Марксизм в буржуазной упряжке

Мы не любим участвовать в спорах между основными исторически сложившимися направлениями марксизма, в особенности между сталинизмом и троцкизмом. Однако коль скоро они существуют и довольно устойчиво воспроизводятся, то рано или поздно надо обозначить свою позицию по отношению к ним. Но не просто так для галочки, чтобы отстали, а в связи с задачами современного освободительного движения.

Мы долго не могли найти то главное, что действительно, а не в идеологии разделяет и объединяет между собой сталинизм и троцкизм, маоизм и классическую социал-демократию. Словом, те четыре основных политических движения, использовавших как минимум на уровне декларации марксизм и боровшихся за влияние на угнетённые массы по всему миру. И, наконец, мы можем уверенно сказать: раскол марксизма был следствием его использования как практического инструмента для решения буржуазных задач.

Значит ли это, что нужно было сидеть в сторонке и ничего не делать, оберегая “священную чистоту” пролетарского учения? Нет, ни в коем случае. Вопрос только в том, какие из задач буржуазной модернизации и какие формы их решения отвечали интересам угнетённого класса, а какие нет. И именно это мы будем выяснять в каждом случае. Иными словами, где, решая буржуазные задачи, революционное движение сознательно служило могильщиком капитализма, а где вольно или невольно пыталось продлить его жизнь.

Пара слов о социал-демократии

Начнём мы, как ни странно, с социал-демократии. Однако всё просто: именно это движение первым взяло власть, по крайней мере формально. Ещё с начала XX века социал-демократы формировали правительства в скандинавских странах, входили в кабинеты в Германии, Франции и других развитых странах. И здесь всё донельзя просто: реформизм никогда не ставил себе серьёзной задачи похоронить капитализм в целом.

Но, не стремясь уничтожить капитализм в целом, социал-демократы активно боролись с его конкретной исторической формой, господствовавшей до начала-середины XX века. Борьба эта вносила известный раскол в правящий класс, ослабляя его способность противостоять давлению низов. С другой стороны, социал-демократия вносила разлад и в ряды угнетённого класса, отвлекая известную его часть от самых важных задач классовой борьбы. Уже сама по себе борьба внутри рабочего движения становилась серьёзной помехой. В разных исторических обстоятельствах два указанных фактора действовали с разной силой, что и определяло реальное положение социал-демократии на политическом поле.

Вопреки мнению многих, глупо ставить социал-реформистам в заслугу социальные реформы в странах Западной Европы, благодаря которым там сложилось демонтируемое ныне социальное государство. Как вы увидите дальше, главную благодарность здесь нужно воздать революционным течениям в рабочем (и шире - народном) движении. Ведь действительное кредо реформизма: столько стабильности, сколько возможно; столько реформ, сколько необходимо. Именно это своей практикой доказали европейские социал-демократы за последние семь десятилетий: от расцвета кейнсианской экономики до начала заката неолиберализма.

Странная апология сталинизма

Далее мы переходим к сталинизму. При этом мы заимствуем метод у старика Фейербаха: тот начинал свою критику религии, исходя из идеализированного представления её сторонников. То есть показывал её порочность даже в самом чистом, дистиллированном виде. В конце концов, даже если принять как минимум спорные утверждения, что все репрессии до последнего человека были обоснованы, а буржуазное перерождение СССР ничто иное, как дело каких угодно внешних сил, - всё равно остаются вопросы.

Коль скоро государство никуда не исчезло, то сохраняется и классовое разделение общества, его порождающее. Более того, это государство вольно или невольно, но живёт в буржуазном окружении, активно взаимодействуя с ним, выполняя также и внутренние функции, вполне присущие буржуазному государству. Словом, в той или иной мере, правящая верхушка СССР была буржуазией, хоть и в становлении и не осознавала себя таковой.

Но на все эти вопросы есть ответ, который в известной мере исторически оправдывает сталинизм. Дело в том, что взяв власть в бывшей Российской Империи, большевики были вынуждены решать по большей части задачи буржуазной модернизации. В этом плане злорадство троцкистов или анархистов говорит только об их бессилии. Если бы они взяли власть в свои руки, им бы пришлось заняться тем же самым. Или погибнуть.

Однако сказанное не значит, что мы можем смело простить Сталину сотоварищи все их ошибки и даже преступления. Просто потому, что сталинизм как принцип и реальная политика советской номенклатуры 30х - 50х годов - это лишь пересекающиеся множества. Довольно трудно отделить друг от друга принципиальную политическую линию и дрязги внутри нарождающегося правящего класса. Чтобы разобраться в этом, нужно выделить главный принцип сталинизма в контексте международной классовой борьбы.

И здесь всё довольно просто. Рабочая партия, захватив власть и, расправившись со старым правящим классом, сама должна на время стать буржуазией для того, чтобы максимально форсировав развитие капитализма, приблизить его к последнему рубежу. Главным залогом успешности этой крайне рискованной политики должен быть порождённый революцией раскол внутри мирового правящего класса. Ведь внутриклассовая борьба не только поглощает силы и внимание мировых элит, но и заставляет их идти на уступки низам. Поэтому-то европейскому обывателю стоит благодарить за социальные реформы не столько социал-демократов, сколько российских большевиков и местных коммунистов.

Раскол мировых элит - самое долговечное сугубо политическое достижение Октября. В целом он продержался до середины-конца 70 годов прошлого века, следы же его остаются и поныне, хотя и используются в совершенно чуждых массам интересах. Несмотря на крайнюю слабость и политическую несамостоятельность рабочего движения в стране победившей революции, процесс консолидации правящего класса в СССР шёл крайне медленно и тяжело. Хорошо же наши предки врезали мировому капиталу, если на шестой части суши правящий класс был настолько слаб, что не мог назвать себя таковым!

Однако, как ни сильно было потрясение, которое испытал после Октября и связанных с ним событий по всему свету мировой капитал, раскол этот нужно было поддерживать и воспроизводить. Тем более, что элиты остального капиталистического мира смотрели на своих советских коллег как на настоящих врагов. И по крайней мере до конца Второй Мировой Войны это оставалось так.

Чтобы удержаться у власти одной поддержки низов было недостаточно. Тем более, что в условиях кризиса начала-середины 30х немалую часть населения можно было кормить только обещаниями, хоть и далеко не беспочвенными. Советский Союз, едва выбравшийся из голода и разрухи, оставленной им в наследство двумя войнами, столкнулся с новой напастью - Великой Депрессией. Для проведения индустриализации были необходимы деньги для покупки техники и оплаты труда специалистов, а основным источником валюты было зерно.

В результате коллективизация вместо того, чтобы сразу поднимать уровень жизни сельского населения (как это произошло в послевоенной Венгрии), кормила международный рынок, где СССР по не всегда самым выгодным для себя ценам покупал станки, оборудование и технологии. С точки зрения угнетённого класса оправдывает этот “голодный экспорт” только одно: вооружённый новыми технологиями, Советский Союз сумел отстоять завоевания Революции в войне с германским нацизмом и его союзниками, а затем и расширить их как внутри страны, так и за её пределами.

Однако у всего этого был один нехороший побочный эффект. Вместе с самим государством рабочих и крестьян креп и правящий класс, отстоявший в жёсткой борьбе монополию на власть и, более того, политически обезоруживший пролетариат. И всё это оправдывалось совершенно банальным образом: зачем рабочим своя организация, если сила, находящаяся у власти, таковой, якобы и является? Что ж, в современных, причём не только российских реалиях так ведёт себя любой “жёлтый” профсоюз. Зачем вам, дураки, ещё один профсоюз, у вас же уже есть один? И плевать, что он давно уже пляшет под дудку работодателя.

Однако всё более “желтевшая” КПСС, чтобы сохранить доверие масс, была вынуждена идти на сложное социальное и политическое маневрирование как внутри, так и снаружи страны. И, надо сказать, у наших “маразматических” партократов это получалось лучше, чем у “молодой и злой” элиты, пришедшей им на смену. Во всяком случае первым удавалось не допустить консолидации угнетённого класса как самостоятельной политической силы до самого своего падения. Можно сказать, что сталинизм, вполне соответствуя логике своей исходной идеи, умудрился перебуржуазить буржуазию. Тенденции интернационализации, деиндивидуализации и бюрократизации капитала, которые определяют облик современного капитализма, выглядят продолжением практики советского государственного капитализма. Всё это как будто бы доказывает правоту троцкистов. Почему лишь как будто, мы покажем ниже.

Троцкизм, или мировой бунт на коленях

Критиковать политическую практику троцкизма одновременно просто и сложно. Просто - потому, что любой дурак умеет пользоваться аргументом “сперва добейся”. А в этом контексте у троцкизма заслуги крайне невелики. Но именно потому, что нигде троцкисты не становились надолго у власти даже в коалиции с другими политическими силами серьёзная критика троцкизма весьма сложна. Приходится иметь дело не столько с позитивной политикой, сколько с критикой чужой политической практики. Приходится принимать на веру те мифы, которые троцкизм сам о себе создал.

Впрочем, и это можно обратить на пользу, если ещё раз обратиться к методу, применённому Фейербахом в “Сущности христианства”. Допустим, мы поверили, что троцкисты - это не мелкие склочники-грантоеды, проедающие денежки либеральных капиталистов и развлекающиеся внутренними расколами. Допустим, эти ребята действительно продолжают мечтать о перманентной мировой революции. Но давайте прикинем, что означает этот лозунг в конкретных условиях конца Гражданской Войны? Ведь марксизм это же “конкретный анализ конкретной ситуации”, не так ли?

Итак, чем чревато “построение социализма в одной, отдельно взятой стране” мы уже расписали выше. Но что же нам предлагают в качестве альтернативы? Допустим, мы не распускаем красноармейцев по домам, чтобы те пахали заброшенную землю и становились за оставшиеся станки. Допустим, вместо переговоров с паном Пилсудским, мы продолжаем войну, свергаем буржуазный режим в Польше и идём дальше на запад. В конце концов, Европу всё ещё лихорадит от забастовок и восстаний, а обескровленные мировой войной армии не горят желанием защищать буржуазные режимы.

Но даже при самом оптимистическом раскладе тогдашний лидер буржуазного мира Великобритания остаётся вне досягаемости, равно как и её будущий сменщик США. Кроме того, чем больше партия отдаляет решение насущных хозяйственных задач, тем выше социальное напряжение, особенно на селе и национальных окраинах. Вполне возможно, РККА одержала бы дюжину пирровых побед для того, чтобы вернуться в страну, где правительство большевиков уже поставлено на колени голодом и кулацкими восстаниями. И нашим бравым мировым революционерам только и остаётся, что подписать почётную капитуляцию и сдать страну обратно мировому капиталу в том или ином виде.

Например, предоставив английским и американским капиталистам концессии на её природные богатства и признав царские долги. Ведь для того, чтобы отказаться от признания последних, большевикам нужно было не только одолеть белогвардейщину и интервенцию, но и справиться с кулацкой стихией. Словом, надёжно взять власть в свои руки. Едва ли можно ставить серьёзные условия мировому капиталу, имея за спиной обескровленную походом на запад армию и полномасштабную партизанскую войну в тылу.

В этом плане Троцкий сотоварищи очень похож на левое крыло французских жирондистов. А если конкретно, то на Жан-Пьера Бриссо, заявившего “мы должны порвать отношения со всеми европейскими кабинетами”. Пожинать плоды воинственности Жиронды пришлось якобинцам, которые ранее выступали против резких политических шагов, будь то казни короля или разрыва с остальным миром. Они понимали, что всё это может повлечь интервенцию, которая может задушить революцию. И то, что последнего не произошло, - это заслуга якобинского Комитета общественного спасения, куда Робеспьер привлёк и способных “беспартийных” в лице военных инженеров Лазара Карно и Приёра.

Ещё один более близкий пример подобного политического авантюризма - попытка срыва левыми эсерами и “левыми коммунистами” Брестского мира. И всё это вполне простые для понимания вещи, которые можно найти и в официозной сталинистской истории партии. Другое дело, что и у сталинистов, и у троцкистов одна болезнь на двоих - “синдром бревна в глазу”. Поэтому, адекватно критикуя друг друга, они оказываются совершенно слепы по отношению к себе самим.

Но на что же рассчитывали троцкисты, многие из которых ясно понимали как минимум крайнюю рискованность немедленного экспорта революции? Возможно они хотели взять мировой капитал на испуг, выбив, несмотря на общее поражение движения, немалые уступки рабочему классу. Ведь действительно после многих неудачных восстаний правящие верхи бросали побеждённым жирную подачку. Однако тут надо понимать, что в такой ситуации единство мирового правящего класса осталось бы ненарушенным, то есть в дальнейшем эту подачку легко бы отобрали назад. Подобные прецеденты в истории опять же встречаются сплошь и рядом. Таким образом без уверенного захвата власти в одной стране попытка раздуть мировой пожар есть не более, чем глупая авантюра. Эдакий бунт на коленях в мировом масштабе.

Но что же может предложить троцкизм кроме мировой революции, ставка на которую в тех условиях оказалась бита настолько очевидно, что современные эпигоны троцкизма о ней всерьёз и не заикаются? В остальном же троцкизм оказался заточен не столько под борьбу с капитализмом, сколько под внутреннюю грызню в рабочем движении. Здесь и энтризм, и постоянная апелляция к принципам внутрипартийной демократии, часто в ущерб делу. Словом, внутри рабочего движения троцкизм чаще показывал себя как подрывная сила, хотя крайне наивно считать троцкистов сознательными агентами капитала.

Однако в истории нередки случаи, когда “полезный идиот”, невольный помощник рано или поздно превращается в сознательного перебежчика. Именно так случилось с американскими троцкистами, из недр которых и выросло, ни много ни мало, движение неоконсерватизма. Ненависть к “сталинистским узурпаторам” оказалась сильнее здрорового классового инстинкта, и вчерашний троцкист Ирвинг Кристол стал очередным знаменосцем крестового похода против большевизма.

Крестьянская революция в марксистской шкуре

Последним на очереди будет маоизм. Один из спорных вопросов здесь: является ли в целом маоистской политика современной Коммунистической Партии Китая. Или реформы Дэн Сяопина можно считать такой же контрреволюцией, как и Перестройку в СССР. И мы, как ни странно, ответим, что маоизм никуда не делся, просто вступил в новую стадию развития.

Ведь в отличие от бывшей Российской Империи, перед Китаем стояли исключительно буржуазные национально-освободительные задачи и никакие больше. Просто потому что цинский Китай стоял по своему общественному развитию существенно ниже царской России. В принципе то, что для своей национально-освободительной революции Китай выбрал “коммунистическую” идейную оболочку - дело исключительно конкретной обстановки. Лево-националистические силы в лице Гоминьдана оказались дискредитированы как неэффективные защитники национальных интересов, способные ради сохранения своей власти и на сговор с интервентами. Ещё более правые силы и вовсе не поднимались до осознания и защиты национальных интересов в том или ином виде.

Не меньшую роль сыграло и соседство с СССР, который деятельно поддерживал национально-освободительные движения по всем миру. Китай был по сути одним из пионеров в деле чисто внешнего импорта коммунистической идеологии для сугубо буржуазных нужд. Та же Северная Корея лишь заимствовала эту же модель, ещё больше выхолостив из ней собственно марксисиское содержание. Конечно, в Китае эпохи милитаристов уже успело сформироваться кое-какое рабочее движение, но основной низовой силой было именно крестьянство. Так что адекватно оценивать деятельность Мао Цзедуна сотоварищи может лишь тот, кто увидит в нём вождя последней и самой успешной крестьянской войны в истории Китая, - прямого наследника тайпинов. И поэтому очень не мешает взглянуть на устройство государства Тайпинов и провести аналогии с современным “коммунистическим” Китаем.

Не менее полезно сравнить Мао Цзедуна с Кромвелем, в котором заслуги буржуазного революционера тесно слились с дурной славой карателя и завоевателя. И правда, победившая буржуазная революция часто требует для своего успешного закрепления внешней экспансии. Но на этом пути интересы маоистского Китая и его северного “старшего брата” неизбежно столкнулись. Настоящая причина размежевания Пекина и Москвы вовсе не в ренегатстве Хрущёва, тем более, что своего Хрущёва Китай в будущем ещё получит.

Гораздо важнее другое: родившаяся в горниле революции и гражданской войны национальная буржуазия с партбилетами КПК нуждалась в “жизненном пространстве”. Беспокойное и непредсказуемое поведение южного соседа к тому же мешало советской номенклатуре нащупывать пути сближения с Западом на почве “мирного сосуществования” и одновременно раскалывало блок социалистических государств. Таким образом, у правящей элиты СССР ещё больше сужалось пространство для маневра, что делало её всё более сговорчивой. И если бы китайских “товарищей” действительно интересовало дело коммунизма, они бы сумели договориться с северным соседом, хотя бы для того, чтобы не упрощать жизнь клятым капиталистам.

Впрочем, дело тут вовсе не в чьей-то злой воле, а в объективных интересах правящих классов.Таким образом, советская критика маоизма тех лет хоть и примитивна, но несёт в себе рациональное зерно. То же однако можно сказать и о выпадах китайских идеологов против политики Хрущёва сотоварищи. И снова мы видим всё тот же “синдром бревна в глазу”.

Разделение практики и разделение критики

Думаем, внимательный читатель не может отделаться от мысли: да эти ребята пытаются напялить на себя белый плащ. Что ж, так действительно может показаться, и именно поэтому мы долго не рисковали приближаться к этой теме. По крайней мере до тех пор, пока у нас не появилось более или менее целостное представление, наличие которого, надеемся, искупает наш остро критический тон.

Главное, что мы показали: применение марксизма как инструмента уничтожения капитализма для вольного или невольного продления его жизни превращает его в буржуазную идеологию, из которой рано или поздно выхолащивается всё его революционное содержание. Однако надо прочно держаться за диалектический метод и понимать: смерть это не одномоментная кара, падающая с небес, а стадия процесса жизни. Именно об этом говорил один из основателей танатологии, выдающийся судебный медик Георгий Владимирович Шор: “Разрешить этот вопрос гораздо легче, если задуматься не над расшифровыванием «причин» смерти, а над выяснением тех условий, которые сделали невозможным продолжение жизни”.

В нашем вопросе такой подход требует понять, до каких пределов решение пролетарским движением буржуазных задач служит его коренным классовым интересам, а где начинается разложение и смерть этого движения. Это тем более важно, ведь несмотря на то, что капитализм подошёл к исчерпанию стратегических резервов развития, осталось ещё немало тактических и даже оперативных вопросов, где решены ещё не все буржуазные задачи. И это касается не только Африки и самых отсталых стран Азии и Южной Америки. Ведь неолиберализм, пытаясь повернуть историю вспять, систематически уничтожает и вполне буржуазные институты социального государства. И гораздо больших успехов он достигает не столько сознательным социальным манипулированием, сколько благодаря жадности и безответственности капиталистов и их слуг.

Поэтому, конечно, же нам снова придётся воспользоваться марксизмом для буржуазных задач. Нам, например, придётся продолжать борьбу за сохранение тех элементов социального государства, что ещё остались для того, чтобы строить новое не на пустом месте. Но мы не должны позволить последним воспользоваться нами. Собственно весь освободительный пафос марксизма в том и заключается, что человек должен перестать быть рабом чуждых ему природных и социальных сил, подчинив их своей воле. И то, что наши предшественники, подгоняя капитализм к его последней черте, сами оказались в положении лошадей - это не столько их вина, сколько беда. В любом случае нет ничего более глупого, чем погонять дохлую лошадь.

Тем более, что в табуне марксизма есть ещё немало свежих скакунов. И главный из них - необходимость постоянной борьбы за превращение угнетённого класса в самостоятельную политическую силу. Некоторые пытаются ставить его под сомнение — дескать мы уже в находимся на той стадии, когда классовый эгоизм пролетариата пора бы изжить. Но если трезво посмотреть хотя бы на распределение власти и богатства в современном мире, становится ясно, что, как минимум, преждевременное заявление. Так что борьба пролетариата за свою политическую самостоятельность в нашем положении может потерять актуальность только в одном случае — когда завершится успехом.

В своём современном виде ни сталинизм, ни троцкизм, ни маоизм, ни тем паче социал-демократия не защищают это обязательное требование. Первый и третий подчиняют пролетариат партии-авангарду, которая де-факто превращается в новую буржуазию, второй и четвёртый - теоретически абстрактной, а на деле сугубо буржуазной демократии, то есть в, конечном счёте, тем же капиталистам. При этом, в конкретной обстановке современности нет даже никакого качественного различия, так как номенклатура уже давно стала буржуазией, сбросив с себя всякие маски. Выбирать не из чего. И уже поэтому настоящему борцу за народное дело глупо связывать себя с каким-либо из этих течений, апеллируя к их прошлым заслугам: как мнимым, так и действительным. Не стоит забывать: заслуги перед партией истекают в полночь.