Лэнг и Андронис: Галлюцинации как такты

Бред и галлюцинации — это не всегда лишь только «входные билеты», как в случае с больницей. Как вербальное поведение, они могут быть тактами сложных и запутанных корреляций поведения и последствий. Термины «метафора» и «метафорическое расширение» уместны в обсуждении этих паттернов. Галлюцинации и бред становятся метафорическими расширениями в контексте множественного стимульного контроля. Скиннер (1957) отмечает:

Метафорические выражения конкретного читателя или слушателя отражают стимулы, которые контролируют его поведение. Этим фактом пользуются, чтобы узнать события из жизни автора, когда иного способа нет, или, чтобы установить авторство… Иными словами, когда ситуация просто индуцирует нерасширенные такты, то поведение рассказывает что-то о ситуации, но почти ничего о говорящем. Но метафорические выражения были отобраны при других обстоятельствах, о которых можно сделать выводы, — стр. 95.

Вербальные операнты возникают через связанный с подкреплением и наказанием контекст. Скиннер утверждает, что стандартные такты [вербальное поведение, «описывающее» связанный с ним стимул с подкреплением в виде одобрения окружающих — прим. ред.] искажаются принуждением — возникают преувеличения или оправдания как способы избежать аверсивных ситуаций.

Такты плохо работают совместно с мандами [вербальное поведение, подкрепляемое выполнением слушателями определенных действий — прим. ред.], например, когда человек с сильной жаждой говорит, что видит воду там, где ее нет. Этот феномен справедлив для метафорически расширенных тактов и лежит в основе поведения, которое называют галлюцинаторным или бредовым. Метафорические такты рассказывают о контексте, который контролирует вербальное поведение писателя в литературном анализе, а в клиническом анализе они рассказывают и о контексте, который контролирует вербальное поведение клиента.

Кубба

Например, двадцатилетнюю женщину госпитализировали в закрытый стационар. Однажды в общей комнате заметили, как она танцует, кружится, хихикает и поет «Червонный король, червонная королева, в комнате есть кубба!». Затем она смеялась и танцевала энергичнее. Когда сотрудник спросил: «Что такое кубба?», она ответила, что «кубба — это кубба, это кубба!». Затем она сделала реверанс и как взволнованный ребенок потрясла руками перед собой.

Это иррациональное поведение продолжалось до тех пор, пока не обратили внимание на метафорический аспект ее поведения. Сначала выяснили, что одна из подруг девушки недавно выиграла конкурс красоты. Кем являются победители конкурсов, если не «королевами красоты»? А парня ее подруги звали Кубба.

Сотрудники начали отмечать ситуации, в которых появлялись пение и танцы. Они происходили в присутствии молодых людей, которые ей нравились. Эта женщина словно говорила: «Я хочу таких отношений, как у моей подруги и ее парня, и в комнате есть кто-то привлекательный». Очевидно, это был манд, хотя и замаскированный в силу нежелательных последствий открытого разговора об отношениях.

Социальный работник сообщил, что во время сессий с семьей ее отец вел себя с ней как с маленькой девочкой. Пациентка в ответ вела себя соответственно, как будто ей было двенадцать, а не девятнадцать лет. Например, иногда она сидела у него на коленях, подпрыгивала, держала его за руки или хихикала. Когда социальный работник указал семье на эту закономерность, мать ответила: «Они ведут себя так уже много лет». Хихиканье пациентки и ее детское поведение по отношению к отцу были паттернами, которые на протяжении многих лет успешно поддерживали его внимание.

К сожалению, пациентка не могла поддерживать такие же длительные отношения с другими мужчинами. Позже она сказала, что у нее было несколько отношений с сексуальным аспектом, которые сначала были приятными, но ее бросали, и она чувствовала одиночество. На самом деле у нее никогда не было парня, поведение которого формировало и поддерживало эффективные межличностные отношения.

Почти любое внимание со стороны молодых людей ее возраста было сильным подкреплением, и исторически успешные детские паттерны вновь индуцировались и преувеличивались. Поведение женщины не соответствовало новым требованиям меняющегося социального контекста. У нее было мало навыков для длительных отношений, помимо детских привычек.

Это пример того, как множественный стимульный контроль создает метафорические расширения. Ее пение, кружение, хихиканье и риторики про Куббу в комнате казались иррациональными или неадаптивными. Эти паттерны можно считать рациональными и адаптивными, если учитывать их функциональный контекст и доступные альтернативы.

Описание поведения женщины как метафорического такта с аспектом манда, помогло обнаружить последствия для использования в терапевтической программе. Было необходимо разработать программу, которая бы использовала это последствие, но никто не знал с чего начать — внимание к нежелательному поведению только поддерживало бы его; игнорирование вызвало бы взрыв угасания, и нежелательный паттерн стал бы настолько сильным, что персонал был бы вынужден обратить внимание.

Такт использовали в качестве отправной точки. Когда начиналось нежелательное поведение, сотрудник говорил ей: «Я вижу, что здесь есть кто-то, с кем вы хотите поговорить. Давайте зайдем в кабинет и обсудим, как можно начать разговор?». Этот способ применяли до тех пор, пока через неделю привычные такты не заменили метафорические, и женщина стала описывать ситуацию в терминах, которые формально соответствовали рекомендациям персонала.

После этого началась часть программы с обучением социально приемлемым способам установления контакта и отношений с другими людьми ее возраста. Проблемные паттерны поведения практически исчезли, хотя программа не была нацелена на их устранение — их поведенческая экологическая ниша была занята стандартными способами вести себя. Сотрудники также отметили сильные изменения в поведении женщины в целом, поскольку вернулись ее прежние привычки. Айзекс, Томас и Голдаймонд (1960) были первыми, кто сообщил о восстановлении крупного вербального репертуара с помощью контекстуальных подкреплений его одного компонента.

Вербальное поведение первой пациентки можно описать как простые интравербальные операнты [вербальное поведение с дискриминативным стимулом другим вербальным поведение — прим. ред.], которые поддерживает успех включения системы психического здоровья в ее финансовые проблемы. Вербальное поведение второй пациентки было сложнее. Оно включало не только интравербалы, но и скрытые такты, метафорические расширения и аутоклиты, которые незаметно изменяли воздействие ее слов на слушателей.

С точки зрения лечения прогноз для второй пациентки был намного лучше. У нее была система обучения и внешняя поддержка, которая, при наличии необходимого дополнительного социального репертуара, поддержала бы новые паттерны. Первая женщина приобрела паттерны с помощью социальных институтов, что напоминает пациентов Брагинского (1969). Второй пациентке была необходима программа по установке репертуара межличностных отношений, первой пациентке — программа для изменения распространенных паттернов социальных систем, требующая время и ресурсы, намного превышающих доступные исследователям (Фэрвезер и соавторы, 1969; Пол и Ленц, 1977).

Сначала исследователи проанализировали поддерживающие проблемные паттерны последствия, а затем изменили требования для доступа к ним. Просьба полностью отказаться от этих паттернов может быть недосягаемой для клиента. Соответственно, любые попытки сделать это будут встречены сопротивлением.

Вербальный эпизод как единица анализа

Поведение пациента и исследователя — это роли говорящего и слушателя. Поведение исследователя является вербальным дискриминативным стимулом для поведения пациента — оно влияет на анализ и разработку программы.

Сорокалетний мужчина находился в закрытом психиатрическом отделении за «иррациональное поведение» и «иррациональные высказывания». Он пытался вытащить столбы для бельевой веревки на заднем дворе и кричал, что они были богохульными знаками креста, а Иисус велел ему снести их.

Во время интервью пациент сказал, что не мог повлиять на свою семью и у него не было надежды, пока он не услышал голос Иисуса. Он целый час говорил, что голос сказал ему, и что он чувствовал себя обязанным следовать ему. Он не мог контролировать свою жизнь.

Когда его спросили о том, что его семья думает о его госпитализации, он сказал: «Наверное, я их разочаровал… Они уже давно расстроены». Когда его спросили, что расстроило его семью, он поднял глаза и сказал: «Я сделал это. Я виноват».

Исследователь воспользовался этой возможностью и ответил: «Если это действительно ваша вина, то у вас есть контроль, и вы оказываете влияние на семью и на свою жизнь. Может быть, ваша семья готова выслушать вас сейчас». Он выглядел удивленным и спросил: «Вы так думаете?».

Далее он описал свое поведение как неэффективное для критических семейных последствий. Его «иррациональные» паттерны поведения были попытками вовлечь семью, которую он ценил. Советы, которые успешно продвигали к этому результату, можно было использовать как подкрепление для продолжения работы над программой по установлению восстановлению семейных отношений.

Текст: Вероника Пачина и Тимур Курицын
Оформление: Вероника Пачина
Оригинал: Layng, T. J., & Andronis, P. T. (1984). Toward a functional analysis of delusional speech and hallucinatory behavior. The Behavior Analyst, 7(2), 139-156.