Внешняя стража Уолл-стрит
Речь достопочтенного Хьюи П. Лонга, сенатора от штата Луизиана, в Сенате Соединённых Штатов
Пятница, 29 апреля 1932 года · Семьдесят второй конгресс, первая сессия
Ограничение состояний
Г-н ЛОНГ. Прошу единогласного согласия на немедленное рассмотрение Резолюции Сената № 204.
ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ. Пусть резолюция будет оглашена для сведения Сената.
Главный секретарь огласил резолюцию (Рез. Сен. № 204), внесённую г-ном ЛОНГОМ 21-го числа текущего месяца, следующего содержания:
Постановлено, что таково мнение Сената Соединённых Штатов и что он соответственно поручает Финансовому комитету Сената реформировать рассматриваемый ныне закон о доходах (H. R. 10236) таким образом, чтобы ни одно лицо не имело годового дохода свыше $1 000 000, и чтобы ни одно лицо в течение своей жизни не могло получить путём дарения, наследования или иных завещательных отказов более $5 000 000.
ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ. Имеются ли возражения против немедленного рассмотрения резолюции?
Г-н РОБИНСОН от Арканзаса. Господин президент, позвольте спросить сенатора от Луизианы: каким образом предлагается воспрепятствовать тому, чтобы лица имели доходы свыше $1 000 000, и каким образом предлагается ограничить наследство суммой в $5 000 000?
Г-н ЛОНГ. Резолюция предполагает, что ни один человек не вправе зарабатывать более $1 000 000 годового дохода, помимо налогов, и что ни один человек не может унаследовать имущество или получить дары в течение своей жизни, помимо налогов, на сумму свыше $5 000 000. Предлагается установить предел непомерно раздутым состояниям в Соединённых Штатах.
Г-н РОБИНСОН от Арканзаса. То есть идея в том, чтобы в виде налогов изымать все доходы свыше $1 000 000, а в виде налога на наследство — все суммы, завещанные сверх $5 000 000?
Г-н ЛОНГ. Все суммы свыше $5 000 000; совершенно верно.
Г-н РОБИНСОН от Арканзаса. Я не стану возражать против рассмотрения резолюции, но не окажу ей своей поддержки.
ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ. Имеются ли возражения?
Г-н РИД. Господин президент, оставляя за собой право на возражение, замечу: если Финансовый комитет продолжит в том же духе, ни у кого не останется возможности иметь доход, хоть отдалённо похожий на миллион долларов, и вовсе не останется ничего, что можно было бы унаследовать в размере хотя бы $5 000 000. Так что, полагаю, опасения сенатора почти беспочвенны.
Г-н ЛОНГ. Значит, сенатор проголосует за мою резолюцию?
Г-н РИД. Нет; я считаю, что резолюцию следует сперва направить в Комитет по финансам, и если будет дано согласие на её немедленное рассмотрение, я внесу предложение передать её в Финансовый комитет.
Г-н БОРА. Господин президент, это первое, что я слышу об этой резолюции. Не согласится ли сенатор отложить её на день, чтобы у нас было время изучить её последствия?
Г-н ЛОНГ. Единственная моя цель — дать Финансовому комитету указания прежде, чем он представит доклад по рассматриваемому налоговому законопроекту.
Г-н БОРА. Я не буду просить отложить резолюцию, если сенатор желает настаивать на ней, поскольку это всего лишь указание Финансовому комитету.
ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ. Имеются ли возражения против рассмотрения резолюции сейчас?
Г-н ШОРТРИДЖ. Господин президент, я никогда не видел этой резолюции и никогда её не читал. Насколько понимаю, она даёт Финансовому комитету указания определённого рода.
Г-н ЛОНГ. Да, сэр; Сенат так и поступает.
Г-н ШОРТРИДЖ. И резолюция предлагает предписать комитету дать по этому предложению благоприятное заключение?
Г-н ЛОНГ. Да, сэр.
Г-н ШОРТРИДЖ. Я не могу с этим согласиться и возражаю.
ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ. Сенатор от Калифорнии возражает.
Г-н ЛОНГ. Тогда я вношу предложение, чтобы Сенат перешёл к рассмотрению Резолюции Сената № 204 сейчас же.
ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ. На голосование ставится предложение сенатора от Луизианы, которое обсуждению не подлежит.
Г-н ЛОНГ. Прошу поимённого голосования.
Поимённое голосование назначено не было, и предложение было отклонено.
Внешняя стража Уолл-стрит
Г-н ЛОНГ. Господин президент, с тех пор как я сегодня утром взял слово и просил о рассмотрении Резолюции Сената № 204, прошло уже так много времени, что я, пожалуй, не вспомню в точности, что сказал сенатор от Арканзаса [г-н РОБИНСОН], когда я добивался рассмотрения этой резолюции. Нельзя ли попросить секретаря зачитать мне заявление сенатора от Арканзаса, или сейчас это будет затруднительно?
ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ. Уступает ли сенатор от Луизианы слово сенатору от Арканзаса?
Г-н РОБИНСОН от Арканзаса. Господин президент…
Г-н ЛОНГ. Уступаю.
Г-н РОБИНСОН от Арканзаса. Я могу повторить сенатору то, что сказал, если он того желает.
Г-н ЛОНГ. Да, сэр.
Г-н РОБИНСОН от Арканзаса. Я сказал, что не возражаю против рассмотрения резолюции, но не оказываю ей поддержки.
Г-н ЛОНГ. Господин президент, именно так я и понял заявление сенатора от Арканзаса.
Господин президент, позиция, объявленная сенатором, который столь умело и добросовестно возглавляет эту сторону палаты, состоит в том, что он не может поддержать существо внесённой мною резолюции. Резолюция предусматривает, что, помимо налогов, ни один человек не должен зарабатывать годовой доход свыше миллиона долларов и что никому не должно быть позволено получать путём дарения, наследования или иного завещательного отказа более $5 000 000 за всю жизнь.
Отвергнутая коалиция
Когда этот вопрос впервые возник в связи с налоговым законопроектом, я задал его на заседании Сената — и мне ответил старший сенатор от Миссисипи [г-н ХАРРИСОН]: существовала ли такая коалиция, о которой сообщала пресса этого города и всей страны, — коалиция с целью переработать налоговый законопроект или, напротив, помешать его переработке таким образом, чтобы рассеять раздутые состояния? Старший сенатор от Миссисипи довольно пространно доказывал, что никакой подобной коалиции, преследующей подобную цель, не существовало.
Ещё раньше, господин президент, я говорил на заседании Сената и указывал на то, что финансовые заправилы нефтяной промышленности этой страны так подстроили налоги, чтобы обложить пошлиной всё, что покупают фермеры и рабочие этой страны; но когда был предложен налог на нефть, способный затронуть господство «Стандард Ойл» и связанных с ней трестов, столь важной частью которых является г-н Меллон, старший сенатор от Арканзаса поднялся со своего места и обратил моё внимание на то, что в законопроекте, находившемся тогда на рассмотрении Палаты представителей, содержалось предложение о пошлине на нефть в 1 цент за галлон. Тогда я заявил, что опасаюсь, что из этого предложения ничего не выйдет.
Законопроект поступил в Сенат; газеты сообщали о коалиции, и это было опровергнуто. Я уже говорил здесь, что, судя по всему, этот законопроект составлялся таким образом — если пресса действительно понимала, о чём пишет, — что не давал стране никакого облегчения. Существование подобной коалиции оспаривалось, и, полагаю, оспаривалось справедливо; но, видно, вода нашла себе путь, вода нашла свой уровень — и теперь у нас образовалось единство мнений. Хотя, возможно, никто и не намеревался договариваться, тем не менее возникло нечто вроде общего образа действий и в Сенате, и в Палате представителей Соединённых Штатов. Где же руководство народа Соединённых Штатов Америки — в Демократической партии или в Республиканской партии Сената и другой палаты Конгресса? Если мы позволим составить этот налоговый законопроект и не предпримем усилий, чтобы урезать эти раздутые состояния в Соединённых Штатах, то как нам вернуться к народу, который просил хлеба, а получил в ответ камень?
Демократическая фракция
Я не слишком хорошо знаком с правилами наших партийных совещаний, но, насколько понимаю, пресса в той или иной мере сообщала о том, что обсуждалось на наших демократических совещаниях. Если в этом есть что-то предосудительное, я не намерен разглашать ничего такого, что ещё не стало достоянием общественности; но у меня сложилось впечатление, господин президент, по итогам двух совещаний Демократической партии Сената, на которых я присутствовал, что мнения были почти единодушны в том, что этот налоговый законопроект необходимо использовать для того, чтобы разбить раздутые состояния в Соединённых Штатах. Я слышал прекрасное выступление на эту тему старшего сенатора от Монтаны [г-на УОЛША], и, насколько я понял, единодушие взглядов было почти полным — хотя я никого дословно не цитирую.
Господин президент, я хочу зачитать примерно три строки из эссе лорда Бэкона. Вот что сказал лорд Бэкон много лет назад — и это мысль, разделяемая англоязычными народами, всей белой расой по всему миру.
Я бы, пожалуй, поколебался цитировать лорда Бэкона на заседании Сената, памятуя о несчастье, постигшем его в конце жизни, если бы не то, что когда Верховный суд Соединённых Штатов в 1910 году отменил пять своих собственных решений, чтобы ввести в антитрестовский закон так называемое «правило разумности», в основу этого решения было положено суждение лорда Бэкона, которым суд и обосновывал отмену пяти прежних своих решений. Вот что сказал лорд Бэкон много-много лет назад — говоря так, как несколько дней назад говорил президент Гувер, но так, как он больше не заговорит, пока не закончится его предвыборная кампания; говоря так, как когда-то говорил журнал «Сатердэй ивнинг пост», и так, как он больше не заговорит, покуда его владелец может позволить себе являться сюда на яхте за $3 000 000, — говоря так, как говорили люди в былые времена. Вот что сказал лорд Бэкон:
«Что до материала для смут — об этом стоит поразмыслить особо: ведь вернейший способ предотвратить смуты, если времена это допускают, — устранить самый этот материал; ибо если топливо уже заготовлено, трудно сказать, откуда прилетит искра, что его воспламенит. А материала для смут есть два рода: великая бедность и великое недовольство. Верно и то, что сколько разорённых состояний — столько и голосов за смуту… Само это «multis utile bellum» [«война выгодна многим»] есть верный и безошибочный признак государства, склонного к смутам и волнениям; а если эта бедность и разорение в лучшем сословии соединяются с нуждой и лишениями в сословии простом, опасность близка и велика, — ибо мятежи чрева суть худшие из всех.
…
Прежде всего надлежит проводить добрую политику…»
Надеюсь, Сенат уделит мне внимание, пока я зачитаю следующие несколько строк:
«Прежде всего надлежит проводить такую добрую политику, чтобы сокровища и деньги в государстве не скапливались в немногих руках, ибо иначе государство может обладать великим достатком…
А как раз такой великий достаток у нас и есть —
…ибо иначе государство может обладать великим достатком — и всё же голодать; а деньги подобны навозу: бесполезны, если их не рассеивать. Достигается это главным образом сдерживанием — или, по меньшей мере, твёрдой рукой в отношении — ненасытных промыслов ростовщичества… и им подобных».
Соединённые Штаты, господин президент, если они падут — и не приведи Господь тому дню наступить, — Правительство Соединённых Штатов, если оно падёт и когда оно падёт, будет обязано этим падением Конгрессу Соединённых Штатов. Соединённые Штаты сегодня, с миллионами безработных и миллионами голодающих, обязаны своим положением конгрессам Соединённых Штатов — и прошлым, и нынешнему, — равно как и переменчивому господству исполнительной власти, которая умела подавлять волю Конгресса всякий раз, когда большинство народа этой страны, через какое-либо искреннее выражение народной воли, давало этой стране Конгресс, на который можно было бы положиться в принятии здесь разумных решений.
Господин президент, я не берусь оспаривать позицию Демократической партии, изложенную сегодня утром устами нашего прославленного лидера. Я не берусь ставить под сомнение его руководство в Сенате Соединённых Штатов на этой стороне палаты. Я не берусь умалять ценность и вес, которые неизбежно придаются тому подобию рокового приговора, что раздаётся с этой стороны палаты в адрес законодательства, призванного направить эту страну по пути процветания, разрушив систему раздутых состояний и плутократии, которая привела к положению, при котором 504 человека зарабатывают больше, чем 2 300 000 человек, а 485 человек зарабатывают больше, чем весь народ Соединённых Штатов, занятый сегодня в швейной промышленности.
Но можно вспомнить, что у лорда Бэкона есть и другое изречение. Приведу ещё одно:
«Горе той стране, что позволяет дом присоединять к дому и поле — к полю, пока не останется в ней места для жилья».
Земля изобилия; жизнь в могиле
Перед нами страна изобилия. Народ Соединённых Штатов знает, что через Республиканскую партию он никакого распределения благ не получит. Это невозможно. Мы знаем не хуже, чем то, что мы вообще живы: если этой осенью победит Республиканская партия, это будет означать переизбрание нынешнего президента Соединённых Штатов. Никакой надежды на процветание в этой стране, что могло бы прийти, независимо от исхода, через победу Республиканской партии на ноябрьских выборах, нет. Всё, что мы можем сделать, — это получить то, что имеем сейчас. Поэтому единственная вещь, единственное средство, единственный путь к спасению народа этой страны — людей, которым приходилось хоронить собственных детей, чтобы согреть их, начиная их жизнь прямо в могиле, — единственная надежда для таких людей может прийти лишь через Демократическую партию; а между тем у нас есть демократическое руководство в Палате представителей и демократическое руководство в Сенате, которое вводит налоги с продаж! И речи нет о том, чтобы урезать раздутые состояния. Что бы ни предлагали властители из круга Баруха, Рокфеллера и Моргана — это будет поддержано на этой стороне палаты Сената Соединённых Штатов, точно так же, как это поддерживалось руководством нижней палаты Конгресса.
Это не воля и не желание демократического народа Соединённых Штатов. Хотя всякий раз, когда дело доходит до какого-то конкретного предложения, мы видим, как этот Конгресс во главе со своими лидерами обрекает Демократическую партию на приверженность худшим из принципов.
Я сказал, что мы выступали в роли внешней стражи Уолл-стрит. Я когда-то состоял в охране. У нас были внутренний страж и внешний страж. Внешний страж не допускал, чтобы всякий сброд стучался в дверь. Заявление, сделанное сегодня утром нашим великим, прославленным и патриотичным лидером на этой стороне палаты [г-ном РОБИНСОНОМ], — это и есть объявление внешней стражи. Мы не можем даже дойти до врат и потребовать допуска для народа Соединённых Штатов, который требует облегчения своего нынешнего положения.
Когда этой осенью дело дойдёт до избирательной кампании, господин президент, — если кандидат от Фермерско-рабочей партии будет выступать за сокращение этих раздутых состояний против кандидата от Демократической партии, отстаивающего идеи, высказанные сенатором от Арканзаса [г-ном РОБИНСОНОМ], — я буду голосовать за фермерско-рабочего кандидата; а если дело дойдёт этой осенью до кампании, в которой кандидат от Республиканской партии будет выступать за сокращение этих раздутых состояний и распределение прибылей этой земли среди народа, как того требовал и повелел Всемогущий Бог, против демократа, отстаивающего идеи Баруха, — я, если буду там, проголосую за республиканца.
Я направляю в президиум, господин президент, своё заявление об отставке со всех комитетов Сената Соединённых Штатов, в которые я был назначен демократическим руководством за всё время моего пребывания здесь. Я хочу поступить честно, достойно и правильно. Прошу зачитать его секретарём.
ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ. Заявление об отставке будет зачитано.
Главный секретарь огласил следующее:
Сенат Соединённых Штатов, Вашингтон, округ Колумбия, 29 апреля 1932 года.
Президенту Сената:
Настоящим слагаю с себя полномочия члена комитетов по военно-морским делам, по промышленности, по торговле и по межокеанским каналам.
Хьюи П. Лонг, сенатор Соединённых Штатов от Луизианы.
ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ. Заявление об отставке будет приобщено к делу.
Г-н ЛОНГ. Господин президент, эти назначения в комитеты были предоставлены мне совершенно безвозмездно. Всю свою жизнь я был политиком; и всякий раз, когда кто-либо, получивший что-то от моей политической организации, чувствовал, что должен пойти иным путём, я ожидал, что он вернёт всё, что дала ему организация. Сенатор от Арканзаса смотрит на это иначе. Я — нет. Полагаю, по справедливости и из уважения к нему необходимо, чтобы среди народа Соединённых Штатов сложилось иное руководство Демократической партии.
Народу тоже нужны лидеры
Может, потребуется два года. Может, четыре. Может, шесть — и я надеюсь дожить здесь до конца этого шестого года; но должно появиться иное руководство. Мы не можем сидеть здесь, в Конгрессе, и говорить народу, что он может променять чёрта на ведьму. Мы не можем сидеть здесь, в Сенате Соединённых Штатов, и говорить народу: «Вы можете выпрыгнуть из сковородки, но, сделав это, непременно попадёте в огонь». Мы не можем здесь сидеть — и я надеюсь, что уважаемые сенаторы от Техаса, от Теннесси, от Оклахомы и от Флориды меня услышат: все мы родом из одной и той же части страны, — вы не можете вернуться к своему народу с такой политической философией и добиться в этом году лучшего результата, чем четыре года назад.
Народ этой страны хочет облегчения, и ему не нужно съесть целого быка, чтобы почувствовать, что мясо протухло. Люди уже откусили от копыта этого положения дел в Соединённых Штатах. Они знают. Мы не оставили им никакого иного пути. У нас остались считанные месяцы, чтобы сделать хоть что-то полезное.
Я надеюсь, что процветающая страна будет существовать и через четыре года, если мы не победим сейчас. Разумеется, нам следует победить с правительством, которое, как чувствует народ, принесёт облегчение — в противовес рекомендациям, исходящим от Гувера, от Моргана, от Рокфеллера и от Баруха. Нам следует победить с правительством, которое не строится по принципу «орёл — я выиграл, решка — ты проиграл».
Господин президент, если бы сегодня я вошёл в Сенат Соединённых Штатов или в Палату представителей, вспоминая заявление, сделанное лидером этой стороны палаты, и позицию, занятую лидерами в другой палате Конгресса, — и если бы мне завязали глаза и потребовали указать, какая сторона палаты демократическая, а какая республиканская, и если бы я проходил мимо стола старшего сенатора от Небраски [г-на НОРРИСА], — я бы непременно положил руку именно на него, как на представителя Демократической партии здесь.
Я лично питаю глубочайшее уважение к порядочности лидеров по обе стороны этой палаты, а также лидеров по обе стороны Палаты представителей. У меня нет ни малейшего намерения приписывать этим господам что-либо, кроме высоких идеалов и благих намерений.
Никакой помощи для масс
Но я утверждаю, господин президент, что всё, что сегодня пытается пройти через Конгресс под видом помощи народу, должно проходить через Демократическую партию; и если мы закроем эту сессию Конгресса, разобравшись с рассматриваемым законопроектом, и позволим этим состояниям, накопленным наверху, расти всё больше и больше, — тогда не будет иметь никакого значения, примем ли мы закон о помощи фермерам или нет, примем ли мы закон о банках и денежном обращении или закон о налогах или нет, если мы не обеспечим средств для распределения прибылей и плодов этой земли; если мы не обеспечим распределения существующих излишков — перепроизводства пшеницы, хлопка, кукурузы, перепроизводства шерсти, избытка домов, когда некому их снимать и в них жить; если мы не обеспечим средств, с помощью которых те материальные и нематериальные блага, принадлежащие народу этой страны, могли бы использоваться народом и приносить ему пользу, — сенаторам не о чем будет беспокоиться насчёт того, соберётся ли Конгресс вновь; я и сам не знаю, соберётся ли он вновь.
Единственный способ, которым мы можем обратиться к народу этой страны, единственный способ, которым мы можем сказать ему: «Вот шанс, вот облегчение, вот надежда», — это обратиться к нему через руководство Демократической партии.
Я надеюсь, что мой уважаемый коллега, сенатор от Арканзаса, поразмыслит ещё немного и не станет бесповоротно и безвозвратно связывать себя той позицией, которую он занял сегодня утром. Его голос мог бы значить так много для страдающих людей — и в его штате, и в моём. Его позиция могла бы стать средством, благодаря которому многие голодающие люди получили бы пропитание. Его позиция могла бы стать средством, благодаря которому все эти излишки товаров легли бы на плечи замерзающих людей. Его позиция могла бы стать средством, благодаря которому те, у кого нет крова, — где детей хоронят в землю, чтобы согреть их, — могли бы начать жизнь в доме, а не в могиле.
Я уверен, господин президент, что более зрелое размышление и рассмотрение основных и коренных фактов найдёт отклик в этом человеке, наделённом человеческими побуждениями и человеческими чувствами, — что свет, который невозможно скрыть от людских глаз, и обнищание, которое невозможно ощутить, не побывав в самой его гуще, голод, которого ни один человек не может понять, пока сам с ним не столкнётся и не познает его, — что все эти беды, которые можно исправить лишь посредством руководства, будут исправлены. Я почти готов признать: мы подошли к тому времени, когда уже слишком поздно найти новых лидеров, способных принести пользу в этом году. Мы почти достигли той точки, когда у нас осталось всего два, три или четыре месяца. У нас нет времени на подготовку; у нас нет времени, чтобы народ обрёл доверие, накопленное за долгие годы опыта общения с людьми, — доверие, подобное тому, что могло возникнуть к прежнему великому руководству нашей партии. Поэтому я говорю: судьба почти всецело зависит от руководства этой великой партии, от этих великих людей, — и вместо того, чтобы обрекать себя на противодействие тому, что могло бы стать распределением и вкушением плодов и прибылей этой земли, им следовало бы как можно дольше воздерживаться от этого, пока они не найдут иного средства, с помощью которого подобного результата можно было бы достичь.
Господин президент, что предлагает моя резолюция? Чтобы ни один человек не мог зарабатывать более миллиона долларов в год. Эта «радикальная» резолюция, которую я внёс, не позволила бы человеку зарабатывать более миллиона долларов в год. Эта большевистская, социалистическая, коммунистическая, радикальная, революционная резолюция не позволила бы человеку иметь чистый доход свыше миллиона долларов в год.
Что ещё? Сенатор от Пенсильвании [г-н РИД] говорит, что нам вовсе не нужно принимать эту резолюцию, поскольку всё равно никто не сможет заработать миллион долларов в год. Тогда почему сенатор от Пенсильвании выказывает такое противодействие этой резолюции, если она никого не затронет? Если никто из его друзей или избирателей, из жителей его штата или всей страны, всё равно не сможет заработать более миллиона долларов в год, — то какой смысл или основание может быть у кого-либо нападать на налог, призванный предотвратить доходы свыше миллиона долларов в год?
Сколько же достаточно?
Разве миллиона долларов не достаточно? Сколько же им ещё нужно? Не похожи ли они на пса из старой хрестоматии Макгаффи для второго или третьего класса — того, что разлёгся на возу с сеном и не подпускал корову к сену, которое сам есть не мог? Собираются ли они не давать народу Соединённых Штатов есть зерно, есть мясо, есть хлеб, который сами они съесть не в силах? Собираются ли они не давать людям носить одежду, которую сами носить не могут, и жить в домах, которыми сами не могут пользоваться? Что они собираются делать с суммой, превышающей миллион долларов в год? Что вообще может сделать человек с суммой, превышающей миллион долларов в год?
Любые дворцы, какие только пожелает человек, можно содержать в Швейцарии или в Риме; можно покупать произведения искусства и керамику, можно украшать гостиные всем золотом и всеми драгоценностями, какие только можно привезти с Востока; вино можно разливать по золотым кубкам в любой стране, кроме Соединённых Штатов, где это запрещено законом. Человеку с доходом в миллион долларов в год отказать нельзя ни в чём. Но если бы те 540 человек, чей совокупный доход составил $1 185 000 000, были ограничены суммой в $540 000 000, это означало бы, что сегодня среди народа этой страны было бы распределено около трёх четвертей миллиарда долларов.
Старший сенатор от Айовы [г-н БРУКХАРТ] заявил — и я не проверял его расчётов, — что в 1931 году доход в этой стране составил $60 000 000 000, и полагаю, эти цифры были подтверждены каким-то правительственным ведомством. Хотел бы спросить сенатора от Айовы, не окажет ли он мне любезность, прямо с места, сообщить, были ли эти цифры проверены и кем именно.
Г-н БРУКХАРТ. Это цифры Национального совета по промышленной конъюнктуре, признанного одним из самых авторитетных учреждений страны. Доход за 1930 год составил семьдесят один миллиард, а их представитель показал перед Комитетом по банковскому делу и денежному обращению, что доход за 1931 год составил шестьдесят миллиардов.
Г-н ЛОНГ. Господин президент, как всем нам известно, $60 000 000 000, распределённые среди семей этой страны, дали бы примерно по $2 500 на семью. Сократим эту сумму до $1 500 на семью и добавим лишнюю тысячу — и, если исходить из 120 000 000 человек населения Соединённых Штатов, в этой стране сегодня царило бы процветание, а не то бедствие и экономическая разруха, что мы имеем вместо него.
У нас есть и другой довод, и именно поэтому я предложил вторую часть резолюции — чтобы ни один человек не мог унаследовать состояние свыше $5 000 000. Этот радикальный, разоряющий, отвлекающий, революционный, коммунистический, большевистский плод помрачённого рассудка ограничил бы сумму, которую человек мог бы унаследовать, ничтожной суммой в $5 000 000 на человека! И тем не менее лидер Демократической партии на этой стороне палаты заявляет, что не может оказать этой резолюции никакой поддержки.
Господин президент, сколько же мы хотим позволить человеку унаследовать? Сколько мы собираемся позволить человеку унаследовать? Разве не довольно человеку получить $5 000 000, если он за всю свою жизнь не проработал ради них ни дня? Разве не довольно одному человеку унаследовать $5 000 000 по одной лишь случайности своего рождения? Разве эти деньги причитаются по какому-либо закону справедливости человеку лишь потому, что ему случайно достался тот, а не иной родитель, — чтобы позволить ему унаследовать столь огромное состояние, что во всех Соединённых Штатах не наберётся и 40 семей с чем-либо похожим на достойную жизнь, если этому позволят продолжаться до бесконечности?
Говорят, что эти состояния были честно нажиты изобретательностью, — но, как учит нас Писание, не сильному достаётся победа и не быстрому — состязание, ибо время и случай вмешиваются во всякое дело.
Если кому-то причиняется мучительный, несправедливый вред тем, что его ограничили суммой лишь в $5 000 000 наследства, — я не вижу, как подобный довод может устоять перед лицом разума.
Господа сенаторы, я не возражаю против того, чтобы человек наследовал $5 000 000, — лишь бы удержать его от получения $5 000 000 или более. Я не возражаю против того, чтобы человек зарабатывал миллион долларов или более, — лишь бы удержать его от обладания такой суммой. Я возражаю против этого только потому, что, по данным анализа Федеральной торговой комиссии, 1 процент умерших владел 59 процентами богатства этой страны. Я возражаю против этого потому, что с каждым годом всё меньший процент населения владеет всё большей долей богатства.
Я возражаю против этого потому, что ещё в 1916 году 1 процент населения владел примерно 30–35 процентами богатства, а теперь 1 процент населения владеет 59 процентами богатства.
Я возражаю против этого потому, что эта концентрация достигла такой степени, что даже в таком маленьком городке, как тот, где я родился и вырос, — Уиннфилд, штат Луизиана, славный маленький городок в холмах Луизианы, — сложилась вот какая картина: помню тот день, господин президент, когда на углу стоял бакалейный магазин. У этого дела было два совладельца, зарабатывавших по $5 000–6 000 каждый. У них был бухгалтер и кредитный служащий, зарабатывавший около $2 500 в год. У них было двое или трое приказчиков, зарабатывавших около $1 800 в год, и был развозчик, зарабатывавший около $1 000 в год. Эти два совладельца, зарабатывавшие по $5 000 в год, покупали «Паккарды», покупали «Кадиллаки». Бухгалтер, зарабатывавший $2 500 в год, покупал «Бьюик». Приказчики могли позволить себе «Доджи». Развозчик мог купить «Форд».
Но вместо того, чтобы это дело существовало и поныне, — а точно такое же положение царит и в Луизиане, и в Арканзасе, и во всех окрестных штатах, да и повсюду вокруг нас, — вместо того магазина на этом углу стоит теперь другой, который делает втрое больший оборот, чем прежний магазин когда-либо делал, а самое высокое жалованье, какое там может получать хоть кто-то, составляет не более $22–24 в неделю. Не остаётся никакого запаса сверх голого минимума существования, чтобы даже верхушка этого магазина могла себе что-то позволить купить, — и всё же перед нами президент Соединённых Штатов, разглагольствующий по всей стране о том, что «процветание уже совсем близко». Перед нами и собственное наше руководство с демократической стороны — я уже не говорю о республиканской, — ратующее за урезание жалованья тех немногих людей, кто сегодня хоть сколько-то прилично живёт, состоя на службе у правительства Соединённых Штатов.
Почему у нас нет процветания? Потому что у нас есть 120 000 000 человек, у которых нет никаких денег, чтобы что-либо купить, и нет никакого способа раздобыть деньги, чтобы что-либо купить. У американца нет никаких средств вообще. Я знаю, что те же страхи, которые чувствую я, испытывали и другие члены этой палаты — те из нас, у кого есть дети, которых мы растим в этом мире. В какое дело вы отдадите своего сына завтра, когда он подрастёт? Работать в сетевом магазине? Он не сможет владеть этим магазином, если только не унаследует его, — да и тогда он долго им не провладеет, если это не сетевой магазин. Он не может сегодня войти в какое-либо законное дело в этой стране. Я вызываю любого сенатора здесь и сейчас назвать мне место, где человек, только начинающий свой путь в этом мире, мог бы завтра открыть своё дело и заработать им на жизнь. Я вызываю любого на этой сенатской трибуне назвать место на земле, где завтра любой человек мог бы заняться законным делом в этой стране. Аптеки принадлежат сетям, мануфактурные лавки принадлежат сетям, все бакалейные лавки принадлежат сетям. Сети контролируют и закупки, и продажи.
Богатство сконцентрировано. Доход сконцентрирован — лишь горстка людей получает хоть что-то, на что можно покупать. Пока мы не доберёмся до сути и первопричины этого положения, ни свободная чеканка серебра его не излечит, ни инфляция денежного обращения его не излечит, ни отмена восемнадцатой поправки его не излечит, ни реформа тарифов его не излечит. Пока мы не доберёмся до сути и первопричины и не пропишем и не устраним то, что может быть прописано и предоставлено лишь через Демократическую партию Соединённых Штатов, — пока мы не спустимся до самых основ и не дадим народу страны надёжного, верного и справедливого средства, с помощью которого заработком, доходом, плодами этой земли могли бы пользоваться 120 000 000 человек, — пока мы не вложим хоть немного денег в руки 120 000 000 человек, чтобы они могли покупать, — не будет ни средства, ни способа восстановить процветание.
Господин президент, порой я вижу, насколько тщетна любая попытка действовать в этом направлении. Как неравноправно, как беспомощно, как удручённо чувствует себя человек, который возвращается к своим друзьям домой и видит, как они умоляют дать им работу, просят хлеба, просят места для ночлега. Как беспомощным чувствует себя человек, к которому подходят друзья и говорят, что его собственные дети в его собственном доме плачут от голода, а денег, чтобы их накормить, у него нет. Он приходит в Сенат Соединённых Штатов, и это подобно попытке подстрелить птицу сквозь чащу кустарника — в поисках хоть какого-то пути под этим солнцем, который дал бы надежду, — покуда Демократическая партия, представленная здесь, в Конгрессе, не возьмёт это дело в свои руки, не покончит с этими бродячими проповедниками, крестовыми походами и поездками в Белый дом, не забудет, что всё это существует, и не заверит народ, что у него будет, где жить. Пропишите обязательства; установите предел. Какой человек способен существовать в стране, столь щедро наделённой всяким сырьём? Как можно защищать цивилизацию, которую мы построили, если у нас в избытке есть любой продукт из всего, что сотворено на этой земле, — всё, что человек может пожелать, иметь и держать под своим контролем?
Назад к закону Божьему
Сидя здесь как представители великого американского народа — всех этих 120 000 000 человек, — как можем мы оправдать то, что в этой земле есть всё, в чём человечество нуждается, чего оно хочет и желает, — и при этом не сумели воплотить эту прекрасную мечту Америки: о том, что все люди рождены равными, наделёнными неотъемлемым правом на жизнь, свободу и стремление к счастью? Как можем мы вернуться и сказать, что потерпели неудачу со всеми нашими притираниями, что потерпели неудачу со всеми нашими рецептами? Как же тогда нам вернуться и сказать: раз уж мы потерпели неудачу во всём, в чём потерпели неудачу, — мы не примем закон, данный Всемогущим Богом человеку, и не последуем закону, который Он дал, сказав, что ни один народ не устоит, если ему не последует? Если мы пытались и потерпели неудачу, если республиканское руководство не знает, как этого добиться, если демократическое руководство не знает, как это сделать, — то давайте наберёмся ума признать, что нам придётся положиться на Господа Бога Всемогущего и дать стране жить. Почему бы и нет?
В чём же состояло это правило? Главное из всех, — то, для подробного изложения которого потребовались бы целые страницы, — состоит в том, что путь к спасению — это перераспределить богатство в руки народа и удержать доходы в руках всего народа; и что в противном случае ни один народ не сможет выжить; и что если бы мы следовали этим правилам, мы могли бы спокойно ложиться спать по ночам и жить в стране изобилия, и в этой земле не было бы ни голода, ни нищеты. Единственная надежда народа на независимость состоит в том, что эта великая Демократическая партия — партия Джексона, партия Джефферсона — найдёт в себе именно такое руководство. Оно не будет связано гордиевым узлом ни в Палате представителей, ни в Сенате, но объединится в коалицию народных представителей в обеих этих палатах, которая сокрушит эти плутократические состояния, пока они не снизятся до какого-то разумного уровня, — и мы вернёмся к народу с платформой, с программой, согласно которой мы заявим, что огромные плоды этой земли будут вкушаться и потребляться всеми 120 000 000 человек. Обеспечим ли мы работой праздных, накормим ли голодных, оденем ли раздетых? Дадим ли мы кров тому, у кого его нет? Если да, то мы добьёмся этого, предписав, чтобы богатство этой земли не сосредоточивалось в руках немногих до такой степени, что для народных масс страны не остаётся ничего.