Лиам Шефф о ВИЧ, AZT и ICC; Марсия Энджелл об FDA и медицине США

Перевел пару статей журналиста Лиама Шеффа и некоторые цитаты Марсии Энджелл, доктора и редактора медицинского журнала.

Что известно о ВИЧ

[Продолжение прошлой статьи Лиама Шеффа, (оригинал). Некоторые куски уже цитировал Себ, я не повторяюсь тут почти.]

В июле 2003 года научный журнал Nature Medicine опубликовал статью исследователя СПИДа Марио Стивенсона из Медицинской школы Массачусетского университета под названием «Патогенез ВИЧ-1».

Стивенсон говорит, что за 20 лет и 118 миллиардов долларов, потраченных на СПИД, никто не доказал, как ВИЧ приводит к какой-либо болезни, и что он вообще приводит к болезни.

Стивенсон говорит, что никто не знает, как ВИЧ может повредить или убить клетки, «…до сих пор обсуждается, связано ли повреждение лимфоцитов с прямым уничтожением инфицированных клеток…», и никто не знает, как ВИЧ влияет на иммунитет, «…процессы, способствующие активации иммунитета при ВИЧ-1 инфекции, понятны плохо…» Гипотеза ВИЧ утверждает, что ВИЧ точно убивает Т-клетки, но Стивенсон прямо говорит нам, что этого никогда не доказывали. Никто еще не доказал справедливость этой гипотезы.

Стивенсон завершает статью тем, что гипотеза ВИЧ не подтвердилась: «Многие думают, что о ВИЧ-1 известно больше, чем о любом другом вирусе, и что все важные вопросы о биологии и патогенезе ВИЧ-1 решены. Напротив, мы знаем лишь тонкий слой на поверхности того, что необходимо знать».

Стивенсон говорит, что мы почти ничего не знаем о ВИЧ спустя 20 лет исследований: как ВИЧ выглядит, как он работает, и вызывает ли он хоть одну болезнь. СМИ и врачи говорят, что ВИЧ приводит к болезням и СПИДу, но Стивенсон и Nature Medicine считают, что доказательств нет.

Если мы не знаем, как действует ВИЧ и вредит ли он, то неэтично лечить любого якобы ВИЧ-положительного человека токсичными и зачастую смертельными фармацевтическими препаратами, которые, как признают сами производители, не лечат СПИД.

Тесты на ВИЧ

Когда вы тестируетесь на ВИЧ, вашу кровь проверяют не на наличие вируса, а на естественную реакцию вашего организма на антитела к белкам в тесте на ВИЧ. Предполагается, что эти белки заменяют ВИЧ.

Чтобы тест на антитела был клинически значимым и точным, белки в нем должны точно представлять белки конкретного вируса или частицы. Но белки в тесте на ВИЧ получили не в ходе очистки вирусных частиц, а из различных культур лейкозных Т-клеток или синтетического производства. Эти белки, выращенные в стимулированных клеточных культурах, не принадлежат какому-либо конкретному вирусу или частице и широко распространены. Эти белки встречаются как у больных, так и у здоровых людей. Т.е. тесты на ВИЧ проверяют не наличие вируса, а естественную реакцию организма на «антитела» к распространенным белкам. Эта неспецифическая «перекрестная реакция» и означает «ВИЧ-положительный» статус.

FDA и производители тестов по закону обязаны заявить об ограничениях своих тестов. Из инструкций тестов на ВИЧ:

«В настоящее время нет признанного стандарта для установления наличия или отсутствия антител к ВИЧ-1 в крови человека» (Abbott Laboratories, ИФА).

«Неизвестен риск развития СПИДа или состояний, связанных со СПИДом, у человека без симптомов с неоднократной положительной реакцией» (Genetic Systems, ИФА с использованием пептида).

«Тест не предназначен для диагностики ВИЧ или подтверждения наличия ВИЧ-инфекции» (Roche, ПЦР).

«Не используйте только этот тест для диагностики инфекции ВИЧ-1» (Epitope, вестерн-блот).

«[Положительные результаты теста могут произойти из-за] предыдущей беременности, переливаний крови… и других неспецифических реакций» (Vironostika).

В медицинской литературе ясно говорят об отсутствии специфичности тестов на ВИЧ: «Ложноположительные результаты ИФА могут быть вызваны аллоантителами, возникшими в результате переливания крови, трансплантации или беременности, аутоиммунных заболеваний, злокачественных новообразований, алкогольной болезни печени или по неясным причинам… Вестерн-блот не используется для диагностики, потому что… он дает неприемлемо высокий процент неопределенных результатов».

Но, несмотря на предупреждения FDA и клинические исследования, эти неспецифические тесты [все равно] используют, чтобы сообщать людям, что они заражены смертельным вирусом.

Кто на деле заражен ВИЧ?

Ответ на этот вопрос больше связан с социологией, чем с наукой. Производители тестов инструктируют лаборантов, врачей и медсестер определять [ВИЧ-статус] субъективно, основываясь на социально-экономических и сексуальных критериях.

У теста на ВИЧ два названия для схожих или одинаковых реакций: «неспецифическая» и «специфическая». «Неспецифическая реакция» (отрицательная или неопределенная) — это диагноз, который ставят людям в «группе низкого риска». «Специфическая реакция» (положительная) — это диагноз для «группы высокого риска».

Согласно производителям тестов, «группа высокого риска» состоит из «заключенных, пациентов вендиспансеров, городских завсегдатаев отделений неотложной помощи… геев и внутривенных наркоманов». «Группу низкого риска» не определяют, но можно предположить, что она включает в себя людей, которые испытывают меньший социальный и экономический стресс.

У людей из «группы высокого риска» реакцию антител чаще будут считать «специфической» (ВИЧ-положительной), а у «группы низкого риска» неспецифические реакции (ВИЧ-отрицательные) встречаются чаще, чем специфические реакции, как говорят производители тестов.

Почему «неспецифическая» реакция «более распространенная» [вероятная], чем «специфическая» в «группе низкого риска»? Что делает «специфическую» реакцию «более распространенной» в «группе высокого риска»?

Ответы на эти вопросы отличаются в зависимости от теста, лаборатории и страны. Нет стандартов того, что делает результат «ВИЧ-положительным».

Окончательный анализ [результата теста] зависит от субъективной интерпретации лица или учреждения, которые проводят тест. Результаты теста на ВИЧ определяют, основываясь на субъективном рассмотрении этнического, социального, сексуального и экономического статуса пациента.

«При интерпретации теста могут иметь значение как степень риска заражения ВИЧ-1, так и степень реактивности сыворотки» (Abbott Laboratories, ИФА).

Весьма неэтично считать, что две одинаковые реакции [анализа крови] дают разные выводы в зависимости от социально-экономических факторов и сексуальных предпочтений [пациентов], но именно это и происходит каждый день в лабораториях по тестированию на ВИЧ.

Если тесты на ВИЧ интерпретируют субъективно, насколько точно они прогнозируют заболевание? Медицинская литература ясно говорит об этом:

«Большинство пациентов (от 68 до 89%) из групп низкого риска, у которых проявляется реактивность во время тестов, получают ложноположительные результаты… Прогностическая ценность положительного результата ИФА варьируется от 2% до 99%… У метода вестерн-блота отсутствует стандартизация, он трудоемкий и субъективный в интерпретации полос» (Mayo Clinic, 1988).

«В группах населения с низкой распространенностью [ВИЧ] прогностическая ценность [теста на ВИЧ] составляет 11.1%, тогда как в группах населения с известной инфекцией ВИЧ-1 прогностическая ценность составляла 97.1%» (Abbott Laboratories, 1996).

Точность тестов на антитела к ВИЧ составляет от 2% до 99%, в зависимости от субъективной интерпретации вашей «группы риска», сделанной тем, кто читает ваш тест. Другими словами, они совсем не точные.

В результате из-за этого непростительного отсутствия медицинских стандартов «неспецифический» результат теста становится пожизненным приговором, если вы негр, латинос, бедный, употребляете наркотики, находитесь в тюрьме, гей или беременны. Вас могут напичкать токсичными лекарствами, и ваших детей могут накачать препаратами и забрать у вас.

Тесты, используемые на Шоне и Дане, Элейн и Лиз, а также на тысячах людей по всему миру, не говорят нам о них ничего такого, чего не могли бы сказать истории их жизней.

Даже если бы неспецифическая реакция антител на самом деле означала наличие вируса, проблема все равно оставалась бы, т.к. никто не знает, как действует ВИЧ. Как отмечает Стивенсон в Nature, никто еще не доказал, как ВИЧ заражает клетку, как он вызывает заболевание, если он вообще это делает. Гипотеза утверждает, что ВИЧ вызывает СПИД, хотя еще даже не доказали, что у СПИДа только одна причина.

Между тем, известные исследователи выдвигали альтернативные модели, которые успешнее объясняют ухудшение иммунитета у больных СПИДом, но их гнобят за несогласие с мейнстримом и им не дают участвовать в медицинских дискуссиях. О понимании и лечении СПИДа нам разрешают иметь только «две основные гипотезы».

Исследователи СПИДа не сумели доказать правдивость гипотезы ВИЧ, но они 20 лет [уже 40 лет] упорно цепляются за нее и прописывают пациентам чрезвычайно токсичные препараты, несмотря на задокументированную неточность теста на ВИЧ. Согласно Стивенсону, они даже не провели соответствующих экспериментов на животных, прежде чем разрешать массово использовать токсичные фармацевтические препараты на людях.

Но это не беспокоит NIAID, NIH, Genentech, Glaxo, Pfizer, больницы Гарлема, Колумбийскую пресвитерианскую, Бет-Изрейел и любую из больниц Нью-Йорка, которые травят детей из Детского центра «Воплощение» (ICC). Им не нужны животные модели. Они экспериментируют на детях.

Послесловие

«Лечение» пациентов в ICC нарушает все этические стандарты медицинских экспериментов, установленные после Второй мировой войны.

• Детях в ICC используют в испытания лекарств без их ведома.

• И без согласия их родителей или опекунов.

• Эксперименты не являются ни безопасными, ни необходимыми.

• Известно, что используемые лекарства приводят к инвалидности и смерти.

• Отказывающихся детей пичкают лекарствами принудительно, а затем их переделывают хирургическим путем.

Опыт Моны, Жаклин и их детей не уникален, он повторяется по всей Америке и по всему миру. Пациентам вредит нерациональное применение опасных фармацевтических препаратов. Информированных матерей, которые пытаются защитить своих детей от смертельно опасных лекарств, обзывают диссидентами, и их детей угрожают отобрать государственные органы, которые тесно связанны с фармацевтическими компаниями, которые финансируют их.

ВИЧ-отрицательные

[Перевод отрывков статьи Лиама Шеффа в Crux Magazine, ноябрь 2004]

Основной препарат, используемый в исследованиях в ICC, называется AZT. Его разработали в 1964 году. Это не новый препарат. AZT — не очень полезный препарат, если вам не нравятся похороны. Это химиотерапия, которая уничтожает клетки, составляющие живые ткани и кровь. Аналоги нуклеозида нарушают клеточную репликацию на генетическом уровне.

AZT так и не покинул лабораторию. Он слишком эффективно уничтожал клетки даже для кратковременного использования. Его отложили на полку и не запатентовали.

В 1986 году компания Burroughs Wellcome (ныне GlaxoSmithKline) заинтересовалась рынком лекарств от СПИДа. Возвращение в оборот старого лекарства было дешевле разработки нового, поэтому AZT достали из кладовки. Лаборатории, заказавшие препарат для экспериментов, получили его в упаковке с черепом и костями. На этикетке было написано: «ТОКСИЧНО. Токсично при вдыхании, контакте с кожей и при проглатывании. Поражаемые органы: кровь, костный мозг. Носите защитную одежду».

Для детей в ICC это было не так уж чудесно, но Glaxo это нравилось. Они зарабатывают много денег на своих препаратах от СПИДа. Только в 2002 году Glaxo продали препаратов с AZT на миллиард британских фунтов (более 1.5 миллиарда долларов), а других аналогов нуклеозидов — еще на 470 миллионов фунтов (750 миллионов долларов). [Rizzenhouse и Мартин писали.]

Можно было подумать, что такой токсичный препарат никогда не одобрит FDA. Если, конечно, процесс одобрения FDA не нарушили. Плохое лекарство одобрили, т.к. на исследование влияли и им даже руководили фармацевтические компании, которые производят это лекарство. Фармацевтические представители, заинтересованные в выводе препарата на рынок, контролировали отчетность во время испытаний препарата. А генеральные директора фармацевтических компаний устроились ненадолго в FDA, утвердили препараты, а затем вернулись в компанию.

А врачам предоставляли услуги — дорогие поездки, денежные вознаграждения и т.п. — за то, чтобы они были лояльны к продукту или дали о нем положительные отзывы. Или врачи чувствовали давление коллег из академического сообщества и поддерживали существующую парадигму, а не раскрывали плохую политику общественного здравоохранения.

В 2000 году доктор Марсия Энджелл, редактор Медицинского журнала Новой Англии (NEJM), ушла из журнала. В своей прощальной редакционной статье, «Продается ли академическая медицина?», Энджелл писала: «Молодые врачи усваивают, что для каждой проблемы есть таблетка (и представитель фармацевтической компании, который объяснит это). Врачи привыкают получать подарки и услуги от отрасли, которая непрерывно перевоспитывает их этими знаками внимания…» Она добавила: «Стоимость подарочных поездок, обедов, подарков, конференций и симпозиумов, а также гонораров и исследовательских грантов просто добавляют к ценам на лекарства и [медицинские] устройства» [т.е. в итоге потребитель платит за всё].

Энджелл спросила: «Что оправдывает это массовое нарушение границы между академической медициной и коммерческой промышленностью?»

ABC News сообщила, что в 2000 году фармацевтические компании спонсировали более 314 тысяч рекламных мероприятий для врачей — от обедов до поездок — на сумму почти в два миллиарда долларов.

В 2002 году новый редактор NEJM, доктор Джеффри Дрэйзен, официально снял 190-летний запрет журнала на получение авторами денег от фармацевтических компаний. Редакторы журнала утверждали, что врачей без связей с деньгами фармацевтических компаний просто не хватает. Новая политика позволяет авторам обзоров принимать до 10 тыс. долларов в год от каждой фармацевтической компании в качестве «гонораров за выступления и консультации» — без ограничений на общий доход. И нет финансовых ограничений для исследователей, которые часто работают непосредственно на компанию, препарат которой они тестируют.

Влияют ли деньги на исследования лекарств? ABC News сообщила, что в ходе независимых исследований лекарства находили безопасными и эффективными примерно в 50% случаев. Но когда фармацевтическая компания спонсировала свое собственное исследование, положительный результат увеличивался до 90%.

Даже без доказательств коррупции одобрение FDA не гарантирует безопасность лекарств. По данным Главного бюджетно-контрольного управления США, 51.5% лекарств, одобренных FDA с 1976 по 1985 год, имели «серьезные пострегистрационные риски», включая «сердечную недостаточность, инфаркт миокарда, анафилаксию, угнетение и остановку дыхания, судороги, почечную и печеночную недостаточность, тяжелые заболевания крови, врожденные дефекты и токсичность для плода, а также слепоту».

В 1986 году AZT с рекордной скоростью прошел испытания для одобрения FDA. Исследования, проводимые и финансируемые Burroughs Wellcome, испортили лживые отчеты и нарушение контроля над исследованием. Тем не менее препарат выпустили на рынок.

Последующие независимые исследования AZT показали очевидное: препарат был смертелен. В исследованиях в Англии, Австралии и Нидерландах у пациентов на AZT развивалась тяжелая анемия, требующая многократного переливания крови, чтобы остаться в живых. В голландском исследовании три четверти пациентов на AZT умерли.

AZT был не единственным препаратом, который использовался в ICC. Другим был невирапин (Вирамун). Невирапин действует аналогично AZT. Он препятствует важному перемещению генетической информации в клетке. Он блокирует фермент, который переводит РНК в ДНК.

В биологических исследованиях короткое время полагали, что фермент обратной транскриптазы служит только определенному типу потенциальных вирусов. Это быстро оказалось не так. Фермент не принадлежал конкретному вирусу или молекуле. Он был частью здоровых клеток, необходимым для нашего выживания. И невирапин блокирует его.

Так ли это плохо? Для людей, у которых отошла кожа после приема — да. Я сам не очень верил в это, пока не увидел европейское исследование невирапина. Руки, животы, лица и рты лопаются от крови, плоть отслаивается, как старая краска сходит со стены.

Также детей травят ингибиторами протеазы. Они тоже болезненны, они не сильно лучше, а может и хуже [AZT и невирапина]. Они не приносят пользы, но это основные лекарства от СПИДа, которые во всем мире дают людям, которых врачи считают подверженными риску заражения СПИДом.

Смертность от СПИДа в США увеличивалась ежегодно после массового внедрения AZT в 1987 году: с 11 тыс. в 1986 году до почти 50 тыс. в 1994 году — на пике использования AZT.

В прессе стали критиковать AZT. Пациенты и врачи открыто жаловались на действие препарата и сокращали дозы или вообще прекращали его прием. Смертность существенно снизилась — смертность снизилась до появления ингибиторов протеазы, которым промышленность любит приписывать это понижение.

Так почему же младенцы в ICC получали AZT? Неужели не было лучших решений? Когда-то в ICC так и думали. Из их опубликованной истории: «В конце 1980-х, до AZT, многим тяжелобольным детям, поступившим в ICC, стало значительно лучше благодаря правильному воспитанию и высококачественному медицинскому и сестринскому уходу».

Почему они не придерживались этой программы? Им не хватало финансирования? Оказывали ли на них политическое давление, чтобы препарат одобрили для новых рынков? Дело было, конечно, не в эффективности препарата. Мы не слышим историй о том, что «многим больным детям» становится «значительно лучше» после AZT или невирапина.

В ICC детей заставляют принимать лекарства. Детям хирургическим путем вставляют в брюшную полость трубку, через которую лекарства вводят независимо от желаний ребенка. Я писал об этом в своих статьях.

Я не читал об этом в «Нью-Йорк Таймс». Но, конечно, о ВИЧ в «Нью-Йорк Таймс» уже более 20 лет пишет Лоуренс Альтман. А Лоуренс Альтман не может писать о таком, даже если бы он хотел. Альтман — выпускник CDC — организации, которая устанавливает правила лечения и диагностики ВИЧ-пациентов в этой стране. Так что руки Альтмана связаны. «Все новости, достойные печати» [слоган газеты] внезапно приобретает ясный и неприятный смысл.

Когда в следующий раз вы увидите заголовок «Новые лекарства от СПИДа для Африки» или «Благородные врачи пробуют новые лекарства на сиротах», спросите себя, что за этим стоит. Чтобы это узнать, придется покопаться.

Марсия Энджелл

Отвоевать FDA

[Перевод отрывков статьи в Boston Globe, 2007]

Пришло время отбить FDA у фармацевтических компаний.

В 1992 году Конгресс принял Закон о взимании сборов при подаче заявок на рассмотрение рецептурных препаратов, который заставляет фармацевтические компании платить FDA за каждый патентованный препарат, рассматриваемый для одобрения. Почти все деньги, полученные от этих сборов, тратили на ускорение утверждения препаратов.

По сути, FDA стало получать зарплату от отрасли, которую оно регулирует. В прошлом году сборы составили около 300 миллионов долларов, которые компании многократно окупили за счет более быстрого выхода своих лекарств на рынок.

Для фармацевтических компаний это небольшая инвестиция, но для FDA это большие деньги, и оно радикально изменило методы своей работы — FDA сделало непропорционально большой упор на быстрое одобрение фирменных лекарств. Отдел агентства, который рассматривает новые лекарства, получает более половины своих денег за счет пошлин, и число его сотрудников сильно возросло. Между тем, отделы, которые следят за безопасностью [препаратов], обеспечивают стандарты производства и проверяют рекламу на точность, ослабили или даже сократили.

Показательно, что отдел, утверждающий дженерики, настолько мал, что дженерики утверждают в два раза дольше, чем патентованные препараты. Сейчас ждут своей очереди более 800 дженериков. Эта задержка приносит фармацевтическим компаниям миллиарды долларов, т.к. без конкуренции со стороны дженериков они могут завышать цены.

Для быстрого одобрения патентованных препаратов FDA часто не требует столько доказательств, как в прошлом. Препараты одобряют при условии того, что компании проведут исследования безопасности после появления лекарств на рынке. Но компании обычно не выполняют это обязательство. Должны были провести 1200 таких исследований, но более 70% еще даже не начали, даже спустя несколько лет.

FDA умалчивает об этом непростительном нарушении. Когда их спрашивают об этом, они говорят, что у них нет полномочий требовать проведение исследований. Хотя у них огромное влияние – они могут запрещать лекарства.

FDA также отказывается публиковать неблагоприятные результаты исследований без разрешения компании-спонсора. Они снова утверждают, что у них нет полномочий, но предоставление доказательств побочных эффектов или отрицательных последствий [препаратов] — неотъемлемая часть их работы. Неудивительно, что серьезные опасения по поводу безопасности таких препаратов, как Vioxx, Paxil и Zyprexa [рофекоксиб, пароксетин и оланзапин], возникли спустя годы после того, как они получили широкое распространение.

Близость FDA с индустрией подчеркивает состав его 18 консультативных комитетов — сторонних экспертов, которые помогают оценивать лекарства.

Невероятно, но многие из этих экспертов работают на фармацевтические компании. Хотя предполагается, что они должны не иметь конфликта интересов, FDA регулярно предоставляет исключения из этого требования. Из шести членов комитета, который в 1999 году рекомендовал одобрить Vioxx — лекарство от артрита, снятое с рынка в 2004 году из-за того, что оно вызывало сердечные приступы, — четверо получили исключение из правила о конфликте интересов.

FDA ведет себя так, будто оно служит фармацевтической промышленности, а не людям. К счастью, Закон о сборах нужно продлевать каждые пять лет. Конгресс должен дать закону умереть и заменить его собственной поддержкой, иначе не будут иметь значения другие предложенные реформы. За 300-400 миллионов долларов в год, цену одного дня пребывания [США] в Ираке, Конгресс может легко перекупить это важное агентство, и он должен это сделать.

Коррупция

[Перевод отрывков статьи «Фармацевтические компании и врачи: история коррупции» в The New York Review of Books, 2009]

Возьмем случай доктора Джозефа Л. Бидермана, профессора психиатрии Гарвардской медицинской школы и руководителя отделения педиатрической психофармакологии в Массачусетской больнице. Во многом благодаря ему у детей с двух лет теперь диагностируют биполярное расстройство, которое «лечат» коктейлем из мощных лекарств, многие из которых не были одобрены FDA для этой цели, и ни одно из них не было одобрено для детей младше десяти лет.

Подобные конфликты интересов и предвзятости существуют практически во всех областях медицины, особенно в тех, которые в значительной степени полагаются на лекарства или устройства. Уже невозможно верить большей части публикуемых клинических исследований или полагаться на суждения врачей или медицинских руководств.

Правда о фармацевтических компаниях

[Перевод отрывков статьи в The New York Review of Books, 2004]

Редкие действительно инновационные лекарства обычно получают в исследованиях, финансируемых налогоплательщиками, проводимых в некоммерческих академических медицинских центрах или в NIH. Многие лекарства, которые сейчас продают фармацевтические компании, лицензировали для них академические медицинские центры или небольшие биотехнологические компании.

По оценкам фармацевтической промышленности, разработка и вывод на рынок каждого нового лекарства обходятся им в 800 миллионов долларов, но на деле каждое новое лекарство стоит им ближе к 100 миллионам долларов.

Американцы сейчас тратят 200 миллиардов долларов в год на рецептурные лекарства. Лекарства — самая быстрорастущая часть расходов на здравоохранение, которые сами растут с огромной скоростью. Люди принимают гораздо больше лекарств, чем раньше, и эти лекарства, скорее всего, будут новыми и дорогими, а не старыми и дешевыми. И цены на часто назначаемые лекарства регулярно поднимают, иногда несколько раз в год.

Совокупная прибыль десяти фармацевтических компаний из списка Fortune 500 (35.9 миллиардов долларов) была больше, чем прибыль всех остальных 490 предприятий вместе взятых (33.7 миллиарда долларов) [в 2002 году]… За последние 20 лет фармацевтическая промышленность далеко отошла от своей первоначальной высокой цели — открытия и производства новых полезных лекарств. Теперь эта индустрия стала в первую очередь рекламной машиной, которая продает лекарства сомнительной пользы и тратит свои деньги и влияние на совращение всех учреждений, которые могут встать на ее пути, включая Конгресс, FDA, академические медицинские центры и саму медицинскую профессию. (Большая часть усилий направлена на врачей, поскольку именно они выписывают рецепты.)

Люди должны знать, что в этой отрасли существуют сдержки и противовесы, чтобы ее стремление к прибыли не отодвигало на второй план все остальные соображения. Но таких сдержек и противовесов нет.

Цитаты

Из редакционной статьи в NEJM 1998 года: «Не может быть двух видов медицины — традиционной и альтернативной. Есть только проверенные лекарства и непроверенные лекарства; лекарства, которые работают, и лекарства, которые не работают. После того как метод лечения тщательно протестировали, уже не имеет значения, считался ли он альтернативным вначале. Если окажется, что он достаточно безопасен и эффективен, он будет принят» [или точнее «должен быть принят», т.к. многому дешевому и полезному лечению противостоят любители дорогого и вредного].

«Если бы мы хотели создать худшую систему здравоохранения в мире, мы бы не смогли представить себе чего-то хуже системы США» (источник).