Хеллоуин 2022-23

Оглавление:

1. Ближе к Самайну.
2. Больничный.
3. Да святится тыква твоя
4. Дневник.
5. Добро пожаловать домой.
6. Друг.
7. Ошибка выбывшего.
8. Печенье с предсказаньем.
9. Сотый Хэллоуин.
10. Экскурсия.
11. За дверью.
12. Легенда о Чёрном человеке.
13. Угловая.
14. Дьявольский табак.
15. Хэллоуин.
16. Не трогай пауков.
17. Фатальный розыгрыш.
18. Дуэль на перекрёстке.
19. Праздник ужаса.
20. Ванильный пудинг
21. Хеллоуин.
22. Как найти свою ведьму.
23. Она написала убийство.
24. Зов крови.
25. Погок.
26. Скрипачки.
27. Что случилось с Таней.
28. Заблудившим в Раю.
29. Ларчик.
30. Шепот бездны.
31. Джек добился своего.
32. Прятки с собой.
33. Лучший костюм.

Ближе к Самайну

• Мы в лес идём, ягоды собирать - клюкву да бруснику, - сообщила бабушка, заметив вопросительный взгляд Маши, направленный на большую плетёную корзину.

• Ты с нами? - улыбаясь, спросила мама.

• Подождите, я только волосы в порядок приведу, - с этими словами девушка умчалась в дом.

«Так, расчёска в ящике, ободок валялся на подоконнике, кажется... Ой!»

Случайно посмотрев в окно, Маша удивилась, как быстро ясное небо заволокло тучами.

«Надо идти скорее или переждать», - подумала она и собралась уже выходить, как почувствовала, а затем увидела... Некие существа, чей облик едва вырисовывался белыми костяными трубками, медленно приближались к участку.

«Они пришли превратить нас в небытие скульптур», - знание об этом просто всплыло в голове, как не раз случалось ранее.

Когда Марии было шесть лет, у неё открылся дар. Он мог проявляться неожиданно возникшим знанием или исполнением какого-то не особо крупного желания, тем, что Маша могла, пусть и недолго, управлять стихией, или чудесной починкой бытовой техники при контакте с руками девочки. Но также зачастую у неё ничего не получалось. Раскрытие потенциала осложнялось и тем, что девочка не желала обладать магическими силами. Она даже не была способна объяснить, почему. Маша быстро научилась не бояться различных странных явлений, а её окружение сумело внушить, что она не сходит с ума, но тем не менее, Мария мечтала об обычной жизни. Верила в неё, как иные верят в волшебство, которому девочка, увы, не была благодарна.

Семья, конечно, знала, что у Марии открылся дар.

• Они пришли вновь, - выкрикнула девушка, выбежав на крыльцо.

В глазах матери не возникло и тени сомнения.

• Мы не успеем. Масло полыни и настойка календулы. Масло у соседки через зимний мост. Идите вдвоём с Ани.

Ани - вот он, рядом. Такой знакомый. Друг или даже брат. Наставник. Девушка и он побежали туда, куда ему известно, сквозь редеющую траву. Вот и мост. Ледяной, а внизу - вода. За мостом же - снег, много белого снега.

Перед мостом - страх. Кому не известно, что бывает с поскользнувшимися здесь и не сумевшими удержаться?

• На ледянке покататься хочешь? - мягко прозвучало рядом.

Мария хотела. Ани почему-то так легко доверять - с ним было совсем не боязно катиться то ли вниз, то ли всё же вперёд. Влетать в совсем не холодный снег, не успев и подумать о тихой и тёмной речке - даже весело.

• Доверяешь? - внезапно и очень хитро спросил её друг.

Маша без колебаний, без малейшей попытки предугадать кивнула.

И санки помчались вдаль.

• Так быстрее! - засмеялся Ани.

Избушку не надо было просить, как бывает в сказках. Соседку тоже не пришлось - не застали. На столе, однако, стоял пузырёк с маслом, словно ожидая их. И, - санки, ледянка!, - назад...

И почти не успели. В костяной статуе прослеживались знакомые черты.

«Бабушка!» - мысленно ахнула Мария.

• Ищи настойку календулы, надо смешать её с маслом полыни - смесь отгонит этих духов и развеет их колдовство, - быстро и чётко проговорил Ани.

В доме всегда было много настойки календулы, и Мария неоднократно использовала её. Но сейчас знакомые полки оказались пусты.

• Они уже были здесь и позаботились об этом, - раздался голос матери.

И они приближались вновь. Будут приближаться, приходить, пока не оставят позади себя только статуи.

«Ведьма я или нет?» - промелькнуло в голове девушки. - «Я ведьма, и пора бы мне наконец вспомнить об этом».

Мария вскинула руки, посылая волны очищения и защиты. Затем, засомневавшись внезапно в собственных силах, сказала:

• ...призываю вас, помогите мне...

Когда небо окончательно посветлело, она взяла кружку и представила, как та наполняется нужной настойкой. Зачем-то закрыла глаза - боялась, что не получится.

• Молодец. Но это уже не нужно - твоя магия справилась со всем, - на кухню тихонько зашла бабушка.

• Понравилось? - спросил Ани, когда они сидели за домом и любовались вечереющим небом.

• Было интересно и мило.

• Я спрашиваю - управлять даром понравилось?

Улыбка на лице Маши сменилась растерянностью.

• Я... Да, наверное... Не знаю.

Они замолчали. Наставник, кажется, хотел что-то ещё сказать, но столь нерешительно, с тем - неявно, что Мария не могла уловить ни образа.

Недобрые духи приходили сегодня. То ли знание, то ли смутное воспоминание - и девушка задала вопрос:

• Почему мы не празднуем Хэллоуин?

• Хэллоуин? - эхом откликнулся Ани.

• Да, - Мария посмотрела ему в лицо.

Тут же выпалила ещё один:

• А ты кто? Почему я не помню, когда ты появился?

Вышедшая к ним та, кого девушка могла называть мамой, кивнула:

• Пора ей рассказать.

Говорят, нельзя спать напротив зеркала. Девочке Маше однажды довелось – как раз в ночь, когда гости иной реальности заглядывают к людям на огонёк. Тогда её затянуло в Зазеркалье. Добрая девочка помогла близняшке заплести такие же косички, как у неё самой. А потом просто вышла из зеркала, легла в кровать и проснулась. Только вот - куда именно вышла она тогда? Где проснулась девочка Маша?

• Понимаешь? Ты тогда обменялась с ней, своим отражением. Она живёт твою жизнь, а ты здесь, с нами, постепенно адаптируешься, - скучаешь иногда, куда без этого. Однако, видишь ли, если вас поменять снова, теперь уже ты в человеческом мире окажешься той самой тенью из жутких сказок, что крадёт чужой облик и пугает чем-то неуловимым. Не переживай, она неплохо справляется. Ты, впрочем, тоже, особенно - когда не раздумываешь. И - мы поэтому не празднуем Хэллоуин. Духи и те, кого люди называют нечистью - собственно, мы.

Мария поражённо молчала. Она чувствовала себя весьма странно - будто знает всё, но не знает ничего совершенно, словно несчастна, однако отчасти даже счастлива.

• Зато у нас тыквы вкуснее, - прервал паузу Ани, протягивая человеку Маше кусок.

• Кстати, раз ты знаешь, могу я на время сменить свой облик?

Разумеется, Мария кивнула. И через несколько секунд с любопытством пожала другу трёхпалое костяное подобие руки.

Больничный

В больницу я попала дня за три до Хэллоуина. Вернее, я даже не подозревала, что осталось так мало до этого самого дня, и совсем не думала про этот самый Хэллоуин. Но обстоятельства сложились так, что пришлось поехать, чтобы подлечиться. У нас в округе этот день не считается чем-то необычным, тем более не считается праздником, или чем-то там выдающимся. В местной школе завуча чуть не линчевали бабульки, когда он попытался разнообразить осенний бал, и, вместо сценки, танца и песни про осень, заставил подростков корячиться в жутком виде под дикую музыку. Устроил, так сказать, костюмированный бал, с соблюдением старинных кельтских традиций. Но, что было, то прошло, традиции чтим, и повторюсь, загремела я в больничку, а Хэллоуин был ох как близок…

Поначалу ничего не предвещало беды, всё было мило и торжественно. Меня переодели, повели в палату. Когда распределяли, куда меня поместить, получилась небольшая заминка. Медсестра кусала губы, и как-то заискивающе смотрела на меня. Положено - лечите. К слову, болезнь у меня возникла внезапно. Малокровие. Мало гемоглобина, сил и всего прочего. Я была прекрасна и мертвенно-бела, черные волосы отлично оттеняли мою аристократическую бледность. Был вызван врач, миловидная девушка. При виде меня она задрожала, и часто задышала носом, шумно втягивая воздух.

• В седьмую её, - распорядилась и ушла.

Сестры потащили меня в палату, бросили на кровать. На соседней койке лежала куча тряпья, которая подозрительно шевелилась. Внезапно из-под ткани показалась волосатая рука. Я зажмурилась, потом осторожно открыла один глаз. На кровати восседала миленькая чистенькая старушка. С опаской я посмотрела на её руки, но ничего подозрительного не заметила. Руки, как руки, в старческих пятнышках, коричневых. Темные, в меру сморщенные. «Показалось», - облегчённо вздохнула я, и немного расслабилась. Оказалась, рано – внезапно дверь распахнулась, и на пустую кровать (в комнате номер семь было три кровати) плюхнулось нечто. Нечто было большое, белое, в странных пятнах. Я моргнула, сфокусировала взгляд, и нечто оказалось большой женщиной в диком платье. Ей, видимо, понравился произведённый на меня эффект, и она мило улыбнулась, обнажив голые десна.

Я отвернулась, лежа в кровати, боясь пошевелиться. Они, мои соседки, переговаривались между собой, но я не понимала ни слова. К своему удивлению, внезапно провалилась в сон. Очнулась от боли в руке. Маленькая медсестра в клеёнчатом фартуке, блестя очками и оскалив мелкие зубки, подобралась ко мне с иглой.

• Ай, - вскрикнула я, - что вы…

• Тихо, так положено, - успокаивающе зашептала медсестра. Она вколола мне иглу в вену, и прикрепила к руке штатив с пакетиком. Пакетик был пустым.

• А, - у меня от страха пересохло в горле – а, - и я с ужасом указывала на пакет. Мне показалось, что он наполняется жидкостью, похожей на кровь.

• Врач тебе переливание назначил, кровь лично велел доставить – с пришепётыванием, и каким-то сосущим звуком, сказала мне медичка.

• Аааа, вроде как наоборот, – и я дрожащей свободной рукой попыталась показать на наполняющийся пакетик.

• Да, редкая у тебя группа, уж пришлось постараться, - и она хищно облизнула губы, попутно погладив меня по щеке.

Я закрыла глаза, а когда открыла, никого рядом со мной не было. Соседки постанывали на своих кроватях – им тоже делали вливания. Они охали и стонали, а большая женщина сучила ногами. Я перевела взгляд на свой штатив. Пакетов было несколько, и они были наполнены жидкостью, напоминавшую кровь. Кровь текла ко мне по трубкам, вливалась в мои жилы. Вены трепетали, я почувствовала небывалый прилив сил. Как могла бояться, думать, что у меня забирают мою жидкость! Наоборот, мне помогают, и очень славно, что я оказалась здесь!

Через час вливание закончилось, соседка позвала медсестру. Я вздрогнула, когда зашла другая дама. Она была высокого роста, с огромными руками. Тяжело ступая, она подошла к моей кровати, и ловко выдернув иглу из вены, на мгновение припала губами к ранке. Я зажмурилась, а открыв глаза, увидела, что рука забинтована.

Соседки с любопытством смотрели на меня и молчали. Потом старушка открыла рот, и засмеялась. Она смеялась так долго, что ей стала вторить большая женщина в странном платье. Я в ужасе поняла, что не могу сдерживаться, и тоже захохотала. На шум пришла санитарка, она выглядела довольно мило, если не считать кроваво-красных губ и ярких капелек на белоснежной форме, погрозила мне пальцем, а потом им же чиркнула себя по горлу.

• Кушать принесла, - ласково сказала она, и поставила тарелки на стол.

Есть я не стала, укрылась с головой, и отвернулась к стенке. До меня доносились ужасные чавкающие звуки, на которые старалась не обращать внимания. Когда всё стихло, я рискнула выглянуть из-под своего укрытия. Было темно, соседки храпели. Мне до ужаса захотелось в туалет. Я вылезла из-под одеяла, встала, слегка пошатываясь. Осторожно нашарив в темноте тапочки, выглянула в коридор. Было пусто, если не считать каких-то теней, притаившихся вдоль стен.

Идти мне было далеко – до самого конца тридцатиметрового коридора, в полутьме, и войти в синюю, с облупившейся краской, дверь. Медленно крадясь вдоль стены, я продвигалась вперед. Вдруг из темноты выпросталась рука, вся в струпьях, и схватила меня. Заорав от неожиданности, я свалилась на пол. Ничего не произошло, коридор был всё также пуст, и цель моего пути – дверь – призывно белела в темноте. Пошатываясь, встала, но что-то опять меня сбило с ног. Пришлось ползти. Одна дверь, вторая, третья – и сильные руки поднимают меня, встряхивают, и ставят ровно. Передо мной - большая медсестра.

• Что с тобой? – и бьёт меня по щекам. Хлещет, голова мотается, хочу сказать: «Не надо» – не могу, не получается. Хватает в охапку, несёт меня в палату. Бросает на кровать, укутывает одеялом.

• Побег не удался, – она испытующе смотрит на меня.

• Я только в туалет, - шепчу безнадёжно.

• Потерпи, ты тут недолго, только до Хэллоуина, а потом отпустим – с этими словами меня сажают на цепь, приковывая к батарее.

• Ааа, – сиплю я, понимая, что горло сдавила сильная ручища.

• А это туалет, – и под меня рывком поставляют судно, одновременно прижимая ещё сильней руку к моему горлу.

Утренний свет бьёт ярко и безжалостно. Я не хочу вставать, не хочу умываться. Я ненавижу солнце, оно меня пугает. На руке следы уколов, синяки по всем телу. Цепи нет, могу встать. Горло распухло, не могу говорить. Соседки смотрят почти сочувственно, разговаривают друг с другом на непонятном мне языке. Я в полубреду, мне больно. Приносят штатив с пакетиками, насаживают меня на иглу. Не понимаю, вливают в меня, или выпивают меня. Внезапная чернота заползает в мои глаза, кроме потери голоса, почти ослепла.

Ужин был прекрасен, я смогла что-то проглотить. Чавкать вместе с соседками стало гораздо, гораздо интереснее! Ночью надо будет попробовать сбежать. Видимо, произношу это вслух, потому что старушка хихикает, а большая женщина изрекает: «И много ты пройдешь без глаз»?

• Как без глаз, – спрашиваю я, – меня ведь лечат, я только немного простыла. Вернее, спрашиваю молча.

• Ложись, завтра будет все ещё хуже – отвечают мне где-то в голове. Тридцать первое октября скоро, мы вылечим тебя!

Ночью кожей чувствую кровавую луну. Пытаюсь встать, не шатаясь. Получается! Наощупь выбираюсь из палаты. Понимаю, что надо идти в сторону лестницы. Откуда-то я знаю, где выход. Повинуясь наитию, добираюсь до лестницы. Кромешная тьма перестаёт быть такой уж кромешной, несмотря на темноту октябрьской ночи. В голове стучит одна мысль - выбраться! Выбраться! Куда, зачем – я уже не помню. Внезапно нога подворачивается, и я качусь по ступенькам вниз. Зажмуриваюсь, открываю глаза и вижу, как сверху ко мне спускается врач. Спокойно берёт в ладони моё лицо, тянется губами к моему рту. Я задыхаюсь от ужаса, мне не хватает дыхания, свет меркнет, опять теряю сознание.

Третье утро было ещё ужасней – зрение мне вернули, горло могло исторгать звуки, но пропал слух. Мои руки распухли, вены были, как канаты. Ног я не видела из-за огромного живота, неимоверно раздувшегося.

Капельница принесла облегчение, морок спал. Ненадолго почувствовав прилив сил, улыбнулась старушке. Откуда-то подул ветерок, приносящий свежесть.

• Сегодня тридцать первое октября! – торжественно провозгласила моя соседка.

• Сегодня будет праздник! – вторила ей другая.

• Чёртова ночь! Хэллоуин! Мёртвые ждут!

• Повеселимся! – с этими словами она накинула на себя простынь, и выскочила за дверь.

• Конфеты! Сладости! - ликовала оставшаяся бабуля.

• И кое-что ещё, но об этом пока тсс, – заговорщицки сказала медсестра, похожая на крысу, появившаяся, что выдернуть игру и облизнуть (а как же, это важно) – мою руку после вливания.

Ночью я встала. То, что меня не лечат, уже не вызывало сомнений. Меня специально положили за три дня до дурацкого праздника, это очевидно. Я нужна им! Кому – не очень понимала, но отчего-то решила бежать. В этот раз всё прошло гладко. Спокойно открыв дверь, спустилась по лестнице, и вышла во двор, никого не встретив. Кроме стаи собак. Собаки смотрели на меня, сбившись в кучу. Они не лаяли, просто стояли и смотрели. Когда я решила, что могу идти дальше, и сделала шаг, сзади открылась дверь. Оглянулась – на крыльце стояли медсестры, моя милая врач, соседки по палате, и возможно, другие пациенты клиники. У всех в руках были свечки, у маленькой медсестры в очках с толстыми стёклами в руках была большая тыква. Тыква скалила зубы и тоже смотрела на меня. Внезапно подул ветерок, он потушил свечки, одну за другой, а врач внятно сказала: «С Хэллоуином!»

В ту же минуту собаки бросились на меня, сбивая с ног, подминая под себя моё больное тело. Они рвали, грызли, кусали, хрипели и дрались за меня, мою кровь, кожу, кости и жилы. Люди наблюдали, стоя на крыльце, благоговейно глядя на собачье неистовство. Потом кто-то сказал: «Хлоп», и все закончилось.

Утром милая врач спокойно объясняла растерянным родственникам, что больная М., находясь в состоянии психоза, самовольно покинула клинику, украв ключи и обхитрив охранника. Лечение поначалу давало положительные результаты, но: «Вы же понимаете, случай был уже совсем-совсем запущенный. Болезнь в последней стадии обострения, к сожалению, имеет такой необъяснимый поворот. И да, тело можете забрать, только не удивляйтесь, проститься вы не сможете, так уж получилось».

После тридцать первого октября наступило первое ноября. Мир не рухнул, больница продолжала принимать больных. К сожалению, тех, кто выписался домой, почти не было. Была зато яркая вывеска: «Паллиативная помощь неизлечимо больным. Хоспис Последний приют»

Да святится тыква твоя

Так уж получается, что люди становятся великими засранцами независимо от пола, возраста, расы, профессии и вероисповедания. Это удивительное и совершенно не магическое перевоплощение происходит под действием яда, который вырабатывается чёрной дырой, зияющей там, где должно быть сердце.

Вот и святой отец Ангрид из маленького городка Кукабларк был закоренелым засранцем, который, к сожалению, этого совсем не осознавал. Более того, он был уверен, что делает для всего человечества больше, чем кто-либо из когда-то существовавших и существующих. Какие там супергерои? Так, соплежуи.

Во время утренней мессы, проходившей за несколько дней до праздника Хэллоуина, он решил, что в этот раз непременно попытается нокаутировать тёмные силы. Он так долго этого ждал – его план наконец-то созрел.

– Дети мои, – Ангрид вцепился в престол и окинул присутствующих в зале тяжелым взглядом. – Сегодня будет не совсем обычная служба. Этой ночью у меня было видение господнее, о котором я вам обязан сообщить. Разговор предстоит непростой, мужайтесь.

Поначалу прихожане немного погудели, но почти сразу смолкли и обратили к священнику свои заинтересованные лица. Ангрид стоял с опущенной головой и молчал.

– Что случилось, святой отец? Что вы видели? – спросил кто-то, утратив терпение.

Отец Ангрид резко встрепенулся.

– Наш Кукабларк. Он был охвачен огнём преисподней. Зло высвободилось и поглотило всех его детей, то есть нас с вами. Однако Господь показал мне, что это мы своими руками, открыли ему дверь и пустили на порог своего дома. Я видел тыквы, множество тыкв с их омерзительными злобными улыбками. Их несли мертвецы, нажравшиеся человеческой плоти…

Ангрид продолжал говорить, не забывая подкреплять свои речи спецэффектами вроде энергичных махов руками и тяжело вздымающейся груди. Как он только не надорвался, бедняга.

– Я думаю, что это было послание, которое нам ни в коем случае нельзя игнорировать. Поэтому, дети мои, я призываю вас отказаться не только от дьявола, но и от его атрибутов. Уничтожьте все имеющиеся в доме тыквы, сожгите костюмы, подготовленные к этому ужасному празднику. Вы выше этого, вы дети Господа. Пошлём же чертей к чертям!

После проповеди никто не задавал Ангриду вопросов. Однако священник понял, что всё сработало. Он видел глаза своих прихожан. Стеклянные, покрасневшие от напряжения и выступающих слёз.

Когда церковь опустела, Ангрид тут же перевёл дыхание и успокоился. Чуть погодя, он поднялся на балкон и увидел, как стремительно Кукабларк принимает подаренное очищение. Не сумев сдержаться, он несколько раз перекрестился и сказал:

– Спасибо, Господи!

Голодные костры вспыхнули перед каждым домом. Они с треском поглощали ткани, в которых теперь едва угадывались костюмы супергероев, зомби, кровожадной нежити и придурковатых зверей. Игрушки, декорации, аксессуары – всё без сожаления отправилось в огненный желудок.

Бах! Бах! Расколотые, разбитые тыквенные головы лежали на дорогах. Их улыбающиеся и злобные рожицы подправили тяжелые ботинки и острые, смертоносные каблуки. Так им! Так им!

Когда после полуночи духи Хэллоуина пожаловали в Кукабларк, им никто не открыл дверей.

Праздник уже подходил к концу, когда огромная туча летучих мышей показалась над городом. Они выглядели, как пушистый персидский ковёр, только чёрный и громко пищащий. На нём, полуразвалившись, восседал Джек Лампадный, вглядываясь своими большими желтыми глазами в дисплей смартфона. Да-да, технологии добрались и в другие миры.

– Так, тут всё круто и здесь всё классно, – бормотал Джек, тыкая когтистыми пальцами в интерактивную карту. Она помогала ему следить за тем, как проходит празднование Хэллоуина. Если в городе всё было хорошо, то об этом оповещала улыбающаяся тыква. Когда случались заминки, тыква дразняще показывала язык.

– Эй, а тут, что за хрень такая? – воскликнул Джек, увидев, что тыква показывает ему оголённую задницу с экрана телефона. – Может приложение глючит? Девочки, опускаемся, нужно кое-что проверить.

Фить-фить-фить. Кожаные штаны Джека скрипели, как плохо смазанная телега, когда он ходил по пустым улицам города и не мог понять, где реки из сахара, плохие шутки об оторванных конечностях и выпущенных кишках. Где все? Где монстры? Где его любимые светящиеся тыквы?

Нужно было срочно разобраться с этим дерьмом. Джек подошёл к первому попавшемуся дому и постучал. Дверь приоткрылась. Из щели на него равнодушно уставился старик.

– Чего тебе, тыквоголовый? Ты это чего вырядился? Плащ, ботинки, как у рок-звезды.

– Доброе утро, мать его. С Хэллоуином!

– Тихо! Заткнись, иначе соседи услышат! Какой ещё Хэллоуин? Его больше не будет в Кукабларке.

– Батенька, ты головой ударился? Конечно, будет!

– Неужели ты не слышал ничего о видении отца Ангрида? Мы исправились, мы больше не хотим славить тёмные силы. Нам ещё жить не надоело.

– Какое ещё, едрить твою, видение?

Осмелев, старик открыл дверь и пересказал Джеку красочное представление святоши, которое накануне он видел в церкви своими глазами.

– Где живёт этот отец Ангрид? – спросил Джек и хрустнул костяшками пальцев.

Найти дом священника не составило труда. Он находился неподалеку от церкви. Джек позвонил в дверной звонок и не отпускал его кнопку до тех пор, пока отец Ангрид не показался на пороге.

– Что за дела, ряженный? – рявкнул Джек, громко клацнув челюстями.

– Господь будет недоволен твоей выходкой, сын мой. Сними с себя этот отвратный костюм.

Лампадный утробно расхохотался. Затем он склонил голову-тыкву набок, и она тут же перекатилась ему в руку.

– Боже, демон! – закричал Ангрид и тут же схватился за нательный крест, выставив его перед собой. – Прочь! Во имя отца и сына…

– И святого духа, – Лампадный приладил голову обратно. – Да-да, я это уже проходил. Посторонись-ка. Поговорим по-мужски.

Джек попытался войти в дом священника, но неведомая сила сразу же вытолкнула его обратно. Лампадный сразу смекнул – Ангрид отвергает дух праздника, поэтому идти напролом не получится. Джек мог приходить только туда, где с ним были не прочь повидаться.

– Черт! Я Джек Лампадный и я часть этой реальности, ты не можешь меня запретить! Как ты не понимаешь, святоша, что миру иногда нужно выгулять свою тёмную сторону, иначе вместо меня сюда придёт Хаос. Я – баланс, я – умиротворение, я – соль, без которой не приготовить самое вкусное блюдо!

– Ошибаешься, демон, я уже это сделал! Придёт время, о тебе забудут во всех городах, а не только здесь.

Ангрид достал флягу со святой водой и, выплеснув её в лицо Джеку, грохнул дверью. Ну, вот, теперь плащ ещё сушить.

– Я обещаю, ряженный, что теперь у тебя каждый день будет Хэллоуин! – зарычал Лампадный и растворился во внезапно возникшей туманной дымке.

Священник Ангрид тяжело дыша, взбежал на второй этаж своего дома. В эту страшную ночь он запрется в комнате с образами и будет молиться. А сейчас нужно пойти в ванную и смыть с себя тёмный налёт, оставшийся на душе после контакта с нечистым.

Он открыл кран с горячей водой и с облегчением подставил руки. Однако поймать хотя бы одну каплю не удалось. Из труб раздалось лишь протяжное «ш-ш-ш». В следующую секунду Ангрид поперхнулся от крика и отшатнулся в сторону – из слива внезапно поднялась широкая, чешуйчатая лента.

На него смотрел гигантский змей. С каждой секундой он подбирался к священнику всё ближе и ближе, готовясь броситься в атаку. Длинный раздвоенный язык почти касался кончика его носа. Ну, что, здравствуй, дорогой кролик.

Ангрид бросился прочь, выбежал в коридор и тут же упал, наткнувшись на мягкое, но непреодолимое препятствие.

– Раздевайся, Ангрид, – приказал томный голос.

Подняв глаза, священник увидел женщин. Белокожих, как дорогостоящий фарфор и нагих с головы до пят. Незнакомки словно были созданы для греха. Их груди, казалось, готовы запрыгнуть ему в рот, а их бёдра так и просились показаться в широком развороте.

– Убирайтесь, – прохрипел священник, пытаясь отползти подальше.

Далеко ли собрался? Ведьмы завыли и закружились вокруг Ангрида в безумном танце. Их тела извивались, точно ковыль на ветру, а голос звучал так сладко, будто его приправили патокой. Зажмурив глаза и закрыв уши ладонями, он старался оградиться от потока разврата, пока одна из них не схватила его и не взмыла вверх под самый потолок.

У Ангрида получилось освободиться от цепких женских пальцев далеко не сразу. Ему пришлось вгрызться в ведьмину грудь. Та зашипела, страстно запустила язык в его ухо и уже тогда он свалился на пыльный пол в гостиной.

Скуля от боли, Ангрид глядел в потолок.

– Господи, спаси меня…

На улице зашелестел дождь. Через несколько минут его воды пробили крышу, залили стены и лестницу. И вот уже Ангрид проверяет на прочность свои навыки пловца.

Ведьмы вились рядом, стараясь показать свои тела во всей красе. А по поверхности воды скользило несметное количество змей, так и норовивших укусить отца Ангрида за места помягче.

– Каждой твари должно быть по паре, Ангрид, – шипела ведьма, на груди которой виднелся укус. – Иди ко мне, я спасу тебя.

Всё прекратилось, когда Ангрид внезапно услышал звон церковного колокола. Вода, ведьмы, змеи растворились, не оставив после себя и тени. Пошатываясь, Ангрид вышел из дома и отправился в сторону храма. Кто-то созывал жителей Кукабларка на мессу.

Колокола не затыкались, пока Ангрид не потянул дверь и не вошел внутрь. Прихожане сидели, молча уставившись на него, точно на идиота. Священнику показалось, что они выглядят иначе, чем прежде.

Приглядевшись, Ангрид понял, что перед ним целая толпа монстров и существ, восставших со страниц комиксов и выбравшихся из плена телеэкранов. Теперь они были настоящими.

– Мать вашу, Пеннивайз, Харли Квин, Мэрилин Монро! – взвыл святой отец, глядя на подбежавших к нему существ. – Что тут происходит?

– Отец Ангрид, мы не знаем, что делать! Помогите!

– Костюмы! Они не снимаются и словно приросли к коже! Хотя мы их все сожгли! Честно-честно!

– Нам страшно!

– Святой отец, погодите, вы куда?

Выскочив на улицу, Ангрид обернулся и увидел на месте церкви огромную тыкву. На крыше нового храма стоял Джек Лампадный, весело хохоча во всё горло.

Дневник

На темнеющей улице, где уже разгорается свет праздничных украшений и толпы костюмированных детей, стоит одинокая патрульная машина, пригревшая в себе молодого сотрудника полиции. На его бейджике написано «Тони Бейкер», и этот кусок пластика столь же честен, как его хозяин.

Тук тук тук.

– Конфеты или жизнь! – раздался громкий детский голос в ответ на приоткрытое окно автомобиля.

– Для вас у меня ничего нет, идите ворошите других взрослых. – ответил мужчина в улыбчивый манере.

Маленький зомби, паук и Элвис Пресли издали наигранный жалобный вздох и со смешком пошли к более гостеприимным дверям. Это была правда, что у него не было, чем их угостить, как и правда то, что он не стал бы, будь у него хоть что-то. За свою жизнь он много раз понял важность честно заработанной награды, а потому не приветствовал щедрые подарки в обоих отношениях. Из-за этого его считали странным, но никто не сторонился.

Тони, проводив взглядом уходящих детей, лишний раз проверил, нет ли кого-нибудь поблизости. Убедившись, что остался один, он открыл бардачок машины и достал оттуда потрёпанную бежевую книжку, пройдясь ладонью по короткой воинской стрижке. Это действие его успокаивает, вероятно, привычка студенческих лет. Когда книга оказалась у него на коленях, он ещё несколько минут смотрел на неё, словно пытаясь прочесть, не открывая. Загадочное чувство неуверенности не позволяло этого сделать. С глубоким вздохом, его рука снова тянется в бардачок, в этот раз вынимая оттуда папку с надписью «дело № 43».

– «Дело Кранберга, жестокое убийство, загадочные обстоятельства. Октябрь, 20** года, ночь на хеллоуин. Было найдено тело, а точнее его останки, изрядно изувеченные и «обглоданные». Следов проникновения или взлома найдено не было, как и следов борьбы» – чем больше Тони читал, тем больше находил странностей как в описании, так и на фотографиях. – «книга, найденная рядом с умершим мужчиной – ''Сага о Гельштате'', содержала три сотни полностью пустых страниц.»

Об этом можно было думать только как об ужасной истории, однако, это произошло на самом деле.

Дочитав дело до самого конца, Тони лишился внятной причины, чтобы не открывать книгу на своих коленях. С глубоким вздохом, он разворачивает переплёт, тревожно глядя на первую страницу.

« Сегодня папа подарил мне этот дневник. Он сказал, что я могу писать в нём всё, что угодно. Сказал, что я смогу делится с ним всеми своими тайнами, и что их никто, никогда не узнает.

Он стал моим лучшим другом.

Дорогой дневник, Я много думала над тем, что написать следующим.

Дорогой дневник, Клара и Френсис мне надоели, вечно задирают меня. Я рассказала учительнице, но им ничего не сделали.

Дорогой дневник, Мне подарили платье на день рождения, я очень рада, надеюсь, с ним ничего не случится.

Дорогой дневник, папа купил мне целую гору конфет, но я не хочу ни с кем делиться! Пусть они будут только мои, я их обожаю.

Дорогой дневник…

Дорогой дневник…»

Страница за страницей, всё выглядело как обычная записанная книжка девочки: переживания по пустякам, сплетни, понравившаяся одежда и жалобы на проблемы. Интерес к этому предмету стал постепенно угасать, а одновременно с ним, росло чувство стыда за необъяснимый страх перед ней.

Так продолжалось до следующей страницы.

– «Дорогой дневник, сегодня к нам в дверь стучали попрошайки в костюмах. Ненавижу Хэллоуин, это праздник всякой нечисти и раздражающих вымогателей. Я им ничего не дала, так и сказала, ''конфеты''».

– А? – почувствовав чьё-то чёткое присутствие сзади, Тони резко оборачивается, да так, что шея болезненно хрустнула.

Никого.

Он мог поклясться, что ощутил кого-то, и ощущает до сих пор, стоит только отвернуть голову. Кажется, словно некто прячется в самом воздухе, появляясь, когда он не смотрит. Взгляд в зеркало заднего вида автомобиля не дал результата. Он продолжает читать.

– «Я не понимаю, что происходит. Я моргнула, после этого всё вокруг изменилось: стало тёмным, жутким, а ещё эти странные белые штуки… они очень длинные, широкие, как будто кто-то махает палкой. Нет, как будто кто-то светит белым фанариком. Я называю эти штуки ''светлячки'', потому что только они светлые, остальное – чернота. Мне становится страшно, когда светлячки касаются меня. Однажды один такой дотронулся до моей руки и она исчезла, но потом вернулась, как только снова окунулась во тьму. Это очень странное чувство. Становится по настоящему страшно, когда эти светлячки проглатывают меня целиком. Может быть, я умираю в этот момент, а потом оживаю снова? Я не могу от них увернуться, ведь они слишком быстрые. А ещё, я голодна. Тут совсем нечего есть, даже трава на вкус, как пепел. Я очень голодна. Помню, как всего пару раз почувствовала запах конфет и не смогла сдержаться. Ах, дорогой дневник, спасибо, что ты есть, иначе я бы сошла здесь сума.»

Тревога нарастает, как и нарастает температура в салоне автомобиля. На лбу проступил пот, однако, он холодный. Написанное в этом дневнике кажется правдой вопреки здравому смыслу. Почему, почему он не может просто отнести всё это к чьей-то разбаловавшейся фантазии? Следующая запись не облегчает.

– «Иногда, от скуки, я представляю себя в разных нарядах. Представляю, как хожу в разных платьях, туфельках, крашу себе губы. Жаль, что этому не сбыться. Я, кажется, совсем перестала быть собой.»

Тук тук тук.

Внезапный стук заставил Тони дёрнуться от испуга и отвлечься от чтения. Причиной тому стал очередной ребёнок, в этот раз, в костюме зайца. Как только окно машины открылось, девочка громко сказала.

– Конфеты или жизнь!

Эта фраза эхом прозвучала в его голове, вспоминая странные слова дневника. В своём бардачке он всё же увидел залежавшуюся конфету, лежащую там с прошлого праздника. Можно было бы отдать её ребёнку и отпустить дальше гулять по улицам, но внутренний голос твердил не поддаваться малыми объёмами подачки. К тому же, его врождённая дерзость диктует поступить наперекор чувству предосторожности перед сверхъестественным.

– Извини малышка, но я выбираю конфеты.

Стоило ему это сказать, как вдруг в голове поднялось давление. В глазах темнеет, а чувство равновесия постепенно подводит его. Кажется, словно он движется в лифте одновременно и вверх, и вниз. Наконец, Тони открывает глаза и видит перед собой то, чего в глубине души опасался.

– ''Ч-что за…''

Всё вокруг тёмное, едва разборчивое, а местами, в пространстве гуляют белые лучи фонарей.

Это место похоже на реальный мир, точнее, оно – копия реального мира, отражённая на чёрном зеркале. Трава, дома, небо, всё было окрашено в тёмный цвет, но так, чтобы чётко разделять границы объектов, будто картина траурного художника. Тони забеспокоился и вылетел из машины, пытаясь придти в себя, и упал на колени. Трава такая же на ощупь, как и должна, только пахнет совсем иначе. Пепел. Отовсюду исходит чёткий запах пепла, настолько, что он начинает отдаваться во рту горьким вкусом. Вокруг никого, пропали все дети, даже птицы на деревьях, только белый свет, носящийся из стороны в сторону.

– ''Кто-нибудь''! – Тони пытался кричать, однако, его не было кому услышать. Даже он сам, как ни рвал горло, не смог услышать собственного голоса. Тем не менее, шум ветра и колыхания листвы он слышал отчётливо. Нельзя поддаваться панике. Понимая это, Тони поднялся на ноги, глубоко вздохнул и ещё раз осмотрелся.

Тёмный город вокруг, словно сказочная тюрьма, напевала свои томные мелодии, не давая издать и звука тем, кто застрял в ней. Одинокий пленник в лице мужчины выделялся, словно белое пятно. В дневнике говорилось об этом месте. Он пошёл к машине, надеясь, что там будет подсказка, как выбраться, но его там не было. Дневник пропал. Он помнит, что при переносе в это место книга была рядом, он чувствовал, как та упала ему в ноги, но сейчас её нет. Попытки высмотреть кого-либо не дали успеха. Вместо этого, один из белых светлячков приближался к машине. Тони вспомнил слова из страниц: «когда они касаются меня, я исчезаю». Не желая проверять, он немедленно убегает прочь. Запах пепла резко ударил в нос.

Ему на глаза попался небольшой сарай на одном из частных участков, в котором была открыта дверь. Светлячков там не было, поэтому Тони решил укрыться там. Где он и что это за место, как выбраться отсюда? Ответом на эти вопросы ему казался утерянный дневник, однако, отыскать его казалось полностью не выполнимой задачей.

– ''Что это''?

На подходе к укрытию, его уши уловили не характерные для этого места звуки. Плачь. Не громкий девичий плачь доносился из того сарая, куда Тони хотел спрятаться. Подойдя ближе он заглянул внутрь, ожидая увидеть девочку, попавшую в ту же передрягу, что и он, однако…

– ''Это …''

Внутри он увидел не человека, а худощавое существо, покрытое чёрными перьями, которое сидело в углу и рыдало, обняв колени. Странная голова круглой формы и большие, острые зубы, казались несовместимыми с голосом, издаваемым из этого рта.

– А? Кто здесь?

Существ услышало, как Тони приблизился к нему. Оно поднялось с пола и оказалось, что дневник находится у него в руках. Ему сразу захотелось забрать его и бежать прочь, не выясняя, кто, или что, находится перед ним, но вырывать силой было слишком опасно. Кажется, что существенно не собирается нападать. Его глаз не видно.

– Кто ты, это ты нашёл тогда мой дневник? Спасибо, я так испугалась. Я так рада видеть тут кого-то ещё, кроме светлячков. Ты же не заставишь меня исчезнуть?

Голос существа был мягким и нежным, как у молодой девочки, полный искренности и эмоций. Ей грустно. Она действительно рада видеть его. Тони не хотел с ней общаться, но чувствовал, что если позволит ей подойти ближе, то сможет добраться до дневника. Он приблизился к ней с наигранной улыбкой и развёл руки, принимая её в объятья.

– Ах, ты хочешь меня обнять, боже, спасибо! – не долго думая, она ныряет к нему в руки.

– Спасибо, спасибо тебе, мне было так одиноко и грустно, спасибо, что пришёл ко мне. Ах, мне так приятно, что ты здесь. – На удивление, у этой чернопёрой девочки оказался весьма крепкий хват.

– Знаешь, а ты очень вкусно пахнешь. Не то, что этот противный запах пепла вокруг. Ты пахнешь прямо как… конфеты…

Добро пожаловать домой

Вечерело. Студёный, совсем не по-осеннему, ветер, скользил над дорогой, осыпая прохожих мелким песком и ледяными крупицами. Скрипнула, тяжелая железная дверь и на пороге небольшого офисного здания, появилась девушка. Зябко ежась она замерла, вглядываясь в бесконечную череду машин, уходящих нескончаемым потоком, далеко вперед, пока не терялись из виду за поворотом. Пробки, которые и в обычный то день никогда по настоящему не заканчивались, сегодня в канун Хэллоуина, были особенно пугающи, как бы это ни было иронично. И как на зло, именно сегодня, в эту колдовскую ночь, ей нужно было попасть на другой конец городка. Хаксли, так называли его местные, был довольно живописным и многолюдным, для его размеров. Прочно зажатым в тиски, вереницей пологих холмов с одной стороны и морем с другой. Дикий, необузданный, готовый в любой момент, принять грудью, ледяной штормовой ветер, который по старой памяти и вопреки канувшей кажется в небытие Фракии, люди еще кликали Бореем, а городок свой, полагали «Седьмидомным гротом» не иначе. Нужно было поторопиться, и девушка, решив, что пешком доберется все же быстрее, плотнее запахнула полы плаща, и нырнула в ближайший переулок, устремляясь туда, где высилась громада холмов. Два три часа пути, по узкой тропе, поднимающейся вначале, среди увитых плющом и мхом старинных маленьких домишек, а после уходящей в лес, по тонкой грани меж поросшим ельником обрывом справа и каменными ступенями, по которым с грохотом нес свои воды Эннэх. И так до самой вершины, пока тропа не раствориться в широкой протоптанной дороге, ведущей вниз, на ту сторону города, к морю.

Подножье холма встретило ее тишиной, лишь некоторые горящие окна по большей части заброшенных домов, разгоняли полумрак, собравшийся у кромки леса. Старушка, окутанная с ног до головы в рванину, настолько застиранную и ветхую, что напрочь потеряла даже след, своего истинного цвета. Вынырнула из под густой тени деревьев, столь неожиданно для глаз девушки, что та испуганно сжалась. Примостившаяся на низеньком парапете, что ограждал оставшихся жителей близлежащих домов от, то и дело, норовящей вырваться из своих берегов реки, она протянула, тонкую, иссохшую руку, с желтоватой, пергаментной кожей, испещрённой синими, и толстыми, как жгуты венами и чуть склонив голову на бок, прошамкала.

Сухой, надтреснутый голос, прорезал тишину, заставив девушку лишь сильнее испугаться, уйти в себя и низко опустив голову, поспешить скрыться в густом мраке деревьев. Единожды, лишь она обернулась, что бы взглянуть на мешковатую фигурку, замершую на линии «экватора», полоске меж миром леса и миром людей. Но бабушки на месте уже не было, а может, она просто растворилась в густой тьме, сливаясь с серостью земли своим ветхим одеянием. Впрочем, она быстро отбросила не прошенные мысли, плотнее натянув на голову наушники, что в миг заполнили ее помыслы и душу, чарующими звуками флейты и тяжелыми ударами барабанов. Призраков не существует… Уж она то знает, в этом толк.

Водопады она, кажется, преодолела на одном дыхании, словно летя над неровной тропой, под колдовские переливы мелодии. По крайней мере лес, за это время темнее не стал, и дорога, хоть и плохо видимая в полутьме, все же вполне заметно чернела впереди, виляя меж кустами. Спуск, в отличии от подъема, совсем не был трудным и днем занимал не более получаса, поэтому она уже предвкушала, как постучится в знакомую с раннего детства дверь и под радостные возгласы матери, зайдет в жарко натопленное нутро дома. Чтобы присоединиться к приготовлениям, в честь Самайна. Так уж было заведено в их доме, еще бабушкой, по отцовской линии, мягкой и доброй, но удивительно сильной женщиной. Тогда, когда сумрак опускался на город в последний день октября. Тогда, когда каждый в городе, наряжался в цветастые костюмы и отправлялся в город, справлять день всех святых. Семья ее, собиралась у очага, чтобы почтить память ушедших и пригласить к столу, тех, кто пожелает явиться в ночь, когда время на краткий миг застывало, сливаясь с небытием. А ткань миров, истончалась настолько, что каждый пожелавший из давно почивших, мог без видимого усилия преодолеть ее, дабы навестить потомков. Впрочем, родители девушки не верили в призраков, или правильней, наверное, было бы сказать, что они люто ненавидели, любое упоминание о них. Настолько, что даже на этот праздник, хоть и продолжали проводить привычные ритуалы, не допускали и мысли, о том, для чего и кому они предназначены.

Телефон пискнул и отключился, а вместе с ним и вязь мелодии, что словно Гамельнский крысолов, зачаровывала девушку, уводя мысли ее от реальности в тонкую, как паутина, вязь прошлого. Небо, все такое же тускло серое, не потемневшее не на тон, зияло высоко над головой, уверяя, что с начала пути не прошло и часа. Но… тяжесть в ногах и молчащий телефон, говорили о том, что прошел не один час. Девушка, почувствовала, как в душе, поднимает свои осклизшие щупальца паника, а в месте с ней, и образы, что она день ото дня гнала от себя, просыпались в голове с новой силой. Лес обступал со всех сторон тихой громадой, словно замерзший в предвкушении, безмолвный но вовсе не спящий, наблюдающий. Где-то за спиной, оглушительно закаркал ворон и она побежала не разбирая дороги, не обращая внимания на бьющие по лицу ветви и острые колючки кустов, превращающие совсем еще новый плащ в лохмотья. А за ней несся по лесу громкий заливистый хохот и тяжелый глухой звук барабанов. А может, так отражались от холмов ее собственные крики, да било в набатом в ушах сердце. Корень, огромный и узловатый, вздыбленный к небу посреди дороги, словно вырос из ниоткуда прямо на ее пути и она, обессиленная от долгой ходьбы и безумной гонки по лесу, не успела даже выставить руки, на встречу стремительно приближающейся земле. Сил не осталось. Лениво, словно не хотя ползли высоко над головой облака, низкие и тяжелые, словно вот вот готовые сорваться с небесного купола и подмять под себя земную твердь. В груди защемило, от какой то безудержной, выжигающей все на своем тоски и глухой, кажется почти забытой скорби. Что-то ломалось, там глубоко глубоко, за тысячью. и одной стеной воздвигнутых в защиту от себя самой, с помощью семьи, а позднее врачей и психологов. Что-то ломалось, сначала не спешно и тихо, осыпаясь шелестом песчинок в голове, но с каждым вздохом, гул нарастал, превращаясь в лавину, неудержимую, сметающую все на своем пути стихию. Память, забытая, низвергнутая, спрятанная за тысячью замков пробуждалась, поднимаясь перед внутренним взором

« Маленькая, вихрастая девочка сидит за столом весело качая ногами. Ложка быстро-быстро мелькает, то скрываясь в мясистом нутре свежесобранной тыквы, то вновь поднимается наружу, поблескивая в дрожащем свете свечей. Белые, ровно четыре, справа, весело потрескивают с маленького домашнего алтаря, подсвечивая любовно протёртые от пыли и выставленные портреты мужчин, что поколениями населяли этот дом. Во главе, конечно, большой и совсем новый, портрет дедушки, ушедший на ту сторону, на исходе прошлой луны. « И всегда он так, вечно спешит» посмеивалась потом Ба, покрывая лаком свежие мазки, на холсте. Портреты, так уж повелось, делала она сама, а до нее, ее мать и так далее вглубь веков.

Черные, выглядывающие из-под виноградных лоз и овощного изобилия, водруженного на низенький стол слева, еще ожидают своего часа не зажжёнными. Девочка поднялась, водружая в центр импровизированного алтаря, свою тыковку, уже обзаведшуюся к тому времени широкой и ясной улыбкой. И откуда-то из глубин старого дома, раздается тяжелый бой часов »

Картина затухает в сознании, истлевая, смешиваясь с терпким привкус тоски на языке, но память не отпускает, не позволяет, лишь заменяет пожелтевшую пленку, на разбитом проекторе памяти.

« - Милли, не ходи никуда сегодня, пожалуйста.

Девочка, неуверенно тянет подругу за рукав, стараясь не смотреть в глаза, темной бесформенной сущи, что растеклась чернильным пятном за ее спиной. Страшно. Сущи не желали зла, да и приносить его не умели. Лишенные разума, те лишь селились на человеческих телах, пожирая всю энергию и удачу, что стекалась к человеку, своей тонкой, похожей на желе кожей. Но дело это не особенно меняло, люди разделившие свой жизненный пути с ними все равно погибали. Кто-то в несчастных случаях, кто-то от болезней, а некоторые и вовсе, кончали жизнь самоубийством не в силах вынести ту череду несчастий, что обрушивались на них неожиданно, как из рога изобилия и, кажется, не собирались заканчиваться вовсе. Но то, что мерно подрагивало в такт дыханию подруги, действительно пугало. Огромная, черная как ночь хтонь, просто не могла вырасти на ней за ночь, а значит оголодавшая тварь сменила одного хозяина на другого, да так и не успела вернуться к владельцу. Оставалось лишь надеяться что дождавшись ночи, чудовище вернется обратно, к тому., кто взрастил его. Но …

• Послушай, с тобой обязательно, случиться что-то плохое.

Голос срывается, стоит только поймать наполненный презрением взгляд, что хлещет больнее пощечины. А слова, что слетают с нежно розовых бутонов губ Милли, подобны серной кислоте, обрушиваются вглубь оставляя на беззащитной детской душе не заживающие, сочащиеся гноем раны.»

« -Ведьма. Ведьма!

Тухлый помидор, с мерзким звуком врезается в спину, девочка не обернулась, привыкла. В конце концов, ей некого винить в том, что по наивности еще в младшей школе, раструбила всем, что видит то, что скрывается за тонкой завесой, отделяющий мир живых, от бессмертного края. Наивная, светлая, переполненная древними сказаниями, что рассказывала ба, она так хотела помочь, спасти, поделиться. Вот только кто теперь поможет ей самой?

На исходе лета, в ее дом шагнула смерть, оставляя в наследство терпкий запах боярышника и горечь полыни. Мир почернел, сжался до размера точки, а потом и вовсе схлопнулся, взрываясь, оголяя душу, оставляя за собой лишь истерзанную, агонизирующую плоть. Больше не к кому было бежать за советом, когда лунными зимними ночами, тонкая ткань миров с тихим шелестом складывалась, истончая грани и по первому снегу, вступали под круглый диск ночного светила, неприкаянные души, потерявшие путь и себя, забытые и отвергнутые. Больше не кому было прятать ее от людей, за увитыми плющом стенами дома, от родителей, норовящих отправить дочь на лечение от « видений» за белые стены, дома душевно больных. Не кому, было учить ее писать маслом на холсте, чужие жизни, мазок за мазком воплощая в вечности лица, что недавно еще были с нами.»

Память шипит, поднимается шапками пены и бьет, бьет изнутри измученное тело. Ускоряется, смазывает картины, лишает воли. Перед внутренним взором ее мелькают лишь белые стены да тихий, размеренный шёпот врача, образ которого навечно истерся из воспоминаний, оставаясь выжженным черным пятном, даже в этих, навеянных волшебной ночью видениях. Капли росы, цвета брусничного сока, рассыпанные по лицу и запястьям, красная нить, что тянется по полу в след каждому рваному шагу. Быстрее-быстрее, кружится карусель, с натяжным скрипом, крутит в калейдоскопе памяти осколки картин, невидимый фокусник. Из черноты, яркими всполохами всплывают чьи-то до боли знакомые крики, тихий плач, под мерный писк приборов, и затухающие удары сердца. Чьи же они? Нет, уже не признать, стерлось из памяти, расплескалось во тьме, слилось на веки с алчущей до душ пустотой.

-Внученька.

Голос прорезает мир, раскалывая скорлупу видений, пробуждая из пляски смерти.

• Добро пожаловать домой.

Ба смахивает слезу, всматриваясь в ее глаза, и зажигает на низеньком столике справа, черную свечу. Огонек, подрагивает, неуверенно разгоняя сгустившуюся тьму, подсвечивая пожелтевшую раму, портрета с которого улыбается ей она сама.

Друг

Ми́ка, Во́льфрам и Пискун обычно встречались в полу заброшенном долгострое, недалеко от неопрятных многоэтажек городских общежитий. В основном народ побаивался сюда ходить из-за навевающих жуть, особенно в сумерках, остовов полуразбитых стен, бетонных перегородок между этажами, так и замерших на стадии между возведением и разрушением, топорщившихся развороченными арматурами и поблескивающими в вечернем угасающем свете осколками битого стекла. Безвестные строители, наверняка давным-давно забыли о безликом творении своих рук, глядящем на город слепыми деформированными провалами намеченных окон и дверей разверстых в пустоту, по всему фасаду до высоты пятого-шестого этажа.

Пискун – на самом деле его звали Егор, но прозвище прилипло из-за не в меру хриплого прокуренного голоса, не соответствовавшего худенькому белобрысому пареньку – частенько оставался в этом месте ночевать в старом истасканном спальном мешке вместе с Микой. Родители Пискуна упивались до бессознательного состояния с какими-то «левыми» личностями, неубедительно именуемыми «гостями», которые часто менялись. Пискун оставался в «штабе» - так мальчишки прозвали это неприветливое для других место, когда дома случалась очередная попойка. После того, как один из «гостей» едва его не изнасиловал в пьяном угаре, Вольфрам притащил для него из родительского гаража старый спальник. Пискун тогда вырвался, заехав насильнику по голове, удачно подвернувшейся низенькой детской табуреткой и сбежал, выскочив в одном свитере и домашних спортивках.

Вольфрам из них троих происходил из самой «благополучной» семьи: адвокат Концебовский и его жена уехали на заработки за границу, оставив Вольфа – так звали Вольфрама на самом деле – на попечение восьмидесяти пятилетней бабушки, которая плохо слышала, и сама нуждалась в уходе. Вольфрам обожал Сарру Аароновну, но к школе питал стойкую неприязнь, предпочитая «штаб» и общество Пискуна общению с назойливыми учителями, вечно чего-то требовавшими. Каждый вечер, чтобы не волновать бабушку, он неизменно приходил домой к восьми часам вечера, обязательно купив хлеба и молока – Сарра Аароновна даже не подозревала о похождениях внука, счастливо пребывая в убеждении, что он отличник по всем предметам и незаменимый помощник по хозяйству.

Как звали Мику на самом деле, никто не знал – мальчишка прибился к их компании случайно. Тогда Пискун и Вольфрам впервые решили обследовать «штаб», взяв друг друга на «слабо». Дойдя почти до половины старой заброшки, они заметили кучу грязных тряпок, которая неожиданно зашевелилась при их приближении и оттуда появился грязнущий Мика, изрядно напугав будущих товарищей. Вольфрам тогда принес ему своей одежды: почему-то все вещи Мики оказалась в солидоле и, даже тайком от бабушки, привел помыться в ванной, которую потом еле отмыл после визитера. Из них троих Мика постоянно жил в «штабе». Вольфрам натаскал для него из дому старых одеял и бабушкиных пальто. Они старались не расспрашивать друга, почему он оказался здесь, сбежав явно не от прекрасной жизни.

Мальчишки проводили время возле костра, который разводили в старой закопченной бочке из-под горючки - она хорошо отдавала тепло, курили, травили анекдоты, рассказывали истории и страшилки. Пару раз пришлось отбиваться от других подростков, которые заглядывали «на огонек», иногда их маленькая компания на некоторое время увеличивалась, пополняясь ребятами, сбежавшими из дому или приюта. Вольфрам притаскивал еду, деньги, старые вещи, не позволяя друзьям воровать.

Прохладным осенним вечером они привычно сидели вокруг бочки, попивая приторно сладкий кофе из бумажных стаканчиков.

Сегодня ведь Хэллоуин, - сказал Вольфрам, - Тридцать первое октября. Ой! Забыл совсем! Мы же с бабушкой напекли печенье, «Уши Амана» называется. Мы вместе старались! Она традиционное пекла, треугольными конвертиками с маком, а я… Погодите кофе допивать! – он полез в рюкзак, достал оттуда объёмистый бумажный сверток.

А-а-а! Попробуй-ка ведьмин пальчик! – Вольфрам достал из пакета окровавленный палец, протянув его Мике: тот завопил, пролил кофе и отскочил.

Балбес! Это же печенье! – засмеялся Пискун над испуганным товарищем.

Да, это я налепил такое, - Вольфрам с улыбкой разломил палец и сунул в рот, - Ноготь из миндаля, кровь из малинового варенья. Держи, не бойся.

Мика, попытался засмеяться, но расстроенный взгляд его остановился на перевернутом стаканчике.

− Я скоро не смогу приходить, - сказал Вольфрам. Мика поднял на него по-щенячьи преданные глаза, а Пискун многозначительно констатировал:

− Оп-па!

− Директриса настучала в соцслужбу, что я не хожу в школу, а они привязались к бабушке.

− И чё? – Пискун немного презрительно сплюнул через дырку между передних зубов прямо в костер, - Я вон уже три месяца в школе не появлялся, родокам – хоть бы хны! Эти, из службы припёрлись, а мама ещё со вчера не отошла, не пустила их. И всего делов! А вообще, пусть сначала поймают! Я могу совсем домой не ходить некоторое время – все равно там голяк и жрать нечего!

− Ты не понимаешь! Они бабушку прессуют, а она старенькая, у неё сердце слабое! Родители еще не скоро приедут, а может и не вернутся совсем.

Независимый Пискун пожал плечами, выражая легкое презрение ко всем взрослым в принципе. Мика, помолчав ещё немного, выпалил:

− А давайте играть в «квача»?

Это было еще одно их извечное развлечение: «догонялки» вперемешку с «прятками» по разбитым полам, зияющим бездонными провалами, с зависанием между этажами над разбито-стекольной бездной захламлённого двора, перепрыгиванием из окна в окно: они казались себе и друг другу безумно «крутыми», хвастаясь победами над опасностью, купаясь в адреналиновой эйфории.

Чур, я «во́да»! – крикнул Мика, бросившись за грязной тряпкой, игравшей роль «квача́», которым «оса́ливали» следующего «воду», - У вас фора три минуты, потом я пойду искать!

Среди ребят Мика был самым продвинутым: юркий и быстрый, безбоязненно, словно скалолаз, скользящий по стенам, неизменно без повреждений спрыгивающий с большой высоты, чтобы догнать и «осалить».

Разбегаемся! – крикнул Пискун, уже набегу к темному проёму недостроенного подъезда. Вольфрам со всех ног побежал за ним, но друг уже скрылся внутри. Он бежал по изломанным лестничным клеткам, кое-где висящим на одной арматуре, ловко перепрыгивая через торчащие штыри толстой проволоки и глыбы разбитого бетона, то и дело попадавшимися на пути. Забежав на очередной этаж, он осторожно выглянул из бесформенного оконного проёма: что там Мика? Низкорослого мальчишки в прошлогодней куртке Вольфрама, висевшей на нём мешком, во дворе не оказалось – видимо уже побежал искать. Вольф затаился, возле большой дыры в полу, прислушиваясь, в любой момент ожидая появления «воды».

Квач! – громко и визгливо заорал кто-то прямо над ухом. Вольфрам сам не понял, как оказался висящим между этажами, судорожно цепляясь одной рукой за ржавые арматурины, тщетно пытаясь подтянуться, хватаясь другой за крошащийся и осыпающийся под ладонью бетон. Над ним в сумерках маячило испуганное лицо Мики, пытавшегося ухватить его за одежду, вытянуть за руку…

Держись! – скороговоркой бормотал он, - Я тебя вытяну, ты ведь мой друг! Останься! Пожалуйста останься! Ты мой друг!

Ему удалось схватить Вольфрама за руку, бесплодно шарившую по бетону: его хватка напоминала тиски.

Ты ведь мой друг? – как заведенный твердил Мика, вытягивая его из провала. Они с Пискуном никогда не подозревали в нем такой силы.

Конечно, друг! – выдохнул Вольфрам, почуяв под коленом твердый бетон: Мика его уже почти вытащил.

Ты останешься со мной? – в голосе Мики слышалось ликование.

«Какие глупости он несет», - подумал Вольфрам, практически уже выбравшись, но все ещё хватаясь за руку мальчишки, который, похоже, переживал шок.

Куда я денусь? Конечно останусь, только тяни, - пробормотал он. Вдруг там, где была рука Мики, образовалась пустота. Тщетно пытаясь схватиться за воздух, Вольфрам балансировал на одном колене – другое он ещё не успел вытащить. Мелкая осыпь раскрошившегося некачественного бетона предательски поползла под упиравшимся коленом. Мальчик, в панике, поднял глаза, ища друга, верные руки которого куда-то исчезли… В прямом смысле: Мика постепенно таял в воздухе. Прошлогодняя куртка Вольфрама свалилась на пол. Последними погасли пронзительные глаза. Вольфрам, не удержавшись, скользнул в темноту глубокого провала.

В городском Совете было решено разобрать заброшенный недострой на окраине города после того, как там погиб мальчик, сорвавшись с высоты. Егор Силантьев, первым нашедший разбитое тело товарища, выбежал на улицу с криками. Он твердил, что они играли втроём, но, кроме трупа Вольфа Концебовского третьего мальчика не обнаружили. У бабушки погибшего, от услышанных новостей, случился тяжелейший сердечный приступ – адвокат Концебовский приехал на двойные похороны – сына и матери. Именно по настоянию адвоката, стройку, и образовавшуюся на её месте стихийную свалку, разобрали, обнаружив в подвале заваленное осколками плиты, наполовину разложившееся, тело другого ребенка. По характеру травм предположительно установили, что маленький бродяжка залез в подвал, чтобы согреться, где на него обрушилась часть некачественного бетонного блока, убив и похоронив его под завалом. В образовавшуюся на этом месте яму кто-то слил отработанный солидол, который пропитал одежду трупа, частично способствовав его сохранению.

Егор заканчивал обучение в приюте, куда его определили после лишения матери и отца родительских прав. Он выучился на сварщика, благополучно устроился на работу, познакомился с девушкой. Они частенько встречались с Юлей в сквере, который разбили на месте неблагополучной стройки.

Осенью темнело рано. Уговорившись после работы встретиться на их обычной скамейке, Егор ходил взад-вперед по короткой аллее. «Сегодня же Хэллоуин»! – неожиданно всплыло в голове. В очередной раз, проходя мимо, он заметил, что на их месте кто-то сидит.

Чего ты мельтешишь, Пискун? Присядь с нами: ты ведь наш друг! – узнал он голос Вольфрама – Вольфа Концебовского.

Правда ведь, друг? – вторил ему Мика высоким мальчишеским голосом.

Ошибка выбывшего

Неровное пламя билось об окна затопленной мраком комнаты. Семь зажжённых свечей окружали очерченный солью круг, в центре которого лежала обездвиженная жертва. Её беспомощные конечности были надёжно привязаны к перекрещенным доскам, словно развернувшееся действо было извращённой пародией на казнь Иисуса Христа. Извращённая и кошмарная до отвращения.

Страшно подумать, какие чувства переполняли несчастное создание, обречённое стать мучеником во имя возвращения сумрачного божества!

Перед жутким алтарём распластался служитель мёртвого культа. Его руки, казавшиеся жёлтыми на свету, высовывались из-под тёмного покрова и плыли в воздухе над телом безмолвной жертвы, а пальцы скручивались в невообразимые мистические пасы, изображая таинственные символы забытого алфавита, древнего как само человечество.

– Касымат! Урук-хай! Ни-шо! – шептал культист, напряжённо вглядываясь в широко распахнутые глаза распятого. – О, Великая Чучундра, Пожирательница младенев, Пастырь черных овец. Яви Себя во всём Своём великолепии! Я хочу узреть Твои бездонные глаза!..

Жертва нервно задергалась, ощутив инородное присутствие. Нечто, одинаково чуждое как ей, так и её палачу, неожиданно дало о себе знать. Культист, казалось, не замечал отдалённые шорохи и легчайшее дуновение сквозняка...

Дверь шумно распахнулась. Жрец подпрыгнул на коленях и завалился на бок, едва не опрокинув ближайшую свечу. Справившись с первым испугом и непослушным капюшоном, на мгновение перекрывшим обзор, культист вперил взгляд в сторону потусторонней сущности.

Яркий свет извне вычерчивал жуткий корявый силуэт, отдалённо похожий на человеческий. Огромная голова в форме то ли помятой пирамиды, то ли нарисованного дрожащей рукой треугольника на волнистой шее, утолщавшейся ближе к верху. Обвисшие уши с широкими блиноподобными мочками. Скрюченные пальцы с длинными когтями. Массивный, выпирающий вперёд живот поверх кривых ног.

Культист опустил голову и съежился под тяжёлым взглядом невидимых ему глаз. Существо подняло когтистую лапу и принялось шарить по стене.

Раздался щелчок. Тьма рассеялась.

– Тима!

Тима лежал на полу, закутавшись в великоватую ему робу. Пламя свечей, некогда напоминавшее костёр, терялось на фоне тусклого света от люстры с энергосберегающими лампочками.

Пирамидоголовый монстр оказался Полиной, облачённой в предельно клишированный костюм ведьмы (и в серьги в форме тыковок), и Женей, которому до рождения оставалось ещё два месяца.

– Что ты опять творишь?! Что ты сделал с Криси?!

– Я ничего такого не хотел! – затараторил Тима, спешно отвязывая грызуна от досок. – Мне просто нужно было принести кого-нибудь в жертву Чучундре! – Мальчик поднялся и протянул сестре заёрзавшую в руках крысу.

Полина всмотрелась в острую мордочку Криси; грызун, узнав хозяйку, расплылся в подобии улыбки.

– В жертву принести…Чучундре. Вот дуралей…. Ну и как, вызвал своего демона? – ядовито скривилась старшая. Тима смерил её с ног до головы.

– Даже двух, – пробормотал ребёнок, не решив до конца, хочет ли он, чтобы сестра услышала ответ.

– Давай, сворачивай свой недоалтарь и выходи! – обычно Полина устраивает долгие и громкие разборки, но на этот раз ей было не до этого. – Не хочу опаздывать на тусняк из-за твоих закидонов, – и удалилась с крысой в руках, не потрудившись выключить свет или хотя бы прикрыть за собой дверь.

Печально вздохнув, Тима закрыл дверь сам. В который раз он жалел, что родители отказываются устанавливать на неё замок, хотя бы обычную щеколду. Ритуал сорван, а ночь, подобная этой, бывает лишь раз в году. Но делать нечего. Мальчик вытащил из-под кровати потрёпанную школьную тетрадь и с кислой миной пролистал её страницы.

«Долгие часы размышлений и поисков в интернете. Все эти походы в лес и за гаражи, все эти приготовления – и всё зря!»

Серые страницы в широкую линейку запечатлели на себе загадочные формулы, рисунки диковинных и жутких существ, отрывки корявого, едва разборчивого текста и громкие заголовками: «Призыв Кровавой Мэри», «Призыв Слэндермэна», «Коридор в Закулисье» и многие, многие другие. В неровных кружках напротив большинства из них были выведены жирные кресты.

Кружок напротив заголовка «Призыв Чучундры» дразнил своей незаполненностью.

– Может быть, всё это работает лишь в определённое время? – пробубнил Тима, ставя крест на прерванном ритуале. – А вдруг это могло сработать только сегодня, в Хэллоуин? Умеет же Поля припереться, когда не надо! Поля-корова… – и швырнул тетрадь и ручку с обгрызенным колпачком на кровать.

Раньше Тиму не брали на праздник. Более того, раньше от праздника-то было только название, а на этот раз кое-кто подсуетился и организовал настоящую костюмированную вечеринку. А раз сестра заглянула в Тимину комнату, значит, родители уже собрались, и ждали только его. Мальчик пригнулся к полу и задул все свечи разом, после чего переставил их на стол. Только сейчас, когда ритуал уже завершился, до мальчика дошло, что он не удосужился задёрнуть шторы, из-за чего, в случае успеха призыва, кто-нибудь мог заметить Чучундру.

«Ей бы это не понравилось».

Глаза Тимы уже начинали щуриться и слипаться, ибо он не привык бодрствовать столь долго и до столь позднего часа – родители вечно чинили препятствия. А ведь это сильно мешало: не каждого монстра можно призвать днём на выходных! Запоздало зашторив окна, Тима выключил свет и подхватил тетрадь с ритуалами – ещё раз посмотреть, всё ли он правильно делал.

«Блин, а вдруг всё надо было делать наоборот?» Взгляд мальчика пал на зеркало. Уличный свет, худо-бедно просачивавшийся сквозь крошечные интервалы между коричневыми полотнами шифона и белыми оконными рамами, едва вылавливал из тьмы силуэты мебели и некоторых предметов: свечей, книг на полке, зеркала на стене, двух силуэтов в нём, блестящую латунью дверную ручку…

Ручка резко опустилась. Тима обернулся, а его сердце словно подскочило к границе грудной клетки и упёрлось в верхние рёбра. Казалось, что дверь открывается слишком медленно…

– Ты уже готов?

Знакомый голос разом смыл тревогу, словно растворитель краску с картины. Тут же в проёме появилась кудрявая голова, а затем и всё остальное, облачённое в костюм скелета.

– Да, мам, – выдохнул Тима, невольно улыбаясь и натягивая на голову капюшон, – уже иду!

– Хорошо! – весело подмигнула мама и тоже натянула на голову свой капюшон, демонстрируя сверкающий белизной череп. Затем женщина вернулась в коридор и прикрыла дверь. Пока та закрывалась, Тима отметил, что кости на костюме светились тем ярче, чем темнее становилось кругом.

«Это даже круче, чем мой костюм сектанта!»

Увлечённый мыслью о маскарадном костюме, Тима не почувствовал лёгкое, эфемерно-воздушное прикосновение к спине.

Цепкие словно щипцы руки схватили ребёнка за плечи и рывком развернули. Вскрикнув от неожиданности, мальчик упёрся взглядом в тёмное ничто. Лишь спустя несколько мгновений испуганного снования по чернильным прямоугольникам штор глаза выцепили шероховатый столб позвоночника, не обременённого ничем, кроме нескольких пар рёбер.

В животе похолодело. Тима поднял голову.

Высохшее бледное лицо с провалившимся носом.

Бездонные глаза.

Вместо вопля ужаса горло мальчика покинул лишь хрипящий выдох, напоминавший неразборчивое лепетание беспробудного пьяницы, только без характерной сипоты и с неожиданно высоким тембром голоса.

Тима не смог отвести взгляда от чёрных кругов пустых глазниц, даже когда они сменились космическим простором раскрытой пасти...

– … слышишь, ктулхист хренов? Вылезай из своей пещеры, а то без нас всё съедят!

Полина вошла ещё бесцеремоннее, чем прежде. Скудное уличное освещение не позволяло сходу разглядеть низкорослую фигуру в робе, если таковая и имелась. Снова нашарив на стене выключатель и вернув миру вокруг определённость, Полина нервно усмехнулась.

– Ладно, сейчас ты меня напугал.… Выходи, ну! «Шалость удалась» и всё такое…

Раскрытая на кровати школьная тетрадь в линейку смотрела в потолок загадочными формулами, рисунками, отрывками корявого, едва разборчивого текста…

– Тима, г-где ты?

Что явно было не так. Ни под кроватью, ни в шкафу никого не оказалось.

Зато кружок напротив «Призыва Чучундры» злорадно щеголял галочкой.

Легенда о Чёрном человеке

Это произошло 31 октября в Хеллоуин.

Темнота сгустилась. Темнота в лесу особенная, не такая как в городе и даже в глухой деревне без электричества. Темнота в лесу абсолютная…

Кирилл с Лёшей – два рисковых подростка – всё никак не могли найти нужную тропу, чтобы выйти из леса. Им становилось страшно, а пёс Лёшки вприпрыжку бежал на поводке впереди и наслаждался прогулкой. Раньше хозяин не гулял с ним так долго.

– Я не понимаю… Мы здесь что, уже в десятый раз проходим? – заволновался Алексей. Но Кирилл не услышал вопроса, погрузился в свои мысли, чтобы хоть чуть-чуть побороть страх. – Ты чего молчишь? Мы блуждаем здесь уже три часа, а ты молчишь!

Алексей зло вырвал пачку сигарет из заднего кармана и закурил. "Зря срезали через лес, ох, зря!" – подумал, разом выдувая из лёгких весь дым.

Они оба ошиблись, ведь перед тем, как выбрать дорогу, они проголосовали. Тропа их обманула, ушла совсем в другую сторону, а подростки догадались только час назад. Да и как не заплутать в такой-то темнотище!

Лес сгущался, сжимал объятья, тропка сузилась, словно назло. Но именно по сужению Алексей распознал старый заброшенный путь. Кирилл нарушил молчание:

– Я тебе не говорил… да и стоит, может, сейчас...

Алексей не дослушал друга – пёс Джек сильно дёрнул поводок и, освободившись от ошейника, помчался через дебри леса, беспрестанно лая.

– Джек! – крикнул Лёша, чуть пробежав за ним.

Лай быстро растворился во тьме леса.

– Ничего, скоро вернётся, – успокоил Кирилл, – жрать захочет и придёт.

Алексей обернулся, чтобы осадить товарища укоризненным взглядом, но увидел, как тот согнутый щурится и смотрит куда-то поверх его плеча, вдаль.

– Что... – Лёшка испуганно проглотил остальные слова.

– Вон там, – Кирилл медленно поднял руку и вытянул палец в сторону, куда побежал Джек.

– Я там кого-то видел… Клянусь!

Алексей недоверчиво поморщился, но когда Кирилл попятился, не на шутку испугался.

– Хорош прикалываться! – зло прошипел Лёшка. – Ты на самом деле такой придурок, как про тебя в школе говорят?

Неподалёку от ребят хрустнула ветка, и раздалось гулкое бормотание.

– Блин, пошли лучше в обратную сторону! – подпрыгнул Алексей и ринулся прочь, прихватив с собой напарника.

Кирилл вырвался, но продолжил пятиться, не отводя взгляда от места, где слышались звуки. Наконец, он развернулся и быстро пошагал за товарищем.

– Помнишь, в школе ходила история про Чёрного Человека, – вполголоса произнёс он, – ну, который якобы сошёл с ума и поселился в этом лесу? Каждый год в Хеллоуин Он подкарауливал здесь грибников и жестоко убивал их.

– Мне даже отец про него рассказывал! – обернулся Алексей. – Говорил, что лично видел его труп. Этого человека убили какие-то наркоманы, на которых он тогда...

Он замолчал, потому что сбоку от тропинки опять что-то хрустнуло, уже ближе и громче. Подростки, не сговариваясь, бросились наутёк.

Добежав до небольшой поляны, остановились и попытались отдышаться, согнувшись, упёршись руками в коленки. Кроме их тяжёлых дыханий слышался только стрёкот цикад.

– Что будем делать? – захлёбываясь прохладным воздухом, спросил Алексей. Он выпрямился. Повертелся, въедливым взглядом осматривая деревья, плотным кольцом обступившие поляну, как злые чёрные стражники, угрожающие чужакам. – Жуть какая…

Он задрал голову к безлунному туманному небу. Почти над головой пролетела летучая мышь, вдали кто-то пискнул или заскулил. Лёшка тут же вспомнил про своего пса.

– Джек! – воскликнул и волчком повернулся к Кириллу.

Вместо Кирилла перед его носом висела непроницаемая тень человека. Набрав в лёгкие поледеневший воздух, Лёшка успел понять, что перед ним Чёрный Человек. Подросток закричал, развернулся и сломя голову побежал обратно в лес.

Он мчался, не разбирая дороги, наступая на жёсткие корни, мягкие пучки травы. Ветки стегали по рукам, ногам, груди, Лёшка едва уворачивался от них на уровне головы. Воздуха не хватало, грудь сдавило. Темнота всё сгущалась, словно не пропуская Алексея дальше.

Наконец, силы иссякли, и он остановился, чтобы не умереть от удушья или перенапряжения. Сердце часто колотило. Алексей засомневался, что оно удержится внутри, и схватился за грудь.

"Чёрный Человек. Чёрный Человек, – как гром проносилось у него в голове, – я встретил его…"

Он жадно, но уже спокойнее дышал и смотрел в темноту, которая казалась плоской из-за сливающихся воедино стволов и веток высоких кустов.

Издалека донёсся голос Кирилла:

– Лёха! Ты где?

Алексей завертел головой, выпученными глазами ища признаки друга.

– Я тут! Я тут!

– Лёха! Он идёт по нашему следу! Быстро снимай...

Крик оборвался. Наступила мёртвая тишина. Лёшка догадался, что нужно сделать, уже наклонился, схватился за пятку кроссовка, но совсем рядом захрустели шаги. Он бездумно бросился бежать, не успев разуться.

Хруст преследовал его. Кто-то тяжёлый бежал рядом, между деревьев, на расстоянии нескольких метров. Кто-то чернее стволов, прозрачный и неуловимый, как тень. Лёшка оборачивался, но не мог никого увидеть. Он знал, что кто-то страшный и опасный преследует его. Вдруг возле самого уха услышал неотличимый от шума ветра шёпот:

– Я последую за тобой, куда бы ты не побежал…

Алексей ускорился, силы придал дикий животный страх, но в боку нещадно кололо, ведь лёгкие ещё не отдохнули после прошлого побега и теперь почти разрывались от напряжения новой гонки. Алексей решил обмануть преследователя: резко затормозил и бросился с тропинки вбок, прямиком в бурелом и высокие кусты. Он разводил ветки руками, перепрыгивал поваленные стволы деревьев; хотя почти ничего не видел, но пытался передвигаться как можно быстрее.

То ли в бреду, то ли наяву он увидел недалеко деревянный дом. Подбежав к нему, Лёшка поднял голову и различил в окне второго этажа силуэт, очень похожий на Кирилла:

– Лёха! Быстрей в дом! Пока его нет! – раздался знакомый голос.

Лёха доверился другу и ринулся в чернющий проём распахнутой двери. По шаткой лестнице со сломанными перилами взлетел на второй этаж и встал, не зная, куда податься дальше. Перед ним оказались несколько дверей, слабо выделяющиеся из общей темноты обшарпанных стен.

– Кирилл, – шепнул Лёшка, – ты где?

Центральная дверь с громким скрипом приоткрылась. Из щели завоняло затхлостью и гнильём.

– Вот блин! – Лёшка зажал нос пальцами и сделал несколько осторожных шагов вперёд.

– Сюда, – шепнуло из щели.

Лёшка боялся идти, но надеялся, что воссоединись он с другом – не так страшно будет перед опасностью.

Под кроссовками предательски скрипели старые половицы, ощущалась мягкость промокшей прогнившей древесины. Алексей ступал осторожно, боялся, что может провалиться. Хлопок входной двери на первом этаже подстегнул его и заставил со скоростью пушечного выстрела ворваться в приоткрытую комнату. Он сообразил прикрыть за собой дверь и сделал это тихо, по-умному. Дрожа, обливаясь холодным потом, давясь тяжёлым дыханием, Алексей развернулся. Перед ним на фоне куска синего ночного неба в окне мелькнул силуэт. Сдавленным голосом с надеждой Лёшка спросил у темноты:

– Кирилл, это ты?

На его счастье Кирилл ответил "да". Алексей выдохнул, и примитивное, но такое нужное счастье разлилось по всему его измождённому телу.

– Ты не представляешь, как я рад! – не сдержал он голос.

Испуганно зажав рот ладонью, обернулся на дверь и прислушался. Тишина: ни скрипа, не хруста, ни стука шагов. Не теряя бдительности, не расслабляя слух, Лёшка попятился к окну. Когда обернулся, увидел, что оно забито досками так, что ни он, ни кто-то другой между ними не пролезет.

– Погоди-ка, – засомневался он, – ты же звал меня не из этой комнаты…

– Здесь лучше, поверь, – ответил из темноты Кирилл.

– Чего ж лучше? – начинал злиться Лёшка. – Из окна не вылезти, если что!

– А зачем вылезать?

Алексей заподозрил неладное: друг не выходил из темноты, заманил его буквально в ловушку…

– Ну-ка, – начал он требовательно, – подойди сюда.

– Куда? – холодно и ровно прозвучало в ответ.

– Сюда, на свет…

Медленно стукнули шаги. Кирилл подошёл к окну, к другу. Бледный, с большими глазами, мокрый от пота. Но реальный, настоящий. Алексей резко обнял его.

– Не надо, – немощно и жалостливо попросил Кирилл.

На его словах лестница на второй этаж заскрипела в такт чьим-то шагам. Оба подростка застыли в ужасе, смотря в одну сторону, сверля взглядами дверь. Шаги застучали по этажу. Медленно, запугивающе.

– Вот и всё… – проронил Кирилл.

– Чёрный Человек… – сдавлено произнёс Алексей, догадавшись. – А мы даже не сбежим в окно…

– Не надо, Лёх! Стой тут!

Кирилл с одичавшим видом попятился. Разом открылась и бухнула дверь. Алексея обдало зловонным ветром. На пороге стояла большая тень, в руке за мокрую от крови шерсть она держала голову собаки. Чёрная кровь с щелчками лилась на половицы.

– Джек, – сквозь стиснутые оскаленные зубы процедил Алексей и испуганно вскрикнул.

– Жрать захочет и придёт, – медленно, издевательски ехидно, гулким голосом произнёс Чёрный Человек.

– Надо бежать!

Алексей выкрикнул это и схватил друга за рукав. Хотел метнуться с ним к окну, хоть куда-нибудь, но Кирилл его удержал.

– Лёх, не сопротивляйся, – сказал гробовым голосом. – Его не наркоманы убили, а твой отец. Это месть, Лёх…

– Чего?! – только и смог выкрикнуть подросток, перед тем как чёрная тень настигла его и поглотила.

Кирилл сидел в углу, обняв колени, и смотрел, как в жидком свете зарождающегося утра блестят и шевелятся поедаемые Чёрным Человеком останки друга. Чавканье разносилось на всю комнату, запахи гнили, сырости и крови перемешались в тошнотворную смесь, от которой у Кирилла переворачивалось нутро. Он стучал оголёнными в ужасе и сумасшествии зубами, постанывал и не мог оторвать взгляд от тёмно-красных кусков, иногда скрываемых чернотой.

– Отпусти меня, – простонал подросток, – я отдал тебе Лёху… Отпусти меня, ты обещал…

Тень Чёрного Человека замерла, загудела похожим на смех звуком. Кирилл осмелился взглянуть туда, где поблёскивало что-то, похожее на глаза или оскал.

– Я соврал, – пробурлил Чёрный Человек и метнулся к Кириллу.

По сонному лесу эхом прокатился мальчишеский предсмертный крик.

Угловая

Переживать это, больше нет сил, я не могу больше видеть ее. Я лежу в кровати и она, как обычно, смотрит на меня со своего любимого места…

Чтобы не было неудобных вопросов, сразу оговорюсь – психотропные вещества я не употребляю, серьезных травм головы не получал, на учете в государственных учреждениях не состоял, а мог бы.

Я впервые увидел ее, когда мне исполнилось десять лет. Крик я поднял на всю квартиру, и родители еще долго не могли меня успокоить. А когда мы вернулись в комнату, и я снова закатил истерику, они смотрели прямо в ее белесые, как у вареной рыбы глаза, и пожимали плечами. Для них существовал лишь пустой угол у потолка и насмотревшийся ужастиков, слишком впечатлительный сын.

Вопреки моим самым страшным ожиданиям, она ничего не делала, просто смотрела, и от того со временем становилось только хуже. Это бесформенное, вырастающее из стены существо синюшного цвета с трупными пятнами, источающее еле ощутимый, но до отвращения неприятный запах. Единственное, что выделялось – это лошадиная голова без единого зуба за влажными губами.

Под моим натиском родителям пришлось разрешить ночевать мне где угодно, только не в собственной комнате, но это не помогло. Она появлялась везде, и безустанно смотрела на меня. Пусть стадия смирения и не наступила, но мне пришлось вернуться в свою обитель. Единственное, что позже начали замечать предки – потемневшие обои в углу над входом, но и это не стало аргументом, подтверждающим мою правоту.

Так я ее и назвал, Угловая. Почему не среднего рода или мужского? Сам не знаю, наверное, восприятию этого существа, как женщины, послужила лошадиная голова. Однако даже это не способствовало принятию такого кошмарного сожителя.

Я не раз получал нагоняи от отца, что мой недосып и скатившаяся учеба могут стать весомым поводом для учета в клинике, а это уже крест на дальнейшей жизни.

Шло время, и я замкнулся в себе, больше не говорил родным о том, что в углу ночью кто-то появляется, а когда меня спрашивали – давал отрицательный ответ. На мою успеваемость это не повлияло - шила в мешке не утащишь. Со временем я перестал бояться Угловую, но этот взгляд и запах…

Когда мне было тринадцать, я в серьез подумывал сбежать. Без разницы, куда, лишь бы не чувствовать на себе пристальное внимание своей сожительницы. За три года я так и не выяснил, что ей от меня нужно, интернет не дал мне никакого внятного ответа, за исключением освещения квартиры, но это уже пройденный этап, причем моими родителями. Ей было плевать на святую воду, на молитвы батюшки и все остальное.

Сам же я применять какое-либо оружие не решался. Мало ли, что она сделает, если расстояние между нами станет минимальным.

Но в один день все изменилось. Прохладной осенью, тридцать первого октября, когда я сидел за уроками, мне позвонил друг. С моей слегка придурковатой компанией с параллели, с которой раньше мы были не разлей вода, сейчас растеряли почти всю связь.

• Знаю, ты, наверное, откажешься, - заговорил Андрей, когда я пытался сосредоточиться на домашнем задании, - но вдруг интересно будет. Мы все подготовили, сегодня ночью на кладбище собираемся.

• Для чего? – на мгновение я отвлекся от уроков.

• Для вызова Самайна. Если, конечно, он существует. Сегодня же Хэллоуин, повеселимся!

В голове в эту же секунду зажглась лампочка. Когда Андрюха назвал адрес сбора и удивился моему согласию, мы закончили разговор. Я понял – это мой шанс. Я знал, что может получиться. Почему я сразу же поверил, спросите вы?

А вы после трехлетнего лицезрения чудовища, вырастающего из стены, не поверили бы в существование другой чертовщины? Вот и я так считаю, что это риторический вопрос.

Как раз в этот день родители уехали в гости с ночевкой, и строго наказали мне следить за квартирой. И поздним вечером, перед выходом, я заглянул в комнату, посмотрел в глаза Угловой. Смело, уверенно.

• Это твоя последняя ночь, - напоследок сказал я, выплескивая в словах всю свою ненависть и отвращение к этому существу.

***

Мы собрались с друзьями, среди которых была Аленка, на год старше меня, сам Андрюха и Виталик, ровесники. Они изрядно удивились такому появлению в принципе, но поскольку не знали, в чем причина моей замкнутости, не стали наседать на меня с расспросами. Пришел – уже хорошо. Большего им и не нужно было.

По дороге на кладбище они объяснили суть их «ритуала», который и вызовет Самайна. Она заключалась в жертве над захоронением, которому еще нет сорока дней. Также мы все должны были надеть маски, чтобы демон не видел нас, но в качестве обманного маневра необходимо зажечь свечу у памятника, обязательно освящая лицо покойного.

Судя по всему, шуток никаких не было, и я понял, зачем Андрюха взял своего попугая вместе с клеткой. Да, все это жутко, но мне терять нечего.

В России Хэллоуин практически никак не отмечался, и в столь поздний час четверо подростков с домашним питомцем, идущие в сторону кладбища, могли вызвать некоторые вопросы, например у проезжающего патруля. Но мы никого не встретили, и на погост прошли беспрепятственно – сторож даже не вышел из своей коморки. Может, его не было, или он спал, ведь работа у него – не бей лежачего, да и кому в наше время интересно лазить среди чужих могил?

Мы долго бродили среди захоронений и никак не могли найти подходящее, со следами свежей земли. Настроение у нас приподнялось, когда мы кривлялись, пытаясь напугать друг друга, выряженные в маски.

Вскоре поиски увенчались успехом, мы нашли то, что искали.

До полуночи оставалось совсем немного, и мы приготовились к ритуалу. Алена до последнего сомневалась, стоит ли осквернять чужую могилу этими бесовскими шутками, но друзья ее каждый раз переубеждали, что все серьезно, и Андрюхе неспроста попалась в библиотеке старая книга, где описаны ритуалы призыва, не соответствующие никаким советам шарлатанов из интернета.

Когда свеча у памятника была зажжена, до двенадцати часов оставалось несколько минут. Мы расселись, образуя круг, замыкающий захоронение, и Андрей без обиняков сделал то, от чего мы в отвращении поморщились, а Аленка с трудом сдержалась, чтобы не убежать прощаться с содержимым желудка.

Он в прямом смысле выжал попугая, окропив свежую землю кровью и внутренностями своего питомца. И ни капли жалости, в глазах его искрился азарт.

Андрюха достал из кармана куртки свернутый в несколько раз пожухлый лист, вырванный из книги, и начал читать, когда Виталик дал знак, что время пришло.

Слова призыва я упоминать не стану, хотя в них уже смысла особого нет. Почему? Потому что он сработал…

Повеяло холодом, спокойное до этого пламя свечи начало судорожно трепыхаться, воздух над нами словно сгустился и сдвинулся, стало сложнее дышать.

• Получилось… кажется, получилось! – выпалил Андрей, убирая скомканный лист обратно в карман.

Почему-то у нас была твердая уверенность, что это будет нечто вроде спиритического сеанса, явится незримый дух и станет отвечать на вопросы, но все произошло совсем иначе.

Когда рыхлая земля приподнялась и из-под нее вырвалась рука, мы вскрикнули и отскочили, как от огня. Алена не стала дожидаться того, что будет дальше, в ее глазах плескалась паника, готовая в любую секунду перерасти в ужас.

• Идиоты вы! – остервенело бросила она, скинула маску и взяла Виталю за руку, - пойдем отсюда!

Друг не стал сопротивляться, так как был напуган не меньше, а у Андрея страх вступил в диссонанс с его бешеным азартом, и отступить ему эта горючая смесь уже не позволила бы.

• Ну и валите, нам больше достанется! – вслед крикнул он, и мы продолжили смотреть на то, что вырывается на свободу.

Вопреки ожиданиям, показался вовсе не тот, чье лицо осталось увековеченным на памятнике. Это был среднего роста мужчина во всем черном, в классическом цилиндре, как в старых фильмах, и с тростью в руке, навершие которой в виде гладкого черепка он крепко держал пальцами. Его лицо скрывала черная маска какой-то птицы. Он деликатно отряхнулся от комьев земли, осмотрелся, и взгляд остановился на подсвеченной фотографии. Мы думали, что он не сдвинется с места, пока не услышит нас, но голова мужчины повернулась в сторону, куда ушли Аленка с Виталей…

• Стой! – попытался остановить его Андрей, но на пути вставать не решался.

И тут произошло то, чего мы никак не могли ожидать. Самайн стукнул тростью об землю, глаза у черепка на пару мгновений вспыхнули красным, и вся почва содрогнулась. Поднялся свирепый ветер, и вскоре из всех могил в обозримом пространстве виднелось шевеление. Я понял, что произошло. Он не просто пришел, а начал поднимать мертвых…

Когда он снова пошел за сбежавшими друзьями, я решился и сорвал с себя маску.

• Подожди! – тут же выпалил я, и Самайн остановился.

Обернувшись, он пристально на меня посмотрел, как и перепуганный моим поступком Андрюха.

• Смелый мальчик… чего ты хочешь?

• Мне нужна твоя помощь, - мой голос прозвучал, будто сдавленный его величием и могуществом.

• Нет, так не пойдет! – всполошился Андрей, и так же сорвал с себя маску, - я тебя призвал, меня ты и выслушаешь!

Демон переглянулся между нами.

• Что же тебе нужно?

• Я… хочу быть самым умным, чтобы все мне завидовали, и хочу нормальных друзей!

Самайн выслушал его, и вдруг посмотрел на меня.

• А ты?

Я очень кратко рассказал ему про Угловую, и в поблескивающих, черных глазах был заметен интерес. Демон снова посмотрел на Андрея, и ударил тростью по тверди.

В это же мгновение земля под его ногами стала зыбкой и рыхлой, его начало засасывать, словно в болото. Я отскочил в сторону и с ужасом смотрел, как друга тянет вниз неудержимая сила.

• Умнее ты не станешь, а вот друзьями новыми обзавестись сможешь, это без проблем, - с долей сарказма произнес Самайн.

Тело Андрея погрузилось в почву уже по грудь, он не прекращал орать и звать на помощь, осыпать проклятиями демона и меня в том числе, но когда скрылась его голова, крики стихли. Но на кладбище тише не становилось, все могилы уже были пусты, нечисть стягивалась к своему хозяину.

• Я помогу тебе, плату мы обсудим. Отведи меня к этому созданию.

Услышав это, я почувствовал огромное облегчение, и даже трепет. Он согласен! Я буду готов на все, что угодно, лишь бы он забрал этот кошмар последних трех лет!

Он пошел за мной, и когда мы миновали выход с погоста, я слышал крики сторожа, к которому в коморку пытались вломиться поднятые мертвецы.

***

В самой квартире Самайн вел себя аккуратно, что меня удивило и одновременно насторожило. Мне не пришлось даже показывать комнату, он сам понял, где Угловая.

Я остался в зале, а когда демон скрылся из виду, в квартире начался настоящий ад…

В моей обители то и дело раздавались грохоты, визги, вопли и лошадиное ржание. Часы на стене остановились, затем стрелки помчались в обратном направлении, все предметы дрожали, на кухне начала падать и биться посуда, вибрация пронизывала все мое существо. Единственное, что я смог сделать – убежать в комнату родителей, где слышал неутихающую ни на мгновение борьбу. Но все стихло в одночасье.

Я боялся пошевелиться, а тем более встать с кровати и, пролежав в этой давящей тишине, я понял одно – Угловой нет. До сих пор нет.

Не знаю, что он с ней сделал, но в эту ночь я уснул в родительской постели пусть и тревожно, но проспал на удивление хорошо и очнулся лишь, когда вернулись предки и разбудили меня.

***

Минула неделя с того момента, как это произошло. О случае на кладбище, что странно, никто и нигде не упоминал. С Аленкой и Виталей мы договорились молчать, и не вспоминать пропажу Андрея ни при каких обстоятельствах.

Вечером, когда я пытался уснуть в своей комнате, меня не покидало странное чувство, что кто-то пристально смотрит в мою сторону. Так иногда бывало - мама заглядывала, проверяла – сплю я или нет.

Но стоило мне разомкнуть веки, ужас внутри завязался тугой петлей. На меня смотрела Угловая, все в том же проклятом углу. Над глазом у нее был затянувшийся рубец, а когда она убедилась, что я тоже ее вижу, раскрыла беззубую пасть, выплюнув навершие трости. Обслюнявленный черепок стукнулся об пол и, закатившись под кровать, больше не издавал никаких звуков. Страх не позволил мне даже закричать, я лишь беззвучно ронял слезы.

Переживать это, больше нет сил, я не могу больше видеть ее. Я лежу в кровати и она, как обычно, смотрит на меня со своего любимого места…