Спустя полвека забвения

Спустя полвека забвения она вернулась в родные земли. Как многое изменилось, и каким неизменным всё осталось. Небо, сливающееся с холодным морским горизонтом. Свет маяка. Крики птиц над серыми стенами. Зеленеющие кедры. Дорога. Валуны на обочине. Мох под ногами. Розовые ветреницы.

Она сорвала одну, закрепила в волосах — как тогда, шестьдесят восемь лет назад. Такие долгие и такие мимолётные шестьдесят восемь лет.

Она вошла в город. Неузнанная, но всё узнающая, незамеченная, но замечающая. Прошла с детства знакомыми улицами. Сторожевые собаки встречали её бешеным лаем, но вмиг затихали, поскуливая. Было слышно, как бьются о скалы далёкие волны. Шумит горный лес. Лишь теперь она услышала эти голоса, что всегда так манили её брата, но для неё они звучали как tombeau sur sa mort [фр. Томбо на его смерть. Томбо (фр. могила) — музыкальная пьеса в память о конкретном человеке].

Помнящие её шаг улицы привели к дому, в котором она когда-то жила. Перед калиткой в сад стоял уличный фонарь, облепленный мотыльками. Она подняла руку, и один из них сел на её пальцы, коснувшись кожи невесомыми лапками. Он сделал два усталых взмаха крыльями и вновь улетел.

Она посмотрела наверх. В окне второго этажа горел тусклый свет — это была та самая комната, где она сама допоздна зачитывалась книгами из маминой библиотеки. Был ли новый хозяин таким же увлечённым читателем? Жили ли здесь люди, которые могли быть её семьёй, но не были ею? Или же этот город давно забыл твёрдое звучание её коловианской фамилии?

Застыв под окнами, она растворялась в тяжёлой тени чужого дома и утопала в шторме воспоминаний. В настоящем ей более места не было, она увязла в безвременье потерянным призраком и нигде не видела для себя приюта. Она ушла, хотя грудь придавило болью, как тяжёлой могильной плитой, и ноги одеревенели, будто закованные в кандалы.

Она вышла к опутанной вечным сном храмовой площади, неторопливо прошла вдоль каменных рядов надгробий. Некоторые имена казались знакомыми. Некоторые захоронения остались безымянными. Не встретив тех, подле кого стоило бы задержаться, она покинула кладбище и вышла из города западной дорогой, что вела вниз и дальше, к порту.

Но до портовой деревни не дошла — свернула раньше. Старые кедры, помнящие её девчонкой, встречали её шёпотом ветра и мягкими прикосновениями. Отодвигая пушистую хвою, она шла по заросшей тропе, едва различимой среди густого папоротника, и понимала, как давно тут никто не бывал.

Холодный лунный свет неожиданно осветил силуэт старинной лесной церкви. Деревянная крыша ввалилась внутрь, стены покрылись лозами ползучих растений, двери перекосились и сгнили. Постройки, некогда окружающие одинокий приорат, напоминали о себе лишь грудами почерневших досок, виднеющихся среди высоких трав. Это место было давно заброшенным, но вовсе не было забытым.

Она остановилась, обезоруженная и беззащитная, когда взгляд нашёл знакомую могилу на погосте.

Джинни Терребиус

20, Месяц Утренней Звезды, 3Э 375 — 18, Месяц Руки Дождя, 3Э 410

Значилось на обновлённом, сверкающем белым мрамором дорогом надгробии. Она приблизилась на негнущихся онемевших ногах. Припала на колени, одинокая ночная скиталица в серебряном сиянии звёзд.

Кто?

Затерянное в глухом предгорном лесу кладбище давно было оставлено людьми. У тех, кто покоился здесь, либо не осталось родственников, либо их близкие разбрелись по разным уголкам Тамриэля и больше не могли навещать усопших предков. И только одна могила в этом опустевшем, полном уныния краю выглядела ухоженной и не обделённой любовью — могила её матери.

Кто заботился о ней?

Вернувшись на север с одной-единственной целью, она вынужденно изменила планы. Теперь она должна была увидеть. Хоть тайком посмотреть на этого человека, который высадил на могиле голубые и лиловые ветреницы и заказал у каменотёсов новую плиту взамен той, что раскрошилась от штормовых ветров и суровых зим.

Потерянная в собственных мыслях и горьких воспоминаниях, она с трудом поднялась и направилась в руины церкви. Внутри царила разруха, но стены ещё казались крепкими, способными стать временным убежищем. Здесь ей предстояло ещё одно наблюдение, заставившее трепетать душу. Каменный алтарь, монолитно стоящий под разбитым витражом, был заботливо очищен от осколков стекла, хвойных иголок, листьев, грязи, и на нём стояли новые толстые свечи, лишь однажды зажжённые. Тот, кто приходил почтить память её матери, не мог не выказать уважения Девяти Богам, оберегающим покой мертвецов.

Она заставила свечи вспыхнуть и осмотрела усталым взглядом хрупкий свод маленькой лесной церкви, которой предстояло стать её убежищем на неизвестный срок. Вполне. Доводилось бывать в местах и похуже.

Несколько дней подряд ничего не происходило. Когда солнце стояло высоко, из порта доносился неразличимый гул голосов и время от времени по большой дороге проезжали всадники, оповещая округу звоном подков. В остальное же время в лесном приорате было тихо, словно давным-давно он погрузился в сон, от которого не хотел пробуждаться. Иногда в темноте она ходила к северному обрыву, где волны моря Призраков с разбегу разбивались о скалы, и смотрела на брызги, искрящиеся на тёмном фоне воды. Это было одно из любимых мест её брата, куда он всегда ходил в одиночестве. О чём он здесь думал? Что видел? Хотелось ли ему тогда случайно оступиться, как хотелось ей? Она не знала.

В лордас она вдруг открыла глаза посреди дня. Стояло позднее утро, уже наполненное сухостью трав и жаром нагретых солнцем камней. Она ночевала в самом затенённом углу среди руин и редко просыпалась до захода солнца. Но обострённые инстинкты вдруг забили тревогу. Должно быть, она услышала что-то сквозь хрупкий сон, что-то, что заставило её очнуться. Она прислушалась к шуршанию листьев — не голоса, не шаги, но лёгкий шорох, источником которого явно был кто-то живой.

Чтобы выйти на свет, пришлось прибегнуть к своим небогатым запасам, прибережённым как раз на такой случай. Чувства вмиг притупились, но она не стала рисковать и всё равно спряталась в плотной ткани большого глубокого капюшона своего плаща. И решилась выглянуть из церкви.

Подле могилы Джинни Терребиус сидел мужчина. Он смахивал землю с плиты сухой ветошью, вырывал сорняки, пробившиеся среди ветрениц. На нём были неброские, но аккуратные одежды, сшитые точно ему по фигуре. Он пришёл с сумкой для бумаг, которую оставил рядом на траве. Оружия при нём не было, но — она сразу почувствовала — он был чародеем. Полуэльф, но кровь не альтмерская. Волосы цвета спелого пшена собраны в растрёпанный хвост. Профиль красивый, благородный. Он выглядел совершенно инородно для Нортпойнта и — для её семьи.

Она подошла слишком тихо, чтобы он мог её заметить. Встала за его левым плечом. Замерла, наблюдая. Мужчина ещё какое-то время убирал могилу, и это было похоже на привычный ритуал, который он совершает так часто, что перестаёт задумываться. Потом он потянулся за ведром, чтобы полить цветы, обнаружил, что оно пусто, и, намереваясь зачерпнуть из старого колодца, обернулся.

Он не испугался по-настоящему, просто вздрогнул от неожиданности. Он даже не растерялся. Она молча изучала каждую неразличимую морщинку на его лице, отражение солнца в светлых глазах, пульсацию жилы на шее, и он изучал её в ответ, вглядываясь в тень капюшона.

Его голос прозвучал осторожно. Он говорил по-бретонски.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — вторила она ему на родном языке.

Полуэльф явно чувствовал себя озадаченным.

— Извините, я не ожидал встретить здесь кого-то.

— Я тоже. Не ожидала.

— Кто вы? Я могу вам чем-то помочь?

— Почему вы думаете, что мне нужна помощь?

Её холодному недружелюбному тону и резкому вопросу не удалось поколебить его. Он ответил без утайки, даже с едва уловимой интонацией заботы в голосе:

— Я решил, что вы могли заблудиться.

— Я не заблудилась.

Мужчина растерянно улыбнулся тому, как потрясающе у них не клеился разговор.

— Хорошо, — сказал он, заинтересованный. — Вы пришли навестить кого-то из родных?

— Да. А вы?

— Тоже да.

— Кто она вам? — Кивок в сторону могилы.

Он наклонил голову, отвёл взгляд, выдав неуверенность и задумчивость. Она решила, что сейчас он ей солжёт, но его ответ не был похож на ложь.

— Это… довольно непросто. Она была первой женой моего дедушки. Когда её не стало в таком молодом возрасте, он женился на моей бабушке.

Она обняла себя за плечи и судорожно сглотнула. Она не знала, заметил он это или нет, ведь теперь он смотрел на могилу.

— И вы всё равно приходите сюда, хотя она вам не родственница.

Мужчина снова обернулся. Взгляд у него был спокойный и добрый — и вот теперь она увидела что-то близкое. У её отца был такой же взгляд.

— Она всё равно моя семья, — серьёзно сказал он. — А вы? Кого пришли навестить вы?

— Мать.

— Может, вам всё же помочь? Сами видите, в каком запустении пребывает кладбище. Если хотите…

Она прервала его:

— Не нужно.

Она не торопилась ни уходить, ни продолжать разговор. Под её пристальным взглядом из-под капюшона он явно чувствовал себя неловко.

— Что ж, тогда… если что-то понадобится, я буду тут.

Он поднял ведро и направился к колодцу. Зазвенела ржавая цепь, заплескалась вода. Когда он вернулся, она по-прежнему стояла возле могилы Джинни Терребиус. Он полил цветы.

— Как вас зовут? — спросила она отчего-то тихим, потускневшим голосом. Она не была уверена, что хочет знать его имя.

— Алан. Но вы мне так и не представились.

Её ответ прозвучал не сразу. Она стояла под кронами могучих кедров, шумящих над головой точно так же, как много лет назад, и её грудь сдавливало от ароматного горного воздуха и долетающего с моря солёного ветра.

— Дафна.

Взгляд Алана изменился: потяжелел и померк. Он повторил, будто для него это что-то значило:

— Дафна.

На этом она закончила разговор и, не проронив больше ни слова, вернулась под разрушенные своды церкви, в холодный сумрак поросшего мхом камня и прогнившего дерева.

Она просидела, поджав колени к груди и сцепив руки, до самой темноты, отуплённо глядя в одну точку и пытаясь сдерживать дрожь. Вдруг ожившее сердце колотилось так, что становилось страшно. Возвращаясь в Нортпойнт, она тайно надеялась на подобную встречу, пусть и считала её маловероятной. Но теперь, когда это случилось, она не знала, как примириться с вдруг вспыхнувшими неподвластными чувствами.

Всё это время Алан её не беспокоил, и она была уверена, что он давно ушёл. Но когда наступил вечер и она осмелилась показаться из своего укрытия, то сразу заметила пятно света от магического огня, озаряющего маленькую лесную полянку с примятой травой. Алан сидел на стволе упавшего дерева, а большой монолит с ровной поверхностью служил ему столом. Очевидно, это место давно было обжито и обустроено под рабочую зону вдали от шума города. Перед мужчиной лежала раскрытая тетрадь, в которую он что-то записывал, книга, с которой время от времени сверялся, пара гусиных перьев, плотно закрывающаяся чернильница.

На этот раз он сразу обернулся, хотя её шаги оставались всё такими же бесшумными.

— Почему ты ещё здесь? — первой спросила она с хорошо слышимым раздражением.

Алан ответил равнодушно, будто специально хотел вывести её из себя:

— По лордасам я прихожу сюда работать, если погода хорошая. Прогулка и свежий воздух полезны для здоровья, а на природе всегда легче сосредоточиться. Но сегодня я и впрямь задержался. Хотел помолиться у алтаря, но не хотел вас беспокоить.

Он закрыл книги, сложил их в сумку. Встал. Подошёл. Глядя на него снизу, она некстати подумала, что он того же роста, что и Дамьен.

Они молчали. Её голова вдруг стала совсем пустой, она не знала, что должна говорить и как должна вести себя. Она злилась на себя за своё лишённое смысла существование и на него просто за факт его рождения. Она хотела выплеснуть этот страх, но лишь неподвижно стояла, обняв руками плечи.

Наконец Алан шумно вздохнул. Он смотрел на неё с болью, без улыбки, тяжело и прожигающе. Чужой человек так смотреть не мог.

— Солнце уже зашло, — сухо сказал он, но продолжение стало необычным: — Вы можете снять капюшон, чтобы я мог вас увидеть?

У неё кольнуло в сердце. Что он?..

Но притворяться и делать вид, что она не понимает его слов, было глупо. Так что она ответила с вызовом:

— Ты подозрительно догадливый.

— Я много читаю, — объяснил Алан. — Когда располагаешь фактами, остаётся лишь сложить два и два.

— И не боишься?

Он тоже не стал увиливать:

— Немного.

Она медленно подняла руки и откинула капюшон. Интересно, кого он ожидал увидеть? Иссохшую старуху или кровожадного монстра, готового накинуться на него в любой момент? Как бы то ни было, едва ли он думал, что пред ним предстанет восемнадцатилетняя девушка — всё такая же, какой была шестьдесят восемь лет назад.

— Боги… — восхищённо промолвил он. — Вы такая красивая.

Щёки вспыхнули краской, однако его комплимент звучал искренне и безобидно, без какого-либо подтекста. Растерявшись, она не придумала ответа, и Алан решил добить её.

— Вы на неё похожи?

— На кого? — переспросила она так, будто плюнула ядом.

И он сказал:

— На Джинни.

Она смотрела на него обречённым трагическим взглядом и молчала. Голос пропал, не сумев даже зародиться, слова разбежались. Она чувствовала себя проигравшей на поле битвы. Воинственный взгляд потух. Алан увидел, как ей тяжело. Он медленно протянул руку, не уверенный, что она позволит ему себя касаться, и легко сжал её плечо. Наклонился, заглядывая в глаза.

— Я расстроил вас.

— Ты ведёшь себя так, — нерешительно сказала она, — будто мы не чужие друг другу.

— А разве мы чужие?

Она вскинула злобный взгляд.

— Откуда ты знаешь, кто я?

Алан снова вздохнул. Её злость и грубость, казалось, были ему совершенно безразличны.

— Знаете, Дафна, в Нортпойнте многие считают меня слишком легковерным и даже наивным. Иногда это становится причиной насмешек. Я и правда доверчив ко всему, но я не верю лишь в одно — в такие совпадения. Встретить женщину по имени Дафна на могиле Джинни…

Ей снова пришлось сдаться. Она заговорила тише.

— Я удивлена тому, что кто-то в Нортпойнте обо мне помнит…

— Простите, — отчего-то извинился Алан. — Боюсь, здесь больше нет людей, которые бы вас помнили.

— Но откуда ты обо мне знаешь?

— От бабушки, — ожидаемо ответил Алан. — Я изучал и изучаю историю нашей семьи.

— Генеалогия? — переспросила она с лёгким удивлением. — Неожиданно. Но теперь ясно, почему ты так легко догадался, кто я.

Алан улыбнулся скромной улыбкой, приняв её слова за похвалу. Он казался ей таким внимательным и понимающим, будто видел все её скрытые раны и старался обходиться с ней как можно осторожнее. Впервые за долгие годы она почувствовала слабость кому-то довериться, но быстро запретила себе.

Он вежливо поинтересовался:

— Мог бы я рассчитывать на несколько встреч с вами?

Она не сразу дала ответ. Ей потребовалось немало времени, чтобы решиться вновь потревожить все эти раны, но за то недолгое время с Аланом её стена изо льда, выстроенная за долгие годы одиночества, дала трещину. И она сказала:

— Хорошо.

— Сейчас действительно поздно, — начал он перед прощанием, — и мне давно следует вернуться, но я не могу уйти, не спросив. Дафна, вы ведь живёте не здесь?

Он указал в сторону полуразрушенной церкви. Дафна тоже оглянулась.

— Оставь свою глупую заботу. Я вампир. Мне не нужен комфорт.

Ещё вчера это было бы правдой, но сегодня она солгала. Вкусив утром крови, она вновь заставила своё сердце биться и вернула себе не только человеческие черты, но и человеческую потребность в тепле. Так что ночь предстояла нелёгкая. Но Алан таких подробностей не знал.

И всё же он предложил:

— Дафна, я не могу вас тут оставить, с моей стороны это будет бесчеловечно. Вы могли бы…

— Не нужно, — оборвала она его. — Иди. В следующий лордас я по-прежнему буду здесь.

— Я вернусь завтра, — пообещал Алан. — Но если вы захотите немного человеческого уюта, то сейчас я живу в доме вашего отца. Эти двери всегда открыты для вас.

Сердце укололо. Значит, это он теперь допоздна читает книги в комнате, что когда-то принадлежала ей? Значит, внутри этих стен до сих пор живёт её семья? Только есть ли у неё право называть этих людей и Алана «своей семьёй»?

Он долго не решался уйти, поэтому ей пришлось первой развернуться и скрыться в густой тени церкви. Ещё некоторое время сквозь прорехи и трещины долетали отблески магического огня, но когда Алан всё же ушёл, лес погрузился в ночной непроглядный мрак.

Она так и не сомкнула глаз, наблюдая, как колышутся макушки кедров на тёмном фоне неба, и слушая крики неясыти вдалеке.

Алан пришёл на следующий день задолго до заката. Он тоже не выглядел отдохнувшим, и ей стало ясно, что лишь с виду он казался таким невозмутимым и спокойным. На самом деле минувшая ночь наверняка и для него стала бессонной. Его волосы, вчера собранные в хвост, были небрежно растрёпаны и не причёсаны, в одежде не было никакого вкуса — простая рубаха и старые штаны. Зато сумка с тетрадями неизменно была при нём.

Они встретились внутри церкви. Алан явился неслышно, шагнул под разрушенные своды. Она сидела напротив алтаря с огарками свеч.

— Дафна? — позвал он.

Она обернулась, не уверенная, что у неё есть право на эту встречу, что ей позволительна роскошь говорить с ним. В руках она держала старый сложенный лист бумаги.

— У меня есть кое-что для тебя, — негромко сказала она. — Не знаю, пригодится ли.

И она передала ему документ. Заинтересованный, Алан взял его, развернул. Взгляд его становился всё более воодушевлённым и обескураженным.

— Девять Богов!.. — взмолился он шёпотом. — Для меня это настоящее сокровище! Вы расскажете мне о них?

На бумаге были выписаны имена и даты жизни их общих предков. К сожалению, она была вынуждена разочаровать Алана.

— Я могу рассказать только о своём деде Бране, да и то совсем немного. Однажды всё это стало для меня таким же потрясением, как для тебя сейчас. Я выписала эти имена из коловианской книги знатных родов, когда была в Кватче. Ещё до Кризиса Обливиона. Потом там всё сгорело.

Алан смотрел на листок как обезумевший.

— А вы знаете, что моего отца тоже зовут Брандон?

Она кивнула.

— Однажды… я встречалась с ним. В Анвиле.

— Так вы знакомы? — ещё больше удивился Алан, но она покачала головой.

— Я так и не решилась с ним заговорить. В порт вошли его корабли, и я… боюсь, я была не в состоянии с ним знакомиться.

Алан кивнул, понимая. Корабли его отца носили романтичные имена Нэйтана и Джинни — её родителей. Для неё это стало большим потрясением.

— Я могу это забрать? — уточнил он, складывая ветхий лист.

Она даже улыбнулась.

— Конечно. Тебе это нужнее, чем мне.

Алан поблагодарил её и вдруг сказал:

— Дафна, если вы позволите, могу я вас нарисовать?

Она усмехнулась, растерявшись.

— Что?

— Я рисую портреты членов моей семьи, — потупив взгляд, признался Алан. — Чтобы мои родные не были лишь именами в генеалогическом древе.

— Ты серьёзно подходишь к делу, — отметила она.

— Так вы разрешите?

Она не знала. Сцепила руки, раздумывая. Было неловко.

— Я должна для тебя позировать? — тихо, без какой-либо претензии спросила она.

— Просто сидеть, пока я буду рисовать. Это не займёт много времени, обещаю.

Она вспоминала, как однажды уже позировала одному известному художнику и снова усмехнулась, на этот раз — своему воспоминанию.

— Хорошо, — решила она. — Торопиться мне всё равно некуда.

Алан просиял, будто всерьёз думал, что его намерения покажутся ей недопустимыми и она откажется. Он пригласил её выйти, ведь снаружи как раз светило мягкое вечернее солнце, и в его рассеянном свете мир выглядел особенно красивым. Она села на высокий замшелый камень, расправила платье. Алан устроился прямо на земле. Он торопливо расстегнул свою сумку, из которой посыпались бумаги, книги и журналы, нашёл нужные принадлежности, разместил лист на коленях и поднял голову. Его чистый, восхищённый взгляд надолго задержался на ней. Потом Алан опустил голову и набросал несколько линий.

Она чувствовала себя неловко и странно. Происходящее всё ещё казалось ей ненастоящим, чем-то, чего она не заслужила. Она не заслужила доброту и открытость Алана. Ему следовало вести себя иначе: недоверчиво, подозрительно, возможно, испуганно даже. Но он, зная её чуть больше суток, относился к ней так, будто они и правда были семьёй. Это казалось неправильным.

Он продолжал рисовать. Сидя неподвижно и молча, она изучала взглядом окружающий горный пейзаж, пушистые кедровые ветки, надгробия и вдруг заметила книги, выглядывающие из его сумки.

— Телекинез? Ты специализируешься на Мистицизме?

Алан поднял голову, не сразу сообразив, о чём она. Потом взглянул на книгу.

— На всём понемногу, — рассказал он. — Одной моей ученице никак не даётся телекинез, вот я всё думаю, чем ей помочь.

— Пусть начнёт с медитации на предмет. Хорошо помогают камни, в частности аметист.

— Спасибо, — признательно поблагодарил Алан с лёгким удивлением. — Мы попробуем.

Она замолчала, решив больше не отвлекать его, и Алан продолжил рисовать её портрет. Даже спустя время она продолжала чувствовать себя неловко под его взглядами, но это давало ей возможность и самой лучше изучить его. Она искала хоть что-то знакомое в его эльфийской внешности и, казалось, находила. Брови, глаза, линия губ. То, как он в задумчивости хмурится; как щурится, отчего возле его глаз образуются едва различимые морщинки; и как смотрит на неё — тепло и с щемящим чувством тоски.

Она запрещала себе поддаваться этому взгляду. Нет, нет и нет. Может, в их жилах и есть какая-то часть общей крови, но они по-прежнему чужие друг другу и останутся чужими навсегда.

На работу он и правда потратил не слишком много времени. Закончив, развернул тетрадь и показал результат. Она вгляделась в чёрные штрихи на светлой бумаге. Девушка на портрете казалась незнакомкой, но в то же время была так похожа.

— Очень красиво.

— Вы считаете? — застенчиво уточнил Алан. — Я ещё доработаю его позже, сейчас я и так вас утомил.

Она повторила:

— Торопиться мне некуда.

— Ох, зря вы это сказали… Я же теперь от вас не отстану.

Внезапная шутка с его стороны прозвучала так легко, что даже смогла развеселить. Она вдруг почувствовала какую-то симпатию к этому парню, уже взрослому мужчине, и тут же захотела себя одёрнуть, снова укутаться колючим терновником и не подпускать никого так близко. Но родственное тепло уже разлилось негой по дрогнувшему сердцу, и она с улыбкой сказала:

— Спрашивайте о чём хотите. Хоть что-то полезное сделаю напоследок.

Сказала — и мгновенно поджала губы. Обычно она следит за своими словами. Алан был из тех, кто тоже следит за словами, своими и чужими, поэтому он мигом встревожился, взгляд его сделался сумеречным, беспокойным. Он подался вперёд и попросил объяснить:

— Что значит “напоследок”? Надеюсь, речь об отъезде, а не о чём-то скверном. Я только вчера обрёл вас и не хочу терять.

Она возмущённо фыркнула в ответ на такую речь.

— Почему? Мы ведь и правда только вчера встретились, так почему ты изо всех сил стараешься со мной подружиться?

Её голос сорвался. Сердце бешено колотилось, дрожали руки. Она уже и забыла, что умеет быть такой эмоциональной.

Алан же эмоциям не поддавался и говорил спокойно:

— По той же причине, по которой навещаю могилу Джинни Терребиус. Вы моя семья.

Она быстро вытерла ладонью предательскую слезу, побежавшую по щеке. Алан смотрел на неё с сожалением. Нет у неё больше семьи, давно уже нет. И этот незнакомый полуэльф никогда не сможет заменить её.

— Ты женат? — вопрос прозвучал внезапно для Алана, но он ответил честно.

— Да.

— Она эльфийка?

— Бретонка.

Повисло молчание, и они долго-долго смотрели друг на друга. Она пыталась спросить его, как ему живётся с постоянными мыслями о грядущем одиночестве, но не находила на это слов и решимости. В голове Алана мгновенно выстроилась сложная цепочка. Он был слишком умён, или же это она была не так сложна, как ей самой всегда казалось. Он поднялся, подошёл к ней, сел рядом на камень. Его плечи опустились.

— Вы думаете о том, что ей отмерен куда меньший срок?

Она совсем расклеилась, снова вытерла щёки. Алан вдруг сжал её руки своей большой ладонью и положил их себе на колени. Рядом с ним она выглядела такой девчонкой, хотя была старше на четыре десятилетия.

— Я не знаю, какую рану задел в вашей душе, но прошу за это прощения, — вкрадчиво проговорил он, не отпуская её рук.

— Как тебе удаётся так спокойно говорить об этом? — выдавила она и даже хотела добавить, что он, должно быть, не слишком-то любит свою жену. Может, это был династический брак, может, его обвенчали в слишком раннем возрасте. Но она этого не сказала, потому что Алан совсем не был похож на мужчину, который заводит семью ради долга перед родителями, а потом становится регулярным посетителем определённых заведений.

— Передо мной всегда был пример мамы, — рассказал он, и что-то в его голосе всё же надломилось, выдав, что ему тоже больно, что он не каменный. — Отец уже старик, а она всё так же прекрасна, как в молодости. Они до сих пор очень любят друг друга, но она не ждёт его смерти в ужасе, а наслаждается жизнью вместе с ним.

— Жаль, что меня в своё время никто не научил этому, — сокрушённо отозвалась она. — Я вернулась на север, чтобы выйти на солнце в своём истинном обличии. Поэтому я говорю: “напоследок”.

— Не надо, Дафна! — воскликнул он. — Прошу, не надо. Подумайте, хотела бы она для вас такой страшной смерти?

Они оба перевели взгляд на могилу её матери. Ветреницы покачивались на лёгком вечернем ветру. Она сказала шёпотом:

— Но это мой единственный выход. Такова моя участь: насильственная смерть или солнце.

Алан опустился коленями на землю, чтобы оказаться напротив, и посмотрел в её глаза снизу так пламенно, будто умолял её.

— Но не сегодня. Не завтра. Не в ближайшие дни, месяцы, годы. На самую толику я могу представить, как вам тяжело понимать, что вам суждено пережить всех тех, кого любите. Но ведь жизнь продолжается. Вы вернулись, и Боги направили меня сюда, чтобы мы встретились, не желая для вас жестокой участи быть пленницей Хладной Гавани. Наша встреча должна что-то значить, подумайте об этом.

Солнце уже заходило. Лес озарило розовое сияние закатного неба. Она смотрела на Алана, который до сих пор не хотел отпускать её рук, и сама не хотела вырываться. Всё казалось таким умиротворённым и правильным. Это место. Этот человек с глазами её отца.

— Может, ты и прав, — сдалась она, хотя давным-давно перестала надеяться, что боги вообще знают о её существовании.

— Тогда идёмте. Сегодня я вас здесь не оставлю.

Он поднялся и потянул её за собой. Она воспротивилась.

— Алан, не нужно.

Но он твёрдо сказал:

— Нужно. Вам нельзя оставаться тут одной.

И тогда она нехотя встала. Сил отпираться уже не нашлось, и она позволила ему вести себя, впервые в жизни перестав что-то решать самостоятельно. Он вёл её назад в город, к дому, перед которым летали бледные мотыльки. Алан прислонил ладонь к стеклу уличного фонаря, зажёг свет — прямо как она когда-то, — а затем пригласил её внутрь.

Она осмотрелась, узнавая и не узнавая эти стены. Алан скрылся на кухне с целью заварить чаю, но это был лишь предлог, чтобы оставить её один на один со своими воспоминаниями. И она вспоминала. Призраки прошлого проносились перед невидящим взором, мелькая размытыми картинами, и всё казалось ненастоящим, будто происходило не с ней и не в этой жизни. Когда она поднялась на второй этаж и приоткрыла дверь комнаты, картины стали ярче и воспоминания нахлынули на неё ледяным прибоем, увлекая за собой в тёмные пучины сознания. Она опустилась на пол в центре всех этих книг, которые достались ей от матери и которые она зачитала до дыр, и расплакалась.

Она так и не вернулась на кухню к чаю, а Алан не пришёл ночевать в свою комнату, и весь следующий день они были порознь. Ей не было известно, где он и чем занят — может, пошёл к своей ученице, — но дом оставался пуст до самого заката. Когда он вернулся, на столе ждал ужин. Алан посмотрел на неё с удивлением и любопытством, и она сказала:

— На кухне… мало что изменилось. Раньше мне нравилось тут готовить. Извини, если ты против. Надо было спросить…

Но он с улыбкой помотал головой и напомнил, что это и её дом тоже. Принять это было нелегко, и весь день она чувствовала себя гостьей среди этих каменных стен. Однако теперь, когда Алан стоял напротив и смотрел на неё с таким любопытством и теплом, она почему-то чувствовала себя легче. Не оттого ли, что впервые за многие годы кто-то проявлял к ней такой открытый интерес и был так добр с ней, что бастион её одиночества пал почти без боя?

Через несколько минут они собрались за столом, и она снова заговорила первой. Разумом она понимала, насколько неправильно её присутствие здесь, потому призналась:

— Я переживала, что твоя жена вернётся и застанет меня здесь.

— О, не переживайте. Вы ей понравитесь.

— Но где же она?

— Где-то далеко, — ответил Алан и засмеялся. — В мужья ей достался скучный домосед, а вот её дома не удержишь. Ей бы простора, гор, приключений. Такая она у меня.

Грудь снова сдавило от подступающих слёз, ведь сколько знакомого было в его словах. В этом доме всегда так: одного не оттащишь от книг, а второго не удержишь взаперти?

Запнувшись, она поделилась:

— Мой… мой брат был таким же.

— Дамьен?

— Мне неловко оттого, как много ты знаешь о моей семье.

— И хочу узнать ещё больше, — горячо ответил Алан. Он подвинулся ближе к столу и наклонился. — Ведь это и моя семья тоже. Расскажите мне о Дамьене.

Она обвела обречённым взглядом старую кухню. Вот тут он всегда сидел. А тут сидела она. А напротив — папа. И тогда ей всё казалось таким правильным и вечным.

Но сейчас на месте Дамьена сидит Алан, и это… тоже правильно.

Спустя полвека забвения Дафна наконец-то была дома.