Константин Павлов: «Главное в жизни – это сам путь, а не его конечная цель»

Константина Павлова зритель знает по его ролям в Тверском ТЮЗе, где он служил с 2007 года, и по роли Уильяма Миллигана в спектакле «У.М.» независимого тверского театра «Этот театр». Однако год назад артист принял решение расстаться с репертуарным театром и отправиться в свободное плавание. В интервью «KR» Константин рассказал о своей жизни до, во время и после театра.

Константин, как вы пришли к выбору профессии театрального актера? Что послужило решающим фактором?

У меня с детства была тяга к исполнительскому искусству. Мама мне предложила заняться танцами, и я согласился. А закончилось это тем, что я изнутри почувствовал поток нереализованной творческой энергии. И я начал, словно в темноте, интуитивно двигаться, искать какой-то выход. Решающим фактором для меня стала книга Пауло Коэльо, которую я прочитал, когда жил в Саратове. Там была мысль, что надо мысленно вернуться в возраст шести-семи лет, когда сознание еще не замутнено какими-то социальными клише, и понять, что тобой двигало. И я вспомнил, что запоями брал кассеты с фильмами из видеопроката, запоями смотрел, но смотрел не оттого, что мне было делать нечего, а оттого, что какая-то была у меня к этому тяга.

Мне не нужны были какие-то результаты – мне очень хотелось просто быть в кадре. То есть моя страсть к актерской профессии началась с кино, а не с театра. Меня привлекала не популярность, а сам процесс: как камера идет, как я поворачиваюсь, как я нахожусь в какой-то драме, как играю ее. Мне очень это нравилось, и я начал строить планы, как это реализовать, и нашел театральный институт, который оказался культовым, ведь его выпускниками были и Янковский, и Табаков, и Евгений Миронов, и многие другие. Я окончил театральный институт, и дальше уже пошел по этой профессии. То есть это фатальная вещь: я всегда шел навстречу моей профессии, а она шла навстречу мне. Я даже родился и вырос в доме на улице, которая называется Театральный проезд.

Были ли в вашем окружении люди, чье влияние предопределило ваш путь в театр? Какие источники повлияли на формирование вашего профессионального мастерства?

Рядом со мной постоянно были люди, которые мне помогали, которые верили в меня. В Саратове был человек, который говорил, что у меня есть искра Божья. Были люди, которые помогали мне создавать программу для поступления, о которой я вообще ни сном ни духом никогда ничего не знал. С другой стороны, было прекрасно, что я вообще не был никак клиширован и штампирован, и что я таким своим девственным внутренним глазом читал эти басни и прозу, и все остальное. И вот мой мастер Римма Ивановна Белякова что-то разглядела во мне и взяла меня на обучение к себе в группу. А источниками были фильмы, причем именно зарубежные. Я терпеть не мог тогда советское кино. Сейчас я его обожаю, там очень много неподдельных, эксклюзивных каких-то форматов, которые были только в нашем кинематографе, но тогда я его не любил.

Расскажите о вашем дебютном выступлении.

Я не придавал этому значения, но потом вспомнил, что в школе, оказывается, были какие-то спектакли, в которых я участвовал, причем успешно. В английской школе мы ставили «Сказку о царе Салтане», я там играл Гвидона, который то в комарика превращался, то еще в кого. Мы сделали спектакль на современный лад с приплетением английских слов.

Какие плюсы и минусы вы выделяете в работе театрального актера?

Театр – искусство коллективное, которое учит тебя быть винтиком в общей системе. Это, конечно, хорошее воспитание, но однажды, наверное, это стоит оставить и выбрать свой индивидуальный путь, иначе так и останешься винтиком. Наше служение, наш душевный актерский вклад должны иметь свои дивиденды. Если это долго продолжается, но тебе ничего не приносит – я сейчас не о деньгах (хотя и о них тоже), а об энергии какой-то, – то происходят уже процессы, приводящие к вывиху, к загниванию и брожению. В театре существует большой риск не проявить свою индивидуальность.

А плюсы какие? Я вырос в 90-е в маленьком уральском городке. Конечно, это сказывалось на моем говоре, на косноязычии. Когда я учился в театральном институте в Саратове, я часто разговаривал с бабушкой по телефону, и она мне постоянно делала комплименты, как классно я строю свою речь. Безусловно, это большая школа, когда актер, учась в любом культурном учреждении, так или иначе соприкасается и с русской, и с мировой литературой. Все это проникает в тебя, в тебе взращиваются зерна определенного благородства, культуры, ты образовываешься. И, конечно, большой плюс в том, что актерская профессия заставляет тебя как через увеличительное стекло посмотреть на свои психологические проблемы. Соответственно, меняются твои отношения с жизнью, становятся свободнее. Как на сцене ты освобождаешься и раскрепощаешься, так и в жизни, в самых разных ее аспектах.

Считаете ли вы актерство призванием на всю жизнь или рассматриваете альтернативные карьерные траектории?

Безусловно, на всю жизнь. Несколько раз я уставал и вообще оставлял профессию, уезжал в Москву, устраивался на работу, вообще не связанную с театром. Но я всегда возвращался в профессию, или она меня возвращала – неизвестно. Сейчас я рад, что в итоге все равно занимаюсь свои делом, хотя и немного в другом направлении, продолжаю развиваться, причем намного сильнее, чем в театре, потому что сейчас у меня больше возможностей. И я уже с уверенностью могу назвать себя профессионалом.

Имеются ли у вас увлечения вне профессиональной сферы? Если да, то как они дополняют вашу жизнь?

Конечно, но они тоже на платформе творчества. Я увлекаюсь кухней, поварским искусством. Это одна из моих больших страстей. Именно готовка помогает мне всегда и везде.

Можете ли поделиться забавным или неординарным случаем из театральной практики, который до сих пор вызывает у вас эмоциональный отклик?

Таких легенд и баек театральных полно. Мне нравится, когда такие вещи могут взорвать тебя, расколоть, заставить смеяться, вырвать из процесса на сцене какие-то вещи, на которые в жизни ты вообще не обратишь внимания. Это знак, что актер видит и живо воспринимает то, что происходит на сцене, хотя и не было запланировано. Многие относятся к этому с критикой, но я считаю, что это хорошо, правильно. Конечно, я не позволю себе разулыбаться или рассмеяться на зрителя, но внутри начинаю разогреваться, заводиться смехом. Вот недавно было: человек шляпу не так надел. В одной из сцен накал драматический, слезливый, два брата встречаются спустя много лет, они обнимаются, и все должны в этот момент плакать и аплодировать. Один из братьев должен быть красив, а артист надел шляпу, будто он Афоня или Страшило из «Волшебника Изумрудного города». Я на него смотрю: он случайно забыл свою шляпу и надел другую, причем так, как у мужиков, которые за пивком стоят в очереди. И он сам это понимает – через мои глаза видит. Но все равно додержались все, сыграли полностью. И это прекрасно, это здорово, я всегда очень ценю и люблю такие моменты.

С какими профессиональными страхами или рисками вы сталкиваетесь в актерской деятельности?

Страх – это самый главный барьер как в жизни, так и на сцене. Зажим почему-то вдруг вызывает страх перед публикой. Это не страх выглядеть как-то не так или как-то смешно, это глубже – это страх не быть признанным, не понравиться. Жуткое желание понравиться создает этот страх. Надо раскрепоститься и ликвидировать этот страх. На сцену нужно выходить с желанием творить то, что тебе хочется. Александр Борисович Романов, можно сказать, мой учитель, с которым мы много лет провели бок о бок на одной сцене, часто говорил об этом: надо захотеть искренне, по-настоящему выйти сейчас на сцену и просто сыграть. А риск в том, что ты начинаешь присваивать результаты творчества себе. Это неправильно. Ты посредник. То есть все, что ты можешь создать, должно проявляться через тебя. В театре, как и в жизни, если ты слишком много на себя берешь, ты не можешь это унести, поэтому идешь вопреки природе, поэтому и получаются плачевные результаты.

Насколько для вас психологически сложны сцены, требующие экстремального эмоционального погружения, например, изображение смерти?

Для меня не существует сцен, которые сложнее или проще. Не стоит ничего усложнять и придавать чему-то слишком большое значение. Для меня все просто. Какой бы сложной не была сцена, она все равно родится. Есть какие-то рычаги, которыми можно управлять в мануальном режиме, как в серфинге: что-то пошло не туда, и ты подправляешь движение твоей доски. Ты знаешь, что все сцены, все подходы твои одинаковые, они просты. Это как игра ребенка, очень простая и желанная, это осознанная простота.

Существуют ли типы коллег или партнеров, сотрудничество с которыми вы исключили бы принципиально?

Сцена – это такое увеличительное стекло. Здесь сразу видно, чем человек озадачен. Актер может стоять спиной, но ты видишь, о чем он думает, поэтому любые эгоистические вывихи, которые актер пытается компенсировать на сцене, сразу видны. И это сразу отторгается. Вообще любую неестественную вещь зритель моментально чувствует и отторгает. Никому не нужна твоя личная проблема, она никого не интересует, люди в зале тоже со своими проблемами сидят. И вот когда человек занят собой, купается в этом, не видит партнера, с ним не хочется работать. Хотя я и сам это грешу, многие коллеги упрекали меня в том, что у меня внутри есть какая-то картинка, которая меня больше интересует, чем что-то на сцене. И это, конечно, признак определенной несвободы.

Приходилось ли вам испытывать профессиональное выгорание?

Конечно. И не один раз. Выгорание происходит от усталости, от отсутствия коэффициента полезного действия. Усталость должна быть приятная, как и боль на сцене. Это все должно быть легко: внутри ты легкий, свободный. А когда ты надсаживаешься, пропадает легкость, радость, и ты сам весь выжатый, как лимон. Это признак того, что ты что-то неправильно делаешь. Ну и тяжесть на сцене тоже никогда не воспринимается и не принимается зрителем.

Является ли театр основным источником вашего дохода, или вы совмещаете его с иной деятельностью?

Да, сейчас я совмещаю театр с иной деятельностью, и мне это нравится. Я давно к этому шел и сейчас созрел, чтобы встать на путь фриланса и синтезирования. Но процесс один. Сейчас театр как репертуарный театр мне не нужен, для меня это отягощение какое-то. Наелся я театром, и сейчас даже в Москве я бы не пошел ни в какой репертуарный театр, даже если бы он был хороший, потому что я знаю, чем это заканчивается. Опять я буду обслуживать, играть там всех. А я хочу чувствовать себя и как профессионал, и как бизнесмен в одном лице, как человек, который работает на себя, на свою жизнь, на свой кошелек и на акции своей карьеры и своего профессионализма.

Какие мечты и амбиции сопровождали вас в детские годы?

Их не было никогда. Меня часто спрашивают, какая любимая роль или какой материал я хотел бы сыграть. Нет такого. Для меня всегда был важен сам выход на сцену. Любой материал – пьеса или еще что-то – это повод встретиться, выйти на сцену, дальше ты уже должен наполнить живым субстратом все остальное. Есть автор, который придумывает это, сидит тоже где-то, мучается. Наша задача – дополнить это все, оживить, добавить свои какие-то фишки и открытия, инсайды. В детские годы хотелось всегда приносить радость людям, как-то развлечь, насмешить, озадачить, ошеломить. Мои первые детские впечатления были связаны с клоуном. Волей судьбы я сейчас работаю в шоу «По ту сторону цирка», где тоже очень много клоунов. И я помню, как обожал эти все носы. Мне первый мой нос достался квадратный, сделанный из бумаги на резинке, а я очень хотел круглый. И сейчас я, наоборот, это очень ценю. Это было даже до детского сада: я помню очень хорошо наше первое выступление с другом моего детства Сашей Быковым, когда мы надели эти два носа и должны были выйти, как клоуны. Наша зарисовка заключалась в том, что мы должны были выйти, встать и такие типа: «Давай начинай!» – «Нет, ты начинай!» – «Да нет, ты начинай!» – «Ты начинаешь, дурак!» – «Ты что забыл: ты начинаешь!» – «Нет, ты начинаешь!». Я не помню само выступление, вообще не помню, было ли оно. Но мы вышли, потому что открылась дверь, мы вышли с этими носами, маршировали под музыку, встали и уже начали: «Ты начинай!» – «Нет, ты начинай!». Потом подлетела воспитательница и говорит: «Куда вы вышли?» Сейчас не вы!» И увела нас. Это самое первое выступление, которое в моей жизни было. А дома я всегда пел, устраивал концерты, какие-то игры, усаживал всех и говорил: «Я сейчас это покажу, а сейчас вот это, а сейчас смотрите: я пожарник».

Как трансформировались ваши жизненные цели с течением времени?

Наверное, как и у всех. С возрастом ты понимаешь, что главное в жизни – это сам путь, а не его конечная цель. И когда ты делаешь что-то в контексте такого подхода, то все получается. Когда ты в процессе, и тебе приносит радость именно этот процесс, то это и есть счастье. С твоих плеч спадают все глыбы страхов, каких-то нагромождений вроде рюкзака с камнями, который ты тащишь, который мешает тебе. И вот когда ты больше ничего не тащишь и не боишься ничего потерять или не успеть, ты делаешь все качественно и не думаешь о конечном результате. Собственно говоря, к этому простому человеческому счастью я и пришел. До определенного возраста человек изучает жизнь, а потом, уже поняв, как все работает, он только начинает наслаждаться. Как капля, отделившись от океана, до определенного момента летит вверх, а потом начинает падать вниз к своему первозданному источнику. Этот возврат и есть дорога домой, дорога в твою естественную среду обитания, где естественное твое состояние – это и есть счастье.

Как бы вы охарактеризовали текущий этап жизни?

Как самый счастливый из всех, которые были до этого. Самый свободный. И это не только я чувствую, это мне многие вокруг говорят. Я уверен, что через, допустим, десять лет я буду себя так же чувствовать, а то еще и лучше. Я рад, что именно настоящее ставлю теперь на первое место, как мое самое главное достижение.

Интервью: Артемий Павлов