Примечание автора перевода]

Но советские ревизионисты вскоре разочаровались, потому что, хотя Имре Надь и был ярым антисталинистом, которого они сумели использовать для смещения революционного руководства Венгрии, не менее верно было и то, что он был титовцем, мечтавшим о «неприсоединении» и возможности сблизиться с западными империалистическими державами. Если советский социал-империализм поддерживал «неприсоединение» для проникновения в Азию, Африку и Латинскую Америку, то он отвергал эту теорию, когда речь шла о странах, входящих в его сферу влияния: поэтому восстание в Будапеште осенью 1956 года было подавлено, а Имре Надь отстранён от власти и впоследствии казнён в 1958 году, а на его место был поставлен другой ревизионист, Янош Кадар, более верный московской ревизионистской клике. Советские ревизионисты заменили Имре Надя другим марионеткой с меньшими титоистскими наклонностями: Янош Кадар представлял компрадорское крыло национальной буржуазии [то есть ту часть венгерской буржуазии, которая принимала неоколониализм, навязанный социал-империалистической буржуазией Советского Союза — примечание автора перевода]. Янош Кадар, как и Имре Надь в Венгрии или Владислав Гомулка в Польше, был осуждён как буржуазный националист и заключен в тюрьму в начале 50-х годов.

Через десять лет Чехословакия пережила аналогичный процесс: Александр Дубчек, ещё один проповедник «социализма с человеческим лицом» — то есть «социализма», который лелеет, перевоспитывает и интегрирует буржуазные элементы — с явными титоистскими наклонностями, будучи ранее пешкой, выдвинутой советскими ревизионистами против чехословацких марксистов-ленинцев, был отстранён от власти своими бывшими союзниками в ответ на события, известные как «Пражская весна» 1968 года.

В Польше советским ревизионистам «повезло» больше: Владислав Гомулка, который был исключён из Польской объединённой рабочей партии в 1949 году как правый уклонист и националист и заключён в тюрьму в 1951 году, был освобождён из тюрьмы в 1954 году и вернулся на свой пост в 1956 году. Как только он вернулся на свой пост, сепаратистские тенденции вновь усилились в Варшаве, но Гомулка заверил советских ревизионистов, что они не пострадают от «неприсоединения» и что оно не приведёт к «антисоветизму». Таким образом, буржуазно-компрадорский ревизионист Владислав Гомулка был вынужден сдерживать титоистские сепаратистские тенденции, чтобы не раздражать советских ревизионистов, которые хотели избежать нового «Будапешта», но уже в Польше.

24 октября 1957 года в документе, раскрывавшем положение дел в партии, Владислав Гомулка потребовал отменить предстоящий съезд Польской объединённой рабочей партии из-за хаоса, царившего в партии.

Несмотря на ленинские атрибуты, которые он использовал для борьбы с титоистскими элементами, которые:

«Критиковали ошибки прошлого». (Швейцарская партия Труда; журнал «Социализм», № 144, 1957)

Он избавил их от этого, и не мог не осудить:

«Сторонников догматизма и сектантства». (Швейцарская партия Труда; журнал «Социализм», № 144, 1957)

Которые называли XX съезд Коммунистической партии Советского Союза:

«Великим несчастьем для международного рабочего движения». (Швейцарская партия Труда; журнал «Социализм», № 144, 1957)

Он не колеблясь, утверждал, что:

«Для такого рода людей не может быть места в партии: мы ликвидируем всякое антипартийное проявление, а значит, и всякую точку зрения, основанную на догматизме». (Швейцарская партия Труда; журнал «Социализм», № 144, 1957)

Такова была судьба марксистов-ленинцев в буржуазно-ревизионистских странах! Владислав Гомулка, несмотря на всё это, в 1970 году также был смещён Эдвардом Гереком, ещё одним ревизионистом, поддерживавшим моноцентрическую политику Москвы; это стало ответом на события в Чехословакии 1968 года, поскольку советские ревизионисты в то время стремились предотвратить подобные «перевороты». Если сначала победа советских ревизионистов могла показаться другим ревизионистским партиям международной победой, в том числе благодаря международному размаху, достигнутому в рамках «борьбы со сталинизмом», то на самом деле новая экспансионистская и неоколониалистская политика советских ревизионистов вскоре вступила в противоречие с интересами их коллег из других ревизионистских партий, особенно когда эти партии находились у власти. Так, в странах с ревизионистскими правительствами «правые» продолжали осуждать «опеку Москвы», в то же время позволяя свободно развиваться «специфическому социализму», пытаясь удержать их в своей сфере влияния.

Продолжение в следующей статье

129 views·21 shares

129 views