Б. Ф. Скиннер и Карл Роджерс: Дебаты о контроле поведения человека

Наука влияет, изменяет, формирует — то есть, контролирует — человеческое поведение. Люди стали различать ненаучные методы в работе с людьми и уделять больше времени поиску переменных, помогающих в предсказании и контроле поведения. Государственный и экономический контроль работают на уровне поведения сообщества, но антропология, социология и психология также раскрывают об индивидуальном поведении. Примеры, которые показывают или подразумевают контроль над отдельным организмом, в первую очередь связаны с психологией. Экспериментальное изучение поведения приводит к переменным, к которым есть прямой доступ.

Концепция человеческого поведения, возникшая из экспериментального анализа, бросает вызов традиционным взглядам. Ранее возможность полноценной науки о человеческом поведении отрицали агентностью человека. Казалось, что статистические предсказания оставляют место для личной свободы.

Как известно, попытка контроля вызывает эмоциональные реакции. Человек не признает себе, что использует контроль и отказывается от него из-за критики, даже если он эффективный. Заинтересованных в контроле осуждают, вспоминая Макиавелли. Как сказал Маколей: «из его фамилии придумали эпитет для лжеца, а из христианского имени синоним дьявола». На то были явные причины. Макиавелли рекомендовал политические методы аверсивного контроля. Угрозы и наказания хулигана, как и угрозы правительства — независимо от успеха — не располагают к себе тех, кого контролируют.

Философия и литература демократии возражает эгоистичному контролю. Доктрина прав человека побуждает объединяться против правительственной и религиозной тирании. Он наполнила язык терминами, которые выражают ответную реакцию на контроль. Но «литература свободы» создает проблемы для науки, которая влияет на поведение. Сторонники гуманистической философии обвиняет е в хладнокровности. Эндрю Хакер назвал ее «призраком предсказуемого человека». Даже статистическое или актуарное предсказание событий, например, количества смертей в праздники, кажется неуместным, а предсказание и контроль индивидуального поведения предстают меньшим из зол.

Самоконтроль

Люди в группах контролируют друг друга с помощью «этичных» техник — подкрепляют желательное поведение, а нежелательное наказывают. Говорят, что одни поступки «хорошие», а другие — «плохие». Эта практика настолько глубоко укоренилась в культуре, что люди не рассматривают ее как явный контроль. Все принимают в ней участие — эпизоды подкрепления и наказания уходят из виду.

Восхищение — это важная часть культуры. Поведение индивида подкрепляют, когда он рискует ради группы. Восхищение необходимо из-за рискованных последствий отсутствия подкрепления этого поведения. Необычным поведением восхищаются, не потому, что оно само по себе достойно восхищения, а потому что не известно, как его подкреплять. Группа приветствует независимое поведение отчасти потому, что это легче, чем помогать делать что-либо собственноручно.

Не принимая во внимание, что контекст контролирует поведение, говорят о действиях, не заслуживающих восхищения. Раньше молодые ученые жили в неблагополучных кварталах, ели плохую пищу, решали невыгодные проблемы или разорялись на книгах и публикациях. Научное сообщество считало такую жертвенность достойной восхищения. Но когда современный аспирант получает щедрую стипендию, а его исследования и публикации субсидируют, то повод для восхищения как будто исчезает. Кажется, что можно без него обойтись. Сложный путь в науке может быть мотивирующим, но едва ли можно защищать намеренное угнетение в этих целях.

Аналогичная трудность в обвинениях и выговорах. «Ответственностью», «знанием» и «выбором» оправдывают наказание как метод контроля поведения. «Знал» ли человек о последствиях своего поступка и был ли поступок «преднамеренным?». Утвердительный ответ предоставляет полное право наказать его.

Если нежелательные последствия поведения вряд ли повторятся, то в наказании нет смысла — говорят, что человек «не осознавал последствий своих действий» или что последствия не были «преднамеренными». Если действия были неизбежными, и у человека «не было выбора», то наказание не применяют, как и в том случае, если оно ничего не изменит, потому что человек был «не в себе». Во всех этих случаях человека не считают несущим ответственность, и он остается безнаказанным.

«Несправедливо» наказывать человека за то, что он не мог не сделать, и «несправедливо» чрезмерное вознаграждение — оно не нужно там, где необязательно или не принесет пользы. То же происходит со словами «справедливо» и «правильно».

Концепты выбора, ответственности и справедливости заменяют контекстуальный анализ и препятствуют поиску способов подкрепления желательной активности. Многие возражают проведению опасных медицинских экспериментов на заключенных, но значительно меньше, если взамен предложены привилегии, даже если им предшествует насильственное лишение. Право на отказ гарантирует индивиду защиту от принуждения или несправедливости, но заключенному недоступен такой вариант.

Отношение к личной свободе проявляется в сопротивлении вмешательству в частные дела. Например, человек хочет купить определенный автомобиль. Если жена будет настаивать на покупке менее дорогой модели, чтобы на оставшиеся деньги купить новый холодильник, то он станет возражать. Если сосед усомнится в необходимости такой модели или в способности заплатить за нее, то человек обидится. Незаконная покупка автомобиля вызывает возмущение. Если человек обнаружит, что покупка ему действительно не по карману, то он возненавидит правительственный контроль цен с помощью тарифов и налогов. Если нельзя получить автомобиль, поскольку производитель ограничил производство модели как способ продвижения другой, — это разозлит покупателя. Этими способами человек отстаивает свое право на автомобиль — любое ограничение этой свободы встречает сопротивление.

Однако, этого человека не беспокоит причина выбора именно такой модели или спровоцировавшие его силы: в детстве ему могли нравится похожие автомобили; или его любимую телепрограмму спонсирует производитель этого автомобиля; или же он видел фотографии красивых или известных людей, которые ездят на нем по гламурным местам; автомобиль мог быть разработан с учетом мотивационных паттернов — деталь на капоте как фаллический символ, высокая мощность удовлетворяет дух соперничества и позволяет обгонять другие автомобили. Концепция свободы как культурная практика не распознает факторы такого рода и не предусматривает способов борьбы с ними. Понятия «ответственности» и «права» едва ли здесь уместны. Человек осознает принуждение, но он не знает о других мерах, которые в долгосрочной перспективе могут быть более влиятельными и опасными.

Образование

Исторические методы воспитания ужасным. Поскольку учитель старше и сильнее своих учеников, он может заставлять их учиться — такой контекст вовсе не подразумевает обучение, поскольку люди избегают его при первой доступной возможности. Клод Коулман рассказывал о школьном учителе, который описал свои заслуги за пятьдесят один год преподавания: «...911 527 ударов тростью; 124 010 ударов палкой; 20 989 ударов линейкой; 136 715 ударов рукой; 10 295 ударов по рту; 7 905 ударов по уху; 1 115 800 ударов по голове...».

Прогрессивное образование — попытка заменить столь аверсивные методы подкреплением — фокусировалось на важных человеческих ценностях, но отброшенные аверсивные интервенции так и не нашли достойной альтернативы. Как область применения поведенческих технологий, образование остается относительно неэффективным. Его дополняют и рационализируют, восхищаются самообразованием, а процесс обучения или знание приписывают внутреннему миру человека.

Люди восхищаются поведением, которое, как будто происходит изнутри. Поэтому мы восхищаемся теми, кто рассказывает стихотворение наизусть, а не теми, кто его просто читает; кто знает сам ответ, а не теми, кто знает, где его искать; писателем, а не читателем; решающим задачи в уме арифметиком, а не пользующимся логарифмической линейкой или калькулятором; оригинальными способами, а не следованию правилам.

Любая помощь снижает причитающуюся заслугу. В «Федоне» Платона царь Тамус так же критикует появление алфавита: «Это вызовет забвение в умах тех, кто научится его использовать, поскольку они перестанут практиковать память...». Он считает, что запоминание более восхитительно, чем чтение. Он отмечает, что будет казаться, словно ученики знают о многом, хотя сами по себе невежественны». Некоторые презирают обучение по книгам и сейчас, но педагоги едва ли согласятся с этим.

Восхищение знаниями ученика и обвинения в невежестве, частично снимают ответственность за преподавание. Мы сопротивляемся любому анализу образовательного процесса, который угрожает понятию внутренней мудрости или ставит под сомнение утверждение о том, что вина за невежество лежит на ученике. Более сильные методы, которые приводят к тем же изменениям в поведении с помощью манипуляций релевантными переменными, порицают как «промывание мозгов» или «контроль разума». Мы совершенно не готовы судить об эффективных образовательных мерах.

До тех пор, пока только некоторые ученики усваивают большую часть того, чему их учат, мы не беспокоимся о единообразии или регламентации. Мы не боимся слабой техники. Но людей приводит в ужас система, при которой каждый осваивает все, что указано в учебной программе. Точно так же мы не боимся системы, которая настолько несовершенна, что ученик должен работать, чтобы преуспеть. Но мы не хотим отдавать должное чему-либо, чему научились без усилий, и мы отказываемся говорить о заслугах, если ученик уже знает то, чему учит школа.

Мир, в котором люди мудрые и добрые без «необходимости» быть такими, возможно, стал бы лучшим миром для всех. В таком мире не пришлось бы отдавать кому-либо должное или восхищаться чьей-либо мудростью или добротой. Но в настоящий момент думать, что такой мир был бы хорош — непозволительная роскошь.

Государство

Правительство использует аверсивный контроль. Его определяют в терминах карательной власти, а судебная практика основана на личной ответственности. Сложно согласовать нынешнюю практику и теорию с более ранними взглядами. В криминологии отказываются от концепта ответственности в пользу альтернативы, например, дееспособности или контроля над своими действиями. Правовую систему трудно изменить, даже если факты или практическая целесообразность поддерживают изменения. Когда правительство использует иные методы, то «ответственность» становится неважной, а теория управления неприменимой.

Конфликт иллюстрируют два решения Верховного суда в 1930-х годах, в котором возникли разногласия по поводу определение контроля и принуждения. Закон о поправках в сельском хозяйстве предлагал, чтобы министерство сельского хозяйства ввело «арендные или льготные выплаты» фермерам, которые согласились сократить производство. Правительство согласилось с тем, что закон будет противоречить конституции, если фермеров принудят сократить производство, но не будет, если им предложат сокращение. Судья Робертс возразил мнению суда тем, что «право предоставлять или отказывать в неограниченных льготах — это право принуждать и разрушать». В другом деле, судья Кардозо написал: «Приравнивать мотив или искушение к принуждению, значит ввергать закон в непреодолимые трудности».

Роман «Уолден Два» рассматривает правительство, которое не использует наказания. Предложение использовать поведенческую технологию для построения работоспособного, эффективного и продуктивного паттерна управления, встретили гневом. Журнал «Life» назвал это «пародией на хорошую жизнь» и «угрозой… триумфом права мертвой руки, которого не предвидели со времен Спарты… осквернением имени, искажением импульса». Джозеф Вуд Кратч посвятил часть своей книги «Измерение человека» критике моих взглядов и главного героя Фрейзера. Форрис Вителес раскритиковал книгу в «Science». Цитата из «Поиска утопии» Негли и Патрика лучше всего отражает реакцию:

На полпути к современной утопии читатель может быть уверен в том, что это прекрасная ироничная сатира на «поведенческую инженерию». Чем дольше человек остается в лучшем мире психолога, тем яснее становится, что вдохновение не сатирическое, а мессианское. И хотя следовало ожидать, что когда-нибудь принцип психологической обусловленности будет положен в основу утопии — Браун предвосхитил это в Лиманоре — даже сатира Хаксли не подготавливает к шокирующей идеи в положительном представлении. Это самая глубокая из всех диктатур утопистов, и начинающие диктаторы могут найти в ней руководство по политической практике.

Вряд ли авторы говорят о мире, в котором есть еда, одежда и кров для всех, где каждый выбирает себе работу и работает в среднем четыре часа в день, где процветают музыка и искусство, где личные отношения развиваются в благоприятном контексте, где образование готовит ребенка к социальной и интеллектуальной жизни, где люди по-настоящему счастливые, защищенные, продуктивные, креативные и целеустремленные.

Плохо только одно: кто-то «спланировал это». Если бы критики наткнулись на общество в отдаленном уголке мира, которое могло похвастаться подобными преимуществами, они приняли бы его за образец, которому можно следовать — при условии, что это результат естественного процесса культурной эволюции. Любые доказательства того, что версию идеальной жизни придумал некий интеллект, были бы для них недостатком. Независимо от того, использует ли планировщик «Уолден Два» ресурсы сообщества в своих целях, независимо от наличия контроля или неосведомленности других членов сообщества — «это он тоже спланировал» — его позицию считают первичной. В контексте демократической традиции это сразу ставит на практике крест.

Опасности контроля над человеческим поведением реальные. Всегда необходимо учитывать возможность злоупотребления научным знанием. Нельзя избежать этого через отрицание силы науки о поведении или останавливая ее развитие. Бесполезно цепляться за знакомую философию человеческого поведения потому, что она обнадеживает. Новые методы, которые возникают в науке о поведении, должны предполагать контр-контроль. Сейчас силу и обман подавляют этическими практиками, правительственными и религиозными организациями. Такой контр-контроль научных знаний в интересах группы является осуществимой и многообещающей возможностью. Нельзя сказать, насколько извилистым может быть ход его эволюции. Предположительно, возникнет культурный паттерн контроля и контр-контроля, который будет поддерживаться подкреплением.

Невозможность предвидеть все детали справедлива и для критиков науки. Плохие последствия новых методов контроля и скрытая угроза культурных проектов требуют доказательств, которые сложно учесть. Медленный рост научных методов, впервые применяемых к человеческому поведению, означает новый этап человечества, к которому нельзя применить исторические аналогии и ранние политические лозунги. Если использовать знания, которые предлагает анализ поведения, то на жизнь человека можно посмотреть с научной точки зрения, а не так, как ее преподносят исторические события.

Если появление науки о поведении вызовет проблемы, то это произойдет не потому, что наука сама по себе враждебна человеку, а из-за сопротивления старых концепций. Сопротивления новым методам контроля ожидаемое среди сторонников старых концепций, но нет причин помогать им сохранять принципы, которые являются не самоцелью, а устаревшими способами достижения цели. Необходима новая концепция человеческого поведения, которая совместима с научным анализом.

Все поведение человека находится под контролем. Вопрос в управлении заключается не в том, как сохранить свободу, а в том, какие виды контроля использовать и для каких целей. Необходимо проанализировать и рассмотреть понятие контроля. Никто не хочет развивать отношения между хозяином и рабом или по-новому подчинять волю народа деспотическим правителям — это паттерны контроля для ненаучного мира.

Текст: Вероника Пачина и Тимур Курицын
Оформление: Вероника Пачина
Оригинал: Rogers, C. R., & Skinner, B. F. (1956). Some issues concerning the control of human behavior. Science, 124(3231), 1057-1066.