Сигрун, дочь Хрольва

Я — Сигрун, живущая в Брогусе, дочь Хрольва, жена Эгиля. Мой муж — сын ярла, и я верю, что судьбой ему уготовано пойти по стопам отца. А мне — занять место его матери Ринд и на свой пояс повесить тяжелую связку ключей, что носит ныне она. Я знаю, чего хочу от своей жизни — пусть всё в ней идёт своим чередом, без перемен, без волнений, без войн и ненужных жертв. Я уже на своём месте. Я хочу его сохранить. Я боюсь его потерять.

Эгиль — центр и смысл моего небольшого мира, муж, предназначенный мне судьбой. И несмотря на то, что я так и не смогла ощутить в себе подлинной любви к нему, мне порою кажется, что я забочусь о нём больше, чем он сам…

С тех пор как год назад пропала его младшая сестра Ауд, горе Эгиля не ослабевает. У меня не было бы печалей, если бы не оно. Муж одержим в своём желании найти сестрёнку, он не верит в то, что Ауд мертва. Её искали уже во всех окрестных лесах — безуспешно; оттого Эгиль желает пойти дальше — отправиться в сам Хельхейм, чтобы либо встретить её там, либо убедиться самому, что Ауд там нет. Я всегда мечтала уметь подбирать слова, которые уберегали бы мужчин от безумных поступков, но до сих пор в этом не преуспела.

Добрый свёкр мой — ярл Герхард — велел мне идти с Эгилем, куда бы ни привела того дорога. Мир мёртвых? Пусть так. Отказаться нельзя — надобно, чтобы Ринд считала меня примерной невесткой. А вот убежать на половине пути я, пожалуй, ещё успею. А может быть, к тому моменту сумею побороть и его упрямую решимость рисковать нашим будущим ради давно умершей.

Надежды оказались пустыми. Даже слова норны Урд о том, что она не видит среди прошлого, куда уводит нить жизни Ауд, не заставили его повернуть назад. Мужи из рода Герхарда так прямолинейны и целеустремлённы!

Вместе с Эгилем, Рунольвом и Блинди мы входим под сень тёмного леса, населённого, как уж все точно знают, волками, рысями и медведями, а то и кем-нибудь ещё — похуже… Проводить нас вызывается случайно встреченный нами у капища Хротгар. То, как уверенно ведёт он нас к царству мёртвых, вызывает во мне больше тревоги, нежели радости. Мрак вокруг становится всё более непроглядным, тропа на земле читается всё хуже, и вот мы заходим в лес так глубоко, что ветви узлами сплетаются над головой, не пуская солнечный свет достигнуть земли.

Мне становится страшно, а к Эгилю, как может показаться, возвращается здравый смысл, и он решает, что дальше нам идти не стоит. Он вспоминает, что у него есть жена, сестра, мать... а вот детей он оставить ещё не успел, а стало быть, идти неведомо куда с целью отыскать неизвестно что — не очень-то хорошая идея. Это позже я узнала, что опасался он Хротгара, а не места в котором мы оказались, а тогда мы повернули назад. И, так как Хротгар более нас не провожал — заблудились.

Где-то за спиной раздался вой. Мы ускорили шаг. Поплутав в чаще, мы наконец-то нашли тропу. Помимо нас на неё странной неестественной походкой вышла замотанная в чёрное фигура, которую я не смогла рассмотреть, поскольку ноги будто сами понесли меня прочь. Впереди уже показалось капище, когда нам наперерез из леса выскочил здоровый волк. Его я разглядела едва ли не хуже, ибо в этот момент я бежала так, как никогда ещё в жизни. Хорошо, что в ту пору я не носила под сердцем ребёнка — я бы его потеряла.

Мне трудно заставить мужа понять меня. Желая отыскать сестру, он готов забыть обо всех, кто любит его и пока что жив. Из-за покойницы между нами появляется прохлада, которой я никогда не хотела. Эгиль обещает мне, что больше не отправится в Хельхейм, но я смотрю в его глаза и не верю. Он не смирился с потерей. Чтобы уберечь его, я должна быть рядом. Мне на удивление легко удаётся внушить его семье мысль о том, что Эгиль должен всегда говорить мне, куда направляется.

Семье, но не ему самому. Стоит мне уйти на вечернюю рыбалку, как он пропадает из Брогуса, и в мыслях своих я уже с десяток раз успеваю сделаться вдовой. А ещё я понимаю, что сестру свою он любит больше, чем меня, и от всего этого мне становится очень-очень грустно. Когда Эгиль возвращается, живой и вдохновлённый новой надеждой, я не хочу с ним разговаривать. И надо же было Синдри объявиться именно в этот день…

Когда-то я молила Фрейю о любви. Ответила ли мне богиня, или же то была насмешка злой судьбы — но я полюбила Синдри. Поверив, что он вернётся и возьмёт меня в жёны, я отдала ему своё тело и своё сердце. Я была очень юна тогда. Признаться себе в том, что все его слова были обманом, оказалось очень больно.

Это был не подарок судьбы, это был её урок. О том ли, что не стоит мне быть такой наивной? Не знаю. Но знаю другое. Сколь сильно моя гордость ни была обижена, я слишком часто вспоминала о нём ночами.

Впервые увидев Синдри в Брогусе, я испугалась. То ли того, что откроется моя маленькая тайна, то ли того, что мне теперь не знать покоя. Я не заговорила с ним, когда он окликнул, а вечером, словно в насмешку, он сел рядом со мной у костра, вокруг которого собралась добрая половина селения. Мужчины обсуждали что-то про Хель и её последователей, про пропавших людей, пересказывали друг другу события этого дня.

Я плохо слушала. Я следила краем глаза за лицом Синдри — он мало говорил, но почти всё время слегка улыбался, даже тогда, когда улыбаться, казалось бы, было нечему. Так улыбаются либо сумасшедшие, либо те, кто знают о предмете разговора поболее, чем окружающие. Он скальд. Скальд — это совсем не так хорошо как сын ярла, мне не о чем жалеть. И всё-таки я чувствовала рядом его тепло, и голос здравого смысла в моей голове звучал всё тише. Если бы не было вокруг всех этих людей…

В этот вечер на хольмганге погиб Хротгар. Мне ужасно жаль его, но о своих сожалениях я привыкла молчать. Не скажу же я Герхарду, что не верю, будто Хротгар чудовище; что, по моему мнению, он сильный воин, заслуживающий уважения, а не удара в спину. Если бы мне понадобился проводник или спутник для какого-нибудь сумасшедшего похода — я обратилась бы к нему. То, что случилось, практически не повлияло на мою жизнь, но многое может обо мне сказать. В доме своего мужа я привыкла молчать о том, что думаю на самом деле.

Вместе с первыми лучами солнца по селению разнеслась весть о том, что Хротгар вернулся из мира мёртвых. «Мы убьём его ещё раз» — спокойно сказал Герхард, пока закипала вода. «Как только ты действительно соберёшься это сделать, я, по крайней мере, успею его предупредить», — подумала я и изобразила на лице нечто, долженствующее означать: «это тревожная новость, так не должно происходить».

Моё лицо тоже редко говорит о моих мыслях. Я постоянно притворяюсь. Я знаю, что если открою кому-нибудь полностью свою душу — люди перестанут меня любить. А я хочу, чтобы меня любили. Иначе я окажусь беззащитна.

Пока мой муж спит, есть время вместе с сестрой и братом сходить на рыбалку. Братец так рассказывает о своих похождениях — заслушаешься, то страшно становится, то смешно. Лихой рыжий ветер, вот он кто, уболтает хоть бога, хоть чудовище. Надо бы Эгилю с ним подружиться, тогда, глядишь, и не пропадёт. Но у Эгиля есть какие-то свои «друзья». Друзья, о которых он не хочет мне говорить, чем немало меня обижает. А я боюсь, что кто-то играется им и использует в своих целях горе моего мужа…

А на капище меж тем установлен камень Хель, и Брогус гудит — одни жаждут его опрокинуть, другие, напротив, говорят, что тронув камень, мы накличем на себя беду. Ярл Герхард в своём решении разрушить камень непреклонен. Он назначает время и многих людей зовёт идти вместе с ним. В этом решении я его от души поддерживаю. Сестра же моя ярла недолюбливает. В доме моего отца это решение не одобряют. А я молчу, конечно же. В доме отца моего я тоже не стала бы говорить обо всём, что думаю. Коли всерьёз вознамерятся помешать Герхарду, по крайней мере, я успею его предупредить…

Обо всём этом я на время забываю, потому что вновь встречаю Синдри. Унимаю дрожь, глубоко вдыхаю и, улучив момент, когда муж мой уходит в дом, прошу скальда объясниться. Я очень стараюсь держаться прямо и гордо, как это всегда получается у Ринд, но в глаза ему смотреть не могу. Мне обидно, конечно же, мне хочется, чтобы он просил прощения за свой обман, хотя, стоит признаться, ещё больше мне хотелось бы услышать, что я не была обманута. Может он хотя бы вспоминал обо мне иногда? Может скучал? Мы уходим за околицу, прямо как когда-то, и Синдри раскладывает на земле свой плащ. Он внезапно говорит о том, что хотел бы отблагодарить меня — это даже почти похоже на извинение. Но почему он спрашивает меня о моей судьбе? Почему говорит о том, что мог бы дать мне… силу?

Скальд Синдри, слепая любовь, посланная мне Фрейей, оказывается лишь одной из масок, надеваемых Локи. Я наконец-то решаюсь посмотреть ему в глаза и понимаю, что пропала. Сын ярла — это хорошо, но с Локи ему не сравниться. Я с трепетом принимаю его благословение, и наша прошлая встреча стремительно начинает обретать в моих глазах совершенно иной смысл. Пожалуй, вся моя жизнь, и моё представление о собственной судьбе меняются в эту минуту. Я и прежде не сожалела о сделанном, теперь же… Когда Локи целует меня на прощание, я понимаю что моё сердце уже не будет принадлежать мужу.

Теперь я ещё больше отдалена от своей новой семьи. Теперь я смотрю на Эгиля, благословенного Тюром, способного заставлять людей говорить ему правду, и боюсь, что однажды, совсем утратив доверие, он захочет спросить о чём-нибудь и меня.

Я ухожу проведать свою родительскую семью и уговариваю Ингифрид пойти со мной на капище и принести небольшую жертву Локи. Мне волнительно и радостно — с сестрой я могу не врать и почти ни о чём не умалчивать. Почти. Думаю, мне удастся напомнить и матери и брату о боге, оказывающем покровительство нашей семье.

Его покровительство действительно было с нами — нам везло. Брат мой возвращался отовсюду невредимым, Ингифрид наконец-то нашла достойного жениха, а в то время, когда проклятье Хель пало на Брогус, мы всей семьёй находились на капище, и никто из нас в итоге не заболел. Я надеялась, что часть этой удачи посетит и семью моего мужа.

Быть может, так оно и было, ибо ослепший из-за проклятия своей сестры ярл Герхард невредимым вернулся из похода в Железный лес, да и муж мой пока был жив и здоров, чему я была искренне рада. Однако наши отношения не становились лучше. Стоило ему примириться с потерей Ауд, как погиб его лучший друг Рунольв. Эгиль сухо попрощался со мной и пошёл вслед за Хильдиром в Свардлинг — мстить.

Я опять не находила нужных слов, чтобы воззвать к его любви к живым. Он готов был бросить и меня, и мать, и сестру, умерев в неравном бою в память о своём друге. Мне очень хотелось накричать на него, развернуться и уйти. Однако кем я стану тогда? Бесполезной вдовой. И я пошла за Эгилем в мрачной решимости не дать ему умереть и загубить тем самым моё будущее. Не такая уж я и хрупкая — если хорошенько схвачу своего мужа, то тотчас же он не вырвется. А ещё я могу молить ярла Лейва не убивать этого дурака, если он всё-таки кинется на кого-нибудь с топором. Или… вот, у Хульды (кстати, зачем она туда идёт?) есть меч, им можно аккуратно дать Эгилю по темечку, благо я всегда иду на шаг позади него. Тогда мне, правда, понадобится верёвка… А верёвка есть у самого Эгиля, длинная и крепкая.

Я шла за ним и думала о том, что в случае необходимости готова оглушить своего мужа, связать его и держать в таком состоянии до тех пор, пока он не поймёт, как он дорог и важен для меня. Может быть, для этого пришлось бы воспользоваться и даром, данным мне Локи, пусть. Я, вообще-то, рассчитывала, что однажды между мной и Эгилем возникнут взаимная любовь и понимание. Однако мужчинам удалось обойтись словами и это хорошо. Как я выгляжу со стороны? Как верная жена, всюду следующая за своим мужем.

Вечером этого дня у нас просила убежища Селье, супруга ярла Лейва. Я ни за что не могла бы подумать заранее, что её приход будет что-то значить для меня, однако слушая слова Селье о её любви к мужу, узнавая о её жизни, вынужденной так скоро оборваться, я вдруг осознала, что эта женщина ближе для меня, чем Ринд, ближе, быть может, чем моя собственная мать. Как я хотела бы поговорить с ней наедине! Мне казалось, что ей я смогу открыть свою душу.

Однако в словах Ринд, как и в словах Герхарда находилось для неё только осуждение. В темноте, в отблесках костра, они не видели, что я плачу, они не знали, что в моих глазах любовь Селье была куда важнее, чем её поклонение Хель — любовь к её мужу и к её нерождённому ребёнку, который должен был появиться на свет чудовищем. Я видела в ней идеал сильной женщины, к которому хотела бы стремиться, хотя и решительно никому не смогла бы в этом признаться. Любовь, любовь безоговорочная, безусловная, всепоглощающая...

Мне очень хотелось сесть рядом, обнять её и немного поплакать, однако Эгиль отправил меня греть воду, и я не стала возражать. Но я знала теперь, кому действительно готова посвятить свою жизнь. И знала, от кого хочу зачать своего первенца. Стоит ли мне винить себя за то, какая я есть? Я ни в чём не раскаиваюсь.

Хотя в семье моего мужа раскаиваться и судить себя — в порядке вещей. А выше любви к суду в этой семье ценится лишь любовь к отчаянным подвигам. Солнце и луна застыли вместе в небе над нами, и Герхард, Ринд, Ингольв, Дьярви и Агнар решили, что они непременно должны принести себя в жертву, заменив собой и светила и волков, что гонят их по небу. Ярл собирался уйти в неопределённое небытие, оставив нам с Эгилем всё хозяйство и лишив нас своей поддержки.

Мы не были готовы. Я не была готова. Эгилю наверняка не хватило бы влияния, чтобы стать ярлом, а я хотела быть в будущем женой ярла, и не иначе. Но ужасным было другое — моя семья стояла передо мной, собираясь пойти и умереть. Я пережила бы уход мужчин, но Ринд… С ней я не готова была расстаться. Пусть мне никогда не стать похожей на неё, пусть её идеалы для меня недопустимо сухи, я любила её.

Ей не нужен был подвиг, она просто хотела всюду следовать за своим мужем. Я могла бы обманом заставить её передумать, но как жить потом, зная что я разлучила её с Герхардом? Имею ли я право обречь её на невыносимую душевную боль ради того, чтобы облегчить боль свою?

И я поняла, что не должна препятствовать её воле. Я шла к капищу, чувствуя себя приговорённой, в который раз выбирая недеяние, скованная своими же мыслями. Я шла туда бесконечно несчастной, ожидая, что вот сейчас прямо на моих глазах любимые мною люди умрут, и я не сделаю ничего, чтобы помешать этому. Глотая слёзы, я убивала в себе надежду. Я плохо видела, что происходило вокруг, и помню главным образом одно — Эгиль не стоял подле меня. Почему?

Но боги, хвала им, остановили это безумие, и жизни моей не довелось расколоться на До и После. Мне очень хотелось, упав на колени, бесконечно благодарить Ньёрда за те слова, что остановили мою семью от самоубийства. Я возвращалась в Брогус, чувствуя ужасную слабость и душой, и телом. Вопрос моего мужа о том, «чем я расстроена», показался мне столь диким и неуместным, что я ответила ему что-то резкое. Как можно жить с мужчиной, который настолько глубоко тебя не понимает?

Мне очень нужно было понимание, и я ушла за ним к матери и сестре. А потом взяла себя в руки и пошла мириться с мужем. В конце концов, не его вина, что я не могу встречать горе с той стойкостью, с которой делают это его отец и мать. Он обнял меня тогда и сказал, что принимает меня вместе с моими слабостями, со всеми ими, и мне стало немного жаль, что на самом деле это всё-таки не так. Есть вещи, которые Эгиль никогда во мне не примет, и вряд ли я смогу ощутить подлинное единение с ним.

Напоследок я хочу рассказать о дне, когда я была счастлива. В этот день брат мой узнал, что я благословлена Локи и выразил по этому поводу радость; он смотрел на меня с любовью, а не с подозрением. В этот день я узнала, что всей семьёй мы тайно друг от друга почитали одного бога, и нам больше не нужно это скрывать. В этот день Стейнар попросил меня принести дары и именем Локи обручить его с дочкой цверга. И когда я вышла на капище, впервые не скрывая своего благословения, когда я приносила дары и восхваляла того, кому отдано моё сердце, когда я помогла счастью моего брата, я впервые за долгое время смогла позволить себе быть собой настоящей, и я не чувствовала страха.

Люди отказались от меча, что хотели даровать нам боги, люди просили жителей Асгарда более не вмешиваться в нашу жизнь. Если бы меня спросили, что я думаю, я бы не согласилась с этим, но я привыкла молчать. Те беды, что я видела, рождались из мыслей в головах смертных людей, из наших страстей и необдуманных желаний. Нам нужен кто-то, кто сумеет спасти нас от самих себя.

Я — Сигрун, дочь Хрольва, жена Эгиля. Пусть всё остаётся так, как есть.