Блаженный Августин как бихевиорист

Главной философской проблемой Святого Августина было примирение интеллектуального элитизма Платона со всеобщностью христианства. Взгляды Августина имели политические мотивы. Инклюзивность помогала привлекать новых участников религии и конкурировать. Он считал, что через инстроспекцию обычный человек может жить в идеальном мире Платона и знать Истину.

В молодости Августин оставил христианство и стал последователем неоплатонического (смесь платонизма и восточного мистицизма) философа Плотинуса. Это отразилось на его взглядах, когда он вновь стал христианином.

Концепт интроспекции Августина отличается от привычного — через интроспекцию люди наблюдают не приватное или субъективное, а публичное и объективное. Когда мы смотрим наружу — мы видим с разных перспектив и отсюда конфликты. Когда мы смотрим внутрь, мы видим одно и тоже со всех перспектив одновременно — Бога или Истину.

Десятая книга «Исповеди» — это переход от автобиографии к непосредственному анализу философских и теологических вопросов. Вместе с этим значительно увеличивается объем произведения — десятая книга более чем в два раза больше предыдущих. Последние четыре книги «Исповеди» в своей глубокой приверженности христианству сосредотачиваются на существовании мира внутри Бога.

Десятая книга осуществляет это через анализ памяти, которая озадачивает Августина. Для него латинское memoria содержит призвуки платонических идей о жизни души до рождения. Платон утверждал, что обучение — воспоминание душой того, что она уже знает, но забыла, приняв человеческую форму. Августин сосредотачивается на идее памяти как бессознательном знании — это новый поворот идеи Платона.

Августин начинает свое исследование со своей любви к Богу. Вместо пяти органов чувств он использует их духовные копии: метафорические и неосязаемые формы божественного света, голоса, еды, запаха и объятия. Августин смотрит внутрь на свой разум или душу, чтобы «почувствовать» Бога.

Когда нет возможности расширить рамки наблюдения, сиюминутные события дискурсивно дополняют событиями под кожей или в нематериальном мире. Метафорические и неосязаемые формы — это растянутые во времени и пространстве социальные взаимодействия.

Эта способность недоступна неодушевленным вещам или животным, но все они участвуют в Боге, поскольку существуют только в нем. Они подчеркивают чудо осознания Бога, которого достигают люди. Созданный порядок говорит со всеми, но понимается только при сопоставлении с внутренней истиной.

Чудо осознания Бога — декларативное знание. Оно доступно только людям, потому что только люди говорят о событиях.

Духовно ощущить Бога не значит познать его непосредственно. Августин погружается глубже внутрь себя в поисках Бога. Он отрицает предоставленную Богом телесную жизнь — Бог, скорее, является «жизнью жизни». Продвигаясь дальше, он рассматривает «другую силу», которая обусловливает чувственное восприятие. Это разум, но и на этот раз Августин не удовлетворен: даже у лошадей, есть эта основная форма разума.

Другое восприятие — процедуральное знание.

«И вот вхожу я в обширные владения памяти», — Августин начинает свой анализ с содержания памяти. Каждый шаг порождает новые парадоксы. Первый вид памяти, наиболее знакомый и очевидный, — это сенсорное восприятие. Августин вводит первоначальную метафору памяти как хранилища, откуда извлекаются ощущаемые образы. Их можно распробовать на вкус, послушать, увидеть без их непосредственного присутствия.

Память кажется более подходящей, потому еще абстрактнее. Память — это отложенный стимульный контроль. Ощущать образы без их непосредственного присутствия — значит вести себя в отсутствие непосредственного релевантного индуктора так, словно он есть.

Память обширнее, чем может воспринять Августин — «я не могу воспринять тотальность всего, чем являюсь». Однако, это создает парадокс: как может разум быть шире самого себя?

Память обширнее восприятия, поскольку сложно учесть все контексты активности в разговоре.

Оставляя эту линию рассуждений, Августин отмечает, что его память содержит навыки. Такая память кажется чем-то отдельным, поскольку хранятся не образы навыков, а навыки сами по себе.

Память о навыках — это история шейпинга. Чтобы активность воспроизводилась в определенной форме, достаточно истории отбора этой формы последствиями. Дополнительного разговора не требуется.

От навыков Августин переходит к идеям. Идеи составляют еще одну форму памяти. Под идеями Августин подразумевает идеи сами по себе, а не какую-либо сенсорную информацию, которую они могут передать. Как случается такое, что новая идея начинает казаться самоочевидно истинной? Есть много ситуаций, когда мы верим чему-либо не потому, что за этим стоит авторитетный источник, а просто потому, что сама идея кажется чем-то истинным. Августин дает крайне платонический ответ: память о таких идеях существует до того, как о ней узнают. Сталкиваясь с идеей — будь то наши собственные мысли или что-то извне — чью истинной мы признаем, мы на самом деле собираем беспорядочные кусочки вечной памяти.

Самоочевидно истинная идея — это активность, которая ранее угасли, потому что никакие обстоятельства больше не указывали на ее связь с ресурсами. Признание ее истинности — это возобновление режима индукции или генерализация активности в новом контексте.

Чтобы утвердить различие между самой идеей и формой, в которой мы ее узнаем, Августин приводит в пример математические линии и числа: хотя мы можем увидеть линию или написанное число, эта материальная форма просто отражает идеальную форму из нашего разума. Идеальную форму, которую мы никогда не видим снаружи.

Различие идеи и формы — это различие разговора и контекста. На словах объекты могут быть такими, какими их никто не видит.

Следующий вид памяти – эмоциональная память, которая поднимает проблему того, как мы можем помнить эмоции, не переживая их повторно. Августин рассказывает, как он грустил над воспоминание радости от плотской похоти или радовался над воспоминанием о былой печали. Кажущийся вывод, что образы эмоций хранятся в отрыве от их оригиналов, выглядит сомнительным, если учесть, что эмоции — это часть разума.

Помнить эмоции без повторного переживания — говорить об активности, не воспроизводя ее в настоящем.

Внутренний анализ Августина сталкивается с очередным парадоксом при попытке понять, как можно помнить о забывчивости. Не приходя ни к какому реальному заключению в увеличивающимся числе парадоксов, Августин перестает поражаться памятью и ее обширностью.

Помнить о забывчивости — говорить о связи контекста и активности.

Попытки Августина использовать всевозможные средства для демонстрации бесконечной сложности памяти связаны с его поиском бесконечного Бога внутри собственного разума. Он пытается обозначить, что память особенно плодотворна для самоанализа.

Особенно плодотворна, потому что разговор о растянутых во времени социальных событиях позволяет легко перескакивать с одной метафоры на другую, не вызывая сопротивления слушателей.

Резюмируя разновидности памяти — ощущения, навыки, идеи и эмоции — Августин предлагает продолжить искать Бога где-то еще внутри себя, поскольку у животных тоже есть память. Но возникает очередной вопрос: как осознать Бога, если его заранее нет в памяти?

Ощущения — дискриминированность активности относительно нюансов контекста.
Навыки — история шейпинга.
Идеи — разговор, вокальное вербальное поведение.
Эмоции — невокальное вербальное поведения.

Августин предлагает, что можно продолжать поиски даже утраченных памятью элементов. Скорее всего, есть какая-то сохраненная часть или след, по которому можно пересобрать знание о Боге, как мы пересобрали другие истинные идеи из их беспорядочных частей глубоко в памяти.

Возобновление режима индукции, аналогично «самоочевидной истине».

Августин отождествляет стремление к счастливой жизни с жизнью со знанием Бога. Как могут люди стремиться к счастливой жизни, заранее не зная, чем та является. Возможно, мы когда-то знали счастье и существует что-то вроде первоначального блага, ведь характеристики счастливой жизни выглядят универсальными.

Контекст разговора о радости — это разница между режимами индукции. Люди радуются зарплате больше, чем возможности избежать ударов кнутом. Большинство предпочтет участие в лотерее уплате налогов. Мы чувствуем себя счастливыми, когда выбираем круг общения и работы не потому, что остальные варианты приведут к наказанию, а потому, что тот вариант, что в итоге выбран связан с большей относительной частотой индукции.

Универсальная особенность — радость. Самая истинная и великая радость, по мнению Августина, это радость о Боге. Даже те, кто не ищут Бога стремятся к некому образу истинной радости. Их воля стремится к этой радости, а препятствие в их стремлении — ничто иное как нехватка воли. Это неоплатоническая идея. Дистанция с Богом связана не с какими-то недостатками в божественном сотворении, но в дезориентации и неспособности человеческой воли распознать совершенство Бога.

Дистанция с Богом — это конфликт сиюминутной и отложенной корреляции. Невозможность распознать совершенство Бога — невозможность что-то поделать с окружением, которое заинтересовано только в сиюминутных результатах.

Августин развивает аргумент до радости тем, что все ищут именно истинную радость. Людям известен путь к счастливой жизни не потому, что они помнят конкретные радости, а потому что помнят природу самой истины. Или ощущение памяти за пределами отдельной человеческой жизни, в платоническом смысле. Августин отмечает, что желание истины настолько же универсально, что и желание радости — никто не хочет быть обманутым.

Память о вечной истине, однако, неустойчива. Люди часто предпочитают повседневные объекты или собственные тела высшей истине, и не хотят меняться, ведь сделать это означало бы признать обман.

Здесь Августин перестает анализировать стремление к знанию о Боге. Он не находит Бога ни в ощущениях, ни в эмоциях. В разуме его тоже нет, поскольку тот слишком изменчив. Снова спрашивая, как он вообще нашел Бога, если Бога нет внутри памяти Августина, он выделяет одну характеристику по которой он искал Бога не зная его per se: он нашел Бога просто по факту того, что тот выходит за пределы разума, когда его ищут. Бог — превыше всех аспектов разума. Красота такого объяснения заключается в том, что природа Бога, если предварительно определить его за пределами разума, познается вместе с познанием самого разума. Так поиск Бога остается внутренним поиском.

Августин говорит о разуме то как о растянутом во времени паттерне невербальной активности, то как о разговоре. Бог выходит за рамки разума, потому что является разговором о разговоре. Когда люди начинают говорить о событиях, то уходят от разговора о разговоре, или разговоре о том, почему мы вообще говорим — о социальном контексте или «жизни жизни».

Текст: Тимур Курицын.
Оформление: Вероника Пачина.