северо-западная Аравия 1300 - 800 до н.э.

стр.252

До сих пор мы концентрировались на изменениях, вызванных интенсификацией сельского хозяйства и появлением одомашненных дромадёров в южной половине Аравии. Из северных районов Аравии в тот же период известны богатые, но менее изученные археологические данные. Начиная со второй половины второго тысячелетия до н.э., в различных оазисах северной Аравии происходит быстрая трансформация плотности поселений и экономики (рис. 8.21). При их обсуждении удобно переходить от оазиса к оазису, но важно не упустить из виду общую картину интенсификации поселений, характерную для этого региона в целом.

Тайма уже обсуждалась в связи с её значительной оккупацией в бронзовом веке. Во время фазы IV оккупации, которая датируется 1200-900 гг. до н.э. (Eichmann et al. 2006a: 169-170), поселение значительно увеличивается. В северо-западной части зоны Qraya на городище строится массивное общественное здание.

Построенное из камня, размером 12 на 9 метров, оно было окружено, по-видимому, колоннадой или рядом пилястр. В этом здании были найдены многочисленные маленькие сосуды для питья, а также инкрустированные предметы из кости и дерева, фаянса, слоновой кости и глазури. Это здание имеет мало параллелей в Аравии, на Ближнем Востоке или в восточном Средиземноморье. Тем не менее, кажется очевидным, что оно имело какую-то общественную функцию, а употребление жидкостей и, возможно, банкеты были важным компонентом деятельности (Hausleiter 2010). В Тайме было раскопано мало других остатков этого периода - только одна небольшая пристройка, пристроенная к оборонительной стене в зоне А, может быть отнесена к фазе IV оккупации на основании соответствующей керамики. Керамика IV фазы оккупации из зоны О состоит из обожжённой на колесе или токарной керамики. Наиболее распространенные формы включают большие открытые чаши, но известны и небольшие чаши, изготовленные на колесах. Они украшены белым шликером и расписаны полихромным (красным, черным, коричневым) декором. На внутренней поверхности сосудов нарисованы стилизованные птицы, что указывает на некоторое сходство с посудой Курайя (рис. 8.22). Тем не менее, существуют значительные различия в стиле и технологии Qurayyah Ware, так что каждый из них следует рассматривать как региональную особенность (Hashim 2007).

Хотя до сих пор ни один район Таймы не дал полной последовательности железного века, на основании дат 14С очевидно, что оккупация продолжается в Тайме с девятого века до н.э. до фазы III оккупации, которая датируется приблизительно от 900 до 550 г. до н.э. Об этом свидетельствуют погребальные комплексы в Тале и Санаие (Абу Дурук 1990). Эта непрерывность оккупации подтверждается погребальными комплексами в Tal’a and Sana’iye (Абу Дурук 1990). Они состоят из больших каменных гробниц, построенных в едином комплексе и использовавшихся для многочисленных захоронений. Могилы и связанные с ними находки имеют преимущественно местное происхождение. Строительные остатки этой фазы, однако, немногочисленны, и единственное возможное здание, которое можно отнести к ней, находится в зоне F. Характерная расписная керамика из этой зоны относится к первой половине первого тысячелетия до н.э. (см. Аль-Газзи 2000; Хашим 2007) и была обозначена Эденсом и Боуденом (1989) как "Tayma Painted Ware" (рис. 8.23). Согласно Хашиму (2007) со ссылкой на аль-Газзи (1990), эта керамика также встречается на ряде других стоянок в северной и восточной части Саудовской Аравии, вплоть до Dhahran.

Во время III фазы оккупации Тайма начинает фигурировать в неоассирийских записях. В одной из своих сводных надписей Тиглат-Пилесер III описывает свое покорение Шамси, царицы арабов, и отмечает, как жители Таймы приносили дань (Byrne 2003: 12). Примерно в то же время Тайма упоминается в надписях правителя Суху на среднем Евфрате, которые более подробно рассматриваются позже. Во времена правления Сеннахериба в начале седьмого века до н.э. жители Таймы также упоминаются как люди, приносящие дары к "воротам пустыни" Ниневии (Potts 1991c: 11). Также была отмечена возможность того, что бог Таймы упоминается в надписях в Кунтилет-Аджруд на севере Синая, хотя это прочтение не всеми принимается (Dalley 2013: 183). Однако фрагмент рельефа из песчаника, хранящийся в настоящее время в Лувре, предоставляет важную информацию о занятии Таймы в это время. На рельефе изображены финиковая пальма, виноградная лоза, стол для подношений и сосуды. Обширный обзор современной иконографии привел Поттса к выводу, что рельеф был создан провинциальным художником, работавшим в ассирийском царстве (Potts 1991c: 18). Конкретные параллели с Телль-Халаф навели его на мысль, что "художник был бы более дома в северном аравийско-сирийском регионе, чем на берегах Тигра" (Potts 1991c: 18). Но именно хронология стелы имеет такое большое значение для понимания Таймы: если принять атрибуцию Поттса, то Тайма уже начала развивать отличительную художественную традицию в первой половине первого тысячелетия до н.э. (Potts 1991c: 19).

Оазис Курайя наиболее важен из-за его связи с так называемой мадианитской керамикой, которую Парр предпочитает называть "Курайяская расписная посуда" или просто "Курайяская посуда" (1988). Однако наши знания о древнем поселении очень ограничены из-за характера исследований, проводимых на этом месте. Печь, которая может быть связана с производством Qurayyah Ware, была отмечена в литературе (Ingraham et al. 1981: 73; Parr et al. 1970: 240). Более того, Парр отметил, что "есть веские основания полагать, что другие археологические объекты, обнаруженные в Курайе, особенно крепостные стены и обширная ирригационная и полевая система, относятся к тому же периоду, что и поверхностные черепки" (Parr 1996: 214). Эти веские причины так и не были изложены, но, учитывая археологические открытия в Тайме, становится всё более вероятным, что Курайя действительно могла переживать рост поселений во второй половине второго тысячелетия до нашей эры. В то же время, следует отметить, что мадианитская керамика, использованная для датировки Курайи, недавно была подвергнута повторному анализу, что повышает вероятность того, что она датируется только самым концом второго и началом первого тысячелетия до н.э. (Tebes 2007).

Хотя Курайя наиболее известна как центр лихьянитских племён, начиная с шестого века до н.э., есть дразнящие свидетельства того, что оазис аль-Ула (древний Дадан) был важным экономическим центром уже на рубеже второго тысячелетия до н.э. Согласно последним раскопкам, оазис аль-Ула (древний Дадан) уже был важным экономическим центром. Согласно последним раскопкам, проведённым саудовской командой (аль-Саид 2010), древнее поселение, размеры которого составляли приблизительно 300 на 200 метров, было занято начиная со второго тысячелетия до нашей эры. Важность сельского хозяйства в росте Аль-Ула в начале первого тысячелетия до н.э. предварительно указывается в гидрологических и археологических исследованиях Аль-Насифа (1980, 1981). На основе местных историй и доисламских топографических источников он утверждал, что в оазисе аль-Ула известен фаладж определенной древности (аль-Насиф 1980: 158). Кроме того, Виссманн и Мюллер интерпретировали серию коротких даданитских надписей, найденных в аль-Уле, как описание системы фаладж (см. Scagliarini 2002: 574). Скальярини очень осторожно принимает это прочтение, но отмечает, что существуют и другие возможные прочтения. Она отвергает возможную до-ахеменидскую датировку надписей и фаладжа на основании предположения, которое теперь оказалось неверным, что фаладж был введен в Аравию Ахеменидами в пятом веке до нашей эры. Как мы видели в предыдущей главе, технология фаладжа уже существовала в начале первого тысячелетия до н.э. в юго-восточной Аравии, и нельзя исключать, учитывая возможность трансаравийского перемещения, вызванного приручением дромадёра, что технология была завезена в северо-западную Аравию в это время. В любом случае, необходимо провести ещё много исследований, прежде чем мы полностью поймем Аль-Ула до его возвышения в шестом веке до нашей эры. На данный момент заманчиво увидеть траекторию развития поселения, схожую с Таймой: рост и расширение поселения во втором тысячелетии до н.э. на основе ирригационного земледелия и экономическое расширение в первом тысячелетии до н.э. на основе торговли дромадёрами, что привело к росту внимания со стороны месопотамских держав.

Оазис Думат аль-Джандал (древний Адуммату) также начал приобретать региональное значение в первой половине первого тысячелетия до нашей эры. Он упоминается в надписи ассирийского царя Сеннахериба в начале седьмого века как место, куда Тельхуну, царица арабов, бежала после поражения от ассирийской армии (Eph'al 1982: 41). Он продолжает фигурировать в ассирийских надписях и в последующие века. Из Южной Месопотамии на контакт с Думат аль-Джандал указывает присутствие личного имени Адумма в письме, раскопанном в Ниппуре (Cole 1996: 15). Недавние археологические раскопки, проведенные совместной саудовско-итальяно-французской командой, пока не обнаружили никаких останков, относящихся к этому периоду (Loreto 2012; см. также al-Dayel и al-Shadukhi 1986). Остается надеяться, что продолжение раскопок на этом месте прояснит картину заселения этого оазиса в тот период, который, несомненно, был важным в его развитии.

Как и в юго-западной Аравии, ключевой особенностью развития этих североаравийских оазисов было использование письменности. Хотя для описания языка и письменности, используемых жителями североаравийских оазисов, использовался ряд терминов, общий термин "североаравийский оазис" отражает разнообразие языков, существовавших в аль-Ула, Тайме и Думат аль-Джандал. Подавляющее большинство коротких надписей на этом языке датируется временем, значительно превышающим рамки данной книги. Однако, как отметил Макдональд (2000: 43) и как более подробно рассматривается в следующей главе, упоминание языка, который может быть прочитан как "тайманитский", в надписи дворцового чиновника из Кархемиша в Сирии предполагает, что этот язык, возможно, уже существовал и был признан важным в восьмом веке до нашей эры.

Появление оазисного североаравийского письмя на печатях в Месопотамии (Sass 1991) поддерживает эту хронологию. Если это так, то использование этого языка коррелирует с ростом поселений на севере Аравии и усилением взаимодействия с соседями. Предстоит еще много исследований ранней истории североаравийских оазисов. Такие значительные поселения, как Думат аль-Джандал, явно были достаточно важны, чтобы привлечь внимание ассирийских царей, и можно надеяться, что новая программа археологических исследований на этом месте позволит уточнить детали его ранней истории. Тем не менее, археологические данные в их нынешнем виде свидетельствуют о расширении поселений в северной Аравии со второй половины второго тысячелетия до н.э. до неовавилонского периода. Это противоречит давнему мнению некоторых ученых, таких как Парр (1993), что египетские имперские правители во время девятнадцатой и двадцатой династий создавали города и селили кочевников, чтобы контролировать караванную торговлю из южной Аравии. По мнению Парра, когда власть двадцатой династии пошла на спад, эта территория была заброшена, и в результате местное население вернулось к своему "естественному" кочевому образу жизни. Он утверждает, что с возобновлением интереса к Хиджазу при неовавилонских и ахеменидских царях, особенно при Набониде, здесь вновь возникли города.

Новые данные из северной Аравии, особенно из Таймы, в корне меняют эту реконструкцию истории поселений. Жители Таймы строили большие системы укреплений и жили в них по крайней мере к 2000 году до н.э., или за 700-800 лет до египетского вмешательства в эту область. Поэтому стимул к осёдлости нельзя искать во внешних факторах, а скорее следует искать в процессах адаптации к окружающей среде, которые мы наблюдали в других местах Аравии. Развитие ирригационных технологий, особенно в конце второго и начале первого тысячелетия до н.э., когда изменились обе погодные системы, приносившие осадки в Аравию, могло коренным образом изменить условия обитания человека в северной Аравии. Хотя трудно проводить сравнения с современной экономикой региона, учитывая использование промышленных технологий для ирригации, из ранних исламских источников ясно, что Хиджаз обладал огромным сельскохозяйственным потенциалом при использовании традиционных методов ведения сельского хозяйства. В седьмом веке нашей эры в регионе выращивали пшеницу, ячмень, сорго и люцерну (Heck 2003: 564), и, как отмечалось ранее, значительный водоносный горизонт вблизи Таймы обеспечивал основу для различных форм ирригации в совсем недавнем прошлом (Hamann et al. 2008). Возможность того, что эти технологии позволили росту поселений в зонах за пределами основных оазисов северной Аравии, еще предстоит изучить. В этой связи, однако, следует отметить, что согласно Хашиму (2007) останки, датируемые этим же периодом, также были обнаружены в Зубайда около Вади ар-Римма в центральной Аравии, а керамика типа Тайма была найдена на многих объектах в северной и восточной Саудовской Аравии. Важное место железного века (204-137) было также отмечено в Вади Тарба , в 35 километрах к северо-западу от Мадайн Салих во время комплексного исследования (Gilmore et al. 1982: 17).

Дальнейшие исследования этих мест имеют решающее значение для нашего понимания роста поселений в позднем бронзовом и железном веках.

Заключение: Панаравийская интенсификация поселений в конце второго тысячелетия до н.э.

Одновременная интенсификация поселений, происходящая в юго-восточной, юго-западной и северной Аравии, предполагает системную экологическую адаптацию к климатическим сдвигам, которые затронули полуостров в целом в конце второго и начале первого тысячелетия до н.э. В каждом из этих регионов эта адаптация основывалась на многовековых экспериментах и инновациях.

На юго-западе Аравии, начиная с третьего тысячелетия до н.э., использовались плотины и террасы, кульминацией которых стали монументальные ирригационные сооружения в Марибе.

В юго-восточной Аравии технология фаладж стояла в конце длинного ряда технологий, которые использовали подземные воды из колодцев и источников и транспортировали их на сельскохозяйственные поля.

В северо-западной Аравии наши данные незначительны, но значительные водоносные горизонты, характерные для этого региона, должны были стать основой для новых технологий орошения, которые питали расширяющиеся оазисные полисы в Тайме, аль-Ула, Курайе и, возможно, в Думат аль-Джандал. В результате расширение поселений совпало с вновь приобретенной способностью перемещать товары по ландшафту. В юго-восточной Аравии это привело к большей экономической интеграции между различными экологическими нишами, характеризующими ландшафт. В юго-западной Аравии транспорт и передвижение позволили возникнуть сайхадскому железному веку, который предвосхитил Сабейскую федерацию. Однако ни в одном из этих случаев новая политическая и экономическая конфигурация общества не была сопоставима с той, что существовала в других регионах Ближнего Востока. Социальная сплоченность, сформировавшаяся в предыдущие тысячелетия, хотя, несомненно, и была поставлена под сомнение новыми потенциальными формами богатства, укреплялась посредством ритуалов и паломничества или трансформировалась в новые политические роли, такие как роль "мукарриба" в юго-западной Аравии. Одновременно одомашненный дромадер позволил этим вновь возникшим центрам взаимодействовать с остальным Ближним Востоком способами, которые коренным образом отличались от тех, что были в предыдущие тысячелетия. Именно к этим событиям мы обратимся в следующей главе.

стр. 258

***********************************************************************************************************