Многоголосие. Устная история и простецы России. Часть 2

Виктор Бердинских

Наши архивы загромождены колоссальным объемом бес­цветных, ничего не значащих бумаг, а по-настоящему исто­рические решения часто не документировались.

Мы также отчетливо осознаем—в России 1970—1990-х го­дов произошел не просто естественный уход поколений, родившихся в 1900—1920-е годы. С этими людьми в прош­лое ушла целая тысячелетняя эпоха народной жизни — ком­плекс традиций и повседневный уклад, создававшийся у нас столетиями.

Резкий слом материальной и духовной (прежде всего национальной русской) культуры, проведенный в 1930— 1950-е годы, поставил под сомнение культурные ценности традиционного крестьянского общества. Сформировалось негативное отношение к народной культуре прошлых столе­тий как к чему-то допотопному и давно отжившему. Между тем это была живая структура, державшая национальное самосознание общества на своих плечах.

Поколения, выросшие начиная с 1930-х годов (начало глобальной индустриальной унификации России), уже не восприняли и не передали дальше существенные культур­ные ценности традиционного общества. Произошел разрыв в цепи поколений — в чем-то, может быть, и неизбежный, но проведенный «мужикоборцем» Сталиным чрезвычайно гру­бо, жестоко и варварскими методами.

Урбанизация и индустриализация страны, роль доно­ра по отношению к национальным окраинам, гибель наи­более творчески активной части населения России в годы сталинских репрессий и Великой Отечественной войны — все это привело к полному разорению российской деревни и уничтожению российского крестьянства — самого массо­вого творца-созидателя великой русской культуры. Такие же процессы шли в татарской, марийской, чувашской дерев­не... Ведь узкая рафинированная профессиональная куль­тура высших слоев населения страны в прошлом заранее предполагала, что творцами произведений искусства явля­ется небольшая группа профессионалов, а остальная часть общества—пассивные потребители.

Ничего не изменилось и в современном массовом обществе. Узкая группа производителей—и огромная духов­но оскопленная пассивная масса потребителей. Из культу­ры основной части общества полностью ушел элемент сози­дания, активное начало. Между тем только оно способно создать творческую личность.

А вот в крестьянской культуре восприятие и созидание были неразрывно слиты. Не только слушать — но и петь, не только смотреть — но и играть, плясать, вышивать, пле­сти...

Лишение человека активно-созидательной функции творца в современном индустриальном обществе—наиболее тяжелая гуманитарная потеря человечества в XIX—XX ве­ках.

Представленные здесь рассказы-воспоминания очень типичны. Записи интервью-рассказов крестьян-старожи­лов собирались в 1980—1990-е годы самим автором и проин­структированными им студентами города Кирова (Вятки) по созданным автором программам и опросникам. Всего собра­но более тысячи записей. Опросы проводились в основном в Кировской области, но имеются записи рассказов кре­стьян — жителей других областей России. Многие расска­зы отличаются высоким уровнем доверительности, так как опросы проводились внуками и внучками старожилов.

Что же замечательного есть в этих рассказах? Прослушав более тысячи интервью, хочу отметить следующее. Во-пер­вых, мы сегодня выслушиваем людей, доживших до наших дней. Это — серьезный ограничитель достоверности. Они перенесли неслыханные муки и тяготы, пережили такие бури, которых с избытком хватило бы на несколько веков тихого, бескризисного эволюционного развития. Не может не поражать загадка невероятной устойчивости нравствен­ной основы, крепости духа тех поколений. Очевидно, дело здесь в цельности, нерасчлененности народного самосозна­ния той эпохи.

Второе. Сегодняшние 70—80-летние деревенские старики и старухи унесут с собой живой русский язык—эту живоро­дящую основу великой русской литературы ХГХ века. Сме­няющие их поколения как в городе, так и на селе говорят совершенно по-другому. Ладовость, сказовость, поэтичность строя народной речи в этих рассказах удивительны.

Третье. Для воспоминаний женщин характерен в основ­ном ассоциативный (а не логически-рациональный) стиль мышления. Прибежавшей на поле встречать отца девочке кажется, что звон от его медалей разносится, словно коло­кольный, по всему полю. Поэтому высока, кроме всего про­чего, литературная значимость такого рода записей.

Не столь драматичны, трагичны воспоминания мужчин. У них один образ не цепляет второй; рассказ идет по хро­нологии — снизу вверх. Немало тут сухой перечислительности. В художественном отношении воспоминания-рассказы мужчин гораздо менее значимы, чем женские. Вероятно, это особенность стиля мышления, механизма памяти. Для них характерны преуменьшение значимости событий, ирони­ческий анализ прошедшего, последовательно-логическая манера изложения. Зачастую эти рассказы окрашены юмо­ром.

Оказалось, что образование накладывает свой отпечаток на стиль рассказа, причем часто этот отпечаток не на поль­зу. Порой раскрепощенный, живой и яркий рассказ стару­хи, только две зимы ходившей в школу, резко контрасти­рует с сухим, казенным «мертвым» языком учителя, врача, служащего. Образование серьезно меняет строй речи, строй мышления человека, часто уменьшая художественную зна­чимость его воспоминаний. Более несвободным становит­ся при этом механизм неосознанного отбора значимых для человека эпизодов. У меня есть десятки записей рассказов, по которым словно прошелся асфальтовый каток, настоль­ко они сухи, бесцветны, двухмерны. В основном это люди со средним или высшим образованием. Не получается у них сопереживания, слияния, растворения в той эпохе. Барьер времени, отстраненности для них часто непреодолим. Эмо­циональный накал речи, ее интонационное многообразие, жест в речи для них так же недостижимы, как естественны для многих престарелых крестьянок.

И последнее. Рассказы о прошлом — это великая пано­рама души народной. Великий дар человечности, умение остаться людьми в эпоху страшных испытаний и потрясений, когда, казалось, цена отдельной человеческой жизни упала до минимума, а на карту поставлена судьба целых народов, — это ли не сокровище русской истории?

Избирательность, субъективность человеческой памяти несомненна, но поражает искренность этих рассказов, их исповедальность. Люди, нередко находящиеся на пороге смерти, часто осознающие завершенность своей жизни, не видят смысла в том, чтобы сознательно себя приукрасить, где-то выгородить. В предлагаемых читателю рассказах есть мудрая рассудительность, соразмышление, выстраданность, обращенная не к нам, а вперед, к грядущим поколениям. Но нет обозленности на судьбы других людей, какие-то жизнен­ные обстоятельства, свою судьбу. Люди смотрят на прошед­шие годы не только как на события, которые нельзя перере­шить; чаще они рассматривают их в своей незавершенности. Мать, ждущая и через сорок лет после войны своего сына; жена, разыскивающая сейчас могилу мужа, — это не леген­ды, а повседневная реальность. Люди несут прошлое в себе всю свою жизнь.

Рассказы этих людей — ценнейший этнографический, исторический фольклорный источник. Факты, приведен­ные в них, не мертвы, они включены в систему общечелове­ческих ценностей. Причем нам ведь дороги не только фак­ты. Чрезвычайно важно понимание связей между людьми (это исчезает бесследно) и роли человеческой общности как единого целого, как системы.

Рассказы часто горьки и жестоки. Но это не плачи. Пони­мать их как горестное стенание — нелепость. Всякое пове­ствование держится на высоком чувстве собственного достоинства, осознании личностью своей силы и героизма. Человек раскрывается только тогда, когда осознает, что он достойно прожил жизнь.

Здесь представлены воспоминания-рассказы стариков из самых разных областей России, хотя, конечно, больше все­го вятчан. Это помогает, мне кажется, достижению исто­рического и стилевого единства книги. Неизбежны какие-то повторы, может быть, бросится в глаза монотонность и мас­совость некоторых фактов. Но это тоже знак времени. При кардинальном сокращении текстов из хода времени неиз­бежно вылетел бы человек, остались одни результаты, инте­ресные фактики...

Идеализация, вольная или невольная, времени своего детства и молодости несомненна для большинства рассказ­чиков. Что ж, таковы свойства памяти. Прошлое всегда сто­ит на котурнах. Но будем помнить —русские в XX веке про­шли через такие страдания и унижения, как ни один народ в Европе. Люди, пережившие XX век, увидели голую осно­ву жизни.

За каждым рассказом стоят человеческие судьбы, прожи­тые жизни. Это очень много. Материал вламывается в созна­ние силой своей подлинности. Ведь недаром сказано, что никогда писатель не выдумает ничего более привлекатель­ного и сильного, чем правда. Как из кусочков смальты скла­дывается общий рисунок мозаики, так и здесь из разно­образных и зачастую очень схожих воспоминаний (судьба миллионов была одновременно многолика и типична) скла­дывается цельное представление об истории души человече­ской в России XX века.

Очень важно сохранить память о многообразии духов­ного опыта народа — пневмосфере прошлого (идея П. Фло­ренского), уходящих пластах народного миросозерцания и миропонимания. Как в капле волжской воды содержится основная информация о великой реке, так и в судьбе каж­дого человека преломилась история страны, история наро­да. Факты, находящиеся в этих рассказах, не мертвы, они включены в систему ценностей человека, взаимоотноше­ний людей.

Массовые опросы старожилов (десятков, сотен тысяч человек) необходимы и для создания широкой источниковой базы по истории российского общества. Это ценней­ший источник для историков и этнографов, лингвистов и психологов XXI века. Созданные фонды таких записей должны храниться в областных государственных архивах, музеях устной истории вузов, а собираться совместными усилиями всех заинтересованных организаций: вузов, ака­демических учреждений, краеведческих обществ... Необхо­димо серьезно продумать вопросы финансирования тако­го рода работ.

Самое слабое наше место сегодня —это отсутствие разра­ботанных методик, программ для такого рода опросов.

Имеются существенные отличия внутренней обстанов­ки в нашей стране и за рубежом, поэтому использование зарубежных программ по устной истории зачастую, не дает результата. Чрезвычайное многообразие условий в мас­штабах страны делает невозможным применение каких-то единых рекомендаций при составлении такого рода про­грамм, нужно учитывать не только национальную и рели­гиозную специфику, но и сугубо местные обычаи и тради­ции, порой существующие в очень небольшой группе сел или даже в одной деревне. Поэтому очень важно предвари­тельное изучение истории тех сел, в которых будет вестись опрос. Есть принципиальные отличия в атмосфере опроса по нашей тематике и деятельности, например, фольклорной экспедиции. По-прежнему вопросы, касающиеся политиче­ской истории нашей страны, требуют высокой степени дове­рия между собеседниками.

История молчаливого большинства населения России про­шлых эпох — русского крестьянства — еще не написана. Между тем в прошлое уже ушли последние люди, сохра­нившие в своей памяти духовный облик России — страны крестьянской.

Народные воспоминания о прошлом—это истинная мера времени и мера человека той поры. Противоречивые и сбив­чивые, но честные и безыскусные, они нужны нам сегодня. Без них мы обеднеем, обнищаем духом.

В интервью крестьян много повторов, несообразностей, но потрясает сила духа этих людей, та чистота правды, перед которой бледнеет любой искусный рассказ, самая залихват­ская литературная интрига. Многие рассказы не удалось использовать, они слишком общи, в некоторых нам интере­сен лишь эпизод. Всякий рассказ —это диалог. И хотя фигу­ра опрашивающего в тени, она незримо присутствует в рас­сказе.

Именно историк является не только инициатором, но и автором-конструктором текста. Меня прежде всего при­влекали мелочи жизни, которые «река времени» погреба­ет бесследно. Между тем реальная жизнь состоит как раз из мелочей и деталей быта, неосознаваемых как ценность. Но только такие мелочи дают настоящую атмосферу подлинно­сти: цвет, вкус и запах каждой эпохи. Именно крестьяне — простецы были основой нашей державы в течение тысячи лет. Менялись князья и цари, а они все так же пахали зем­лю и осмысливали мир вокруг. Их менталитет —это основа реальной жизни прошлых эпох.