Пикник на кладбище

На этом кладбище всегда пасмурно, а вдалеке — слышен орган. А ещё — вороны. Вот истинные хозяева этого места.

Джозеф идёт между серых памятников с корзиной для пикника. Он бывал здесь десятки раз.

Но в этот раз, кажется, могил ещё больше. Будто Бог пополняет списки.

Или же его собственный разум? Как понять?

На плите одного из старых надгробий — открытая бутылка шампанского и небольшая миска, а в ней — три грустных орешка. Должно быть, птицы стащили остальное… Джозеф опускается на корточки и лезет в корзинку.

— Совсем они тебя не жалеют, мой друг, — он проводит пальцами по надгробию, спотыкаясь между К и М. — Не переживай… Я о тебе позабочусь.

Местные призраки не разговаривают, это точно. Но отчего-то этот голос, юный, полный задора, смеётся у него в голове. Будто решительно не признаёт собственную смерть.

На могиле рядом с ним прорастает маленькое деревце, а на земле видны остатки яблок, что он принёс в прошлый раз.

Пусть растёт. На этом кладбище нет смотрителя. Этой яблоне не суждено познать топора.

И слава Богу...

На следующей могиле растут ромашки, так много, что за ними едва видно плиту. Но всё же Джозеф находит среди них пустую тарелку, всё ещё пахнущую жареным сыром и немного — рыбой. Кто-то скажет, странное сочетание, но та, что лежит здесь, когда-то любила и то, и другое.

Особенно жареную рыбу в его исполнении.

— Ты ведь помнишь меня, юная мисс? — его голос звучит мягко, почти что нежно. — Потому что я тебя никогда не забуду.

Джозеф закуривает, подходя к следующей могиле. На плите — пустая миска из-под чудесного лукового супа, что когда-то готовил тот, кто лежит под ней, а в земле — парочка догоревших окурков, от которых всё ещё исходит запах табака.

Он моет миску бутылочной водой и наполняет принесенным супом, будто надеется накормить покойника, и смотрит на имя, выбитое в камне. Теперь оно чертовски похоже на другое… Слишком знакомое, женское.

Имя девочки, которую он никогда не увидит.

Джозеф наклоняется к надгробию и касается губами самой верхушки. Тот, кто лежит здесь, возмутился бы… Но теперь он больше не может возразить. Опустившись на корточки, он втыкает сигарету в землю рядом с догоревшими сёстрами.

И слышит едва различимый звук флейты.

Глаза его, и без того уже влажные, начинают болеть, и он отводит взгляд. Чтобы наткнуться на другое надгробие. То, на котором висит слишком знакомая сумка. Слишком характерной формы.

Джозеф садится на землю и прижимается лбом к слишком дорогому имени. Слёзы текут по его лицу, капая на могильную плиту.

Слишком… В этом человеке всё слишком.

Поэтому сердце почти не может биться без него. Почти.

Руки его касается мокрый нос. Слишком знакомый.

— Здравствуй, Пятнышко, — он гладит котика, не глядя, и тот тихо мурлыкнул в ответ. — Признавайся, это ты съел рыбу?

Тот фыркает, будто это самый глупый вопрос из возможных, и трётся об его руку, требуя больше ласки. Джозеф чешет его за пятнистым ушком, отводя взгляд от имени на камне и глядя вниз. Пятнистый комочек урчит под его пальцами. А рядом с ним — миска салата с желе, один из тех шедевров, которые последнее время регулярно появлялись на столе.

Ни кот, ни вороны не хотят его есть.

Джозеф садится на мокрую траву и, порывшись в корзине, достаёт ложку.

— Кто-то же должен, — сквозь слёзы смеётся он, когда кот смотрит на него с явным осуждением. — Что?

Пятнышко снова фыркает и обходит надгробный камень, чтобы громко мяукнуть. Тихий ответ раздаётся чуть поодаль, у следующей могилы.

Джозеф склоняется чуть вбок, замечая маленький трёхцветный комочек в тени памятника. К которому он даже в страшном сне не решается подойти.

Кажется, если он своими глазами увидит имя на надгробии, сердце не выдержит. Оно и так держится на честном слове и хрупких надеждах.

— Альбина! — рука сама тянется в сторону кошки. — Нам пора… Пора просыпаться.