"Сейчас без кривой ухмылочки чем-то заниматься просто невозможно, и это невероятно бесит”: интервью с группой Вальс.

Ростовская группа «Вальс», с которой мы уже беседовали четыре года назад (ссылка), недавно выпустила новый альбом – мощный лонгплей из девяти заряженных эклектичной энергией треков, сплетённых темой путешествия души сквозь жизнь – и отгремела с ним в нескольких городах. Альбом, работа над которым велась три года, стал уверенным шагом вперёд для группы, и без того выделявшейся в плане оригинальности на отечественной рок и панк сцене.

Мы снова пообщались с ребятами, и с большим запозданием (из-за насыщенности, или даже, пожалуй, перенасыщенности последних месяцев событиями) публикуем объёмный и насыщенный разговор, в котором мы обсуждаем новый альбом и новые этапы жизни участников, состояние ростовской сцены, ругаем новую русскую волну и просто делимся интересными мыслями и историями.

Так выходит, что я задаю этот вопрос почти всем артистам, но мне всегда интересно, что стоит за названиями групп. Почему Вальс?

Егор: А пусть Женя расскажет.

Женя: В группе Вальс я не так уж и давно, но где-то года три назад я читал статью о том, что это как-то связано со студией “Амурские волны”, и есть ещё вальс “Амурские волны”, но это, в общем-то, всё, что я знаю о названии.

Егор: Именно поэтому мы спросили Женю. Нет, на самом деле, в какой-то определённый момент, когда группа ещё была на бумаге, мне казалось, что это будет классно звучать. Знаешь, любая группа проходит через этот этап, когда выбирают название и кажется, что это удачное название. Вот и я прошёл через этот этап, а теперь приходится просто отшучиваться. Сейчас за этим нет никаких ассоциаций и отсылок, сейчас это просто название.

Давайте поговорим о вашем новом альбоме. Вы довольно долго над ним работали, так ведь?

Егор: Я могу сказать, что с прошлого релиза до нынешнего прошло три года, но именно активная работа велась где-то последние года полтора. Всё было связано с тем, что оказалось чисто физически невозможным начинать не с чистого листа.

Как я понял, это нормально - уставать от того, что ты сделал, сочинил, и прочее, тебе просто нужно время, чтобы физически перезарядиться и перенастроиться на какой-то иной лад, манер, слог, текст, что угодно. Мне просто физически невыносима мысль, что следующий альбом будет похож на предыдущий. Я в принципе рос на таких музыкантах, которые в каждой новой записи если не отвергали полностью, то отходили в другую сторону от того, что было в предыдущей. Взять того же Боуи, Резнора, Бликсу Баргельда, там, Бэланса, Слизи… Все мои герои, они шли этим путём, и я, сознательно или нет, его унаследовал.

Мы стали заложниками того, что, работая над прошлыми записями, мы имели материал, который сначала был представлен вживую, а потом уже записан. Никогда не было такого, что вот он, новый материал, свеженький, его ещё никто не слушал, и понеслась, там, выступления, презентации, и всё прочее.

Это всё заняло больше времени, потому что нам требовалось создать новый язык повествования, музыкальный язык, и мы очень серьёзно к этому подошли. Я считаю, что можно долго говорить о достоинствах и недостатках записи, но именно этот язык мы для себя создавали с нуля, абсолютно без заимствований. Был какой-то период информационного вакуума, потом, наоборот - насыщения, но делалось всё с нуля.

Если внимательно послушать релиз, открестившись от стилистических рамок и не воспроизводя тэги с афиш, можно почувствовать, что мы очень далеко ушли от того, где были после прошлой записи.

Лёша: Я как-то наткнулся на один паблик, который нас репостил с хэштегом “электроника”, один единственный.

Егор: Мы с Женей очень угорели с обнаруженного под нашим релизом в родном [moisture] хэштега “ЕВМ”, мы после этого очень долго пребывали в приподнятом настроении.

Да у вас вообще там много интересных хэштегов. Психоделик, краут-рок, всех я не вспомню…

Егор: Что-то в кассу, что-то нет, но если у тебя в закромах есть вопрос про то, чем мы вдохновлялись, то я готов на него ответить - это огромное количество краут-рока и электронной музыки, начиная от харш-нойза и заканчивая, там, не знаю, самым примитивным техно с техно-вечеринок ростовского формата.

Просто в определённый момент стало невыносимо осознавать, что нам опять придётся играть шестнадцатыми на басу вот эти линии постпанковые, просто руки опускались, и мы ушли в это звучание.

У нас было желание совместить живой звук с электронным, что на самом деле не так уж и просто. И когда я анализировал, как это делали другие коллективы, я подспудно в это время слушал много краута.

Вообще, мне кажется, что то, что было предпосылкой к формированию актуальной электронной музыки, уходило корнями в ритмику и моторику краута 60-х. Когда я до этого допёр и попробовал положить какие-то партии на прямую бочку на сэмплере, я понял, что это сочетается идеально, что мне не приходится как-то передёргивать структуру ритмически. Так и пошло дело. Пример можно услышать, скажем, в “Больнице дня и ночи”. А так, альбом сложился, когда мы сочинили “Ангелологию”.

Женя: И ещё где-то штук десять демок…

Егор: Или сорок. Ну да, было сорок демок, сочинился трек “Ангелология” с прямой бочкой, пульсирующим басом и нарочито удлинённым таймингом, там семь минут где-то вышло, по-моему. Я был очень рад этой ситуации, что первый сингл с альбома длится аж семь минут, чувствовал такую смутную гордость.

Этот трек стал прообразом всего альбома: прямая бочка и куча живых инструментов, которые звучат не очень живо: гитары дроновые, какие-то пэды… В этом альбоме нет совершенно места синтезаторам, кроме “Ниспровергателей”, там звучит 303-й Роланд. А так, все остальные звуки это гитара, просто хотелось сделать эти звуки менее прямолинейными.

Когда вы отслушивали, как ты сказал, огромное количество всякой разной музыки, это была какая-то сознательная попытка найти новые формы?

Егор: Нет, это был естественнный процесс, скорее как какой-то бэкграунд.

“Ангелология” производит впечатление более монументальной работы по сравнению с предыдущими альбомами. Это совпадает с вашими ощущениями? Расскажите о работе над альбомом.

Егор: Да, определённо совпадает. Когда мы закончили “Волны”, у меня было ощущение, что мы записали что-то сиюминутное…

Лёша: Ну, такая ЕР как бы, а “Ангелология” воспринимается как отдельно стоящий лонгплей. “Волны” всё-таки ближе к первой работе, такая гитарно-барабанная история.

Егор: Ну да, для более традиционного восприятия. Здесь просто были отброшены абсолютно все вопросы из разряда “А что если?”, “А как это будет звучать?”, “А как это воспримут?”. Это было абсолютное потакание своим каким-то желаниям, своим “хочу”, своим настроениям. Здесь была гораздо более, ну, не сказать “личная работа”, но абсолютно не ориентированная на восприятие других людей, какой-то абсолютно эгоистический выплеск творческой энергии.

Так и надо. Я в 2014 начал пытаться писать вдохновившее меня тогда соматик, и в течение следующих нескольких лет не пришёл особо ни к чему, кроме кипы недоделанных проектов. Только когда мой друг Антон Груздев пнул меня, чтобы я выступил вживую, я начал сбрасывать жанровые шоры и делать звук, который я действительно ассоциирую с собой.

Ещё я заметил в вашей группе в ВК вдохновенный пост про ваши ощущения от 2019 года, некую магию числа 2019, в таком духе. Мне любопытно, это как-то связано с тем новаторским импульсом, который вы словили, работая над альбомом, и с тем, каким специфичным он получился?

Егор: Когда в 2018 году пробили куранты, и я взглянул на календарь и увидел там число 2019, он показался мне, знаешь, каким-то футуристичным, типа, “О, двадцать-девятнадцать”.

Женя: Это как семьдесят девятый, тоже звучит очень круто.

Егор: А так, ничего фундаментального, просто вдохновило начертание цифр.

Как нетрудно заметить, в альбоме является лейтмотивным образ ангела/ангелов, и некоторые слушатели недружественно восприняли это как некий религиозный посыл. Расскажите, что этот образ значит лично для вас, и почему вы решили выстроить альбом вокруг него.

Егор: Я воспринимаю образ ангела в контексте этого альбома как образ проводника между миром духовным и миром материальным, и, на мой взгляд, это путешествие между мирами определяет бытие человека - то, как он себя воспринимает, как себя находит, как себя реализует. То, как он трансгрессирует или путешествует между этими мирами, в принципе, абсолютно исчерпывающе описывает этого человека.

В прошлом году я стал отцом, у меня родилась дочь.

Поздравляю!

Егор: Спасибо! Момент такой, что некоторые аспекты чувствования, ранее недоступные мне, они мне открылись. Я очень озаботился и сломал себе голову, думая о том, как человек появляется на этот свет. С чем он появляется? С каким багажом? С багажом ли? Появляется ли вообще, или это какая-то сплошная голограмма? В общем, вопросов была масса, и, спустя довольно долгое время, я смог как-то раскидать всё для себя по полочкам и объяснить всё себя, в результате чего я абсолютно уверился в том, что душа бессмертна.

Если ты сейчас меня спросишь в нашей дружеской беседе: “Егор, а почему так?”, я тебе не объясню, но я в это поверил. Эта вера мне очень помогла под другим углом посмотреть на другие вопросы, связанные с тем как человек вообще входит в этот мир, с чем он входит. И я тебе скажу, что если отталкиваться от той точки зрения, что душа бессмертна… Ты появляешься в этот мир с неким багажом, и багаж этот абсолютно ничем не исчерпывается. Здесь я свои пространные размышления закончу, потому что на этой точке я остановился, и дальше я пока думаю, как это развить (все смеются).

Здесь пит-стоп, мы переобуваем резину. Теперь, насчёт ангелов и вообще всей этой тематики. У меня ощущение, что сейчас вот такой очень интересный момент, что восприятие окружающего мира у людей абсолютно материально. Хоть я и говорил, что запись делалась нами для самих себя, было интересно кинуть кость вот этой злой собаке, которая настолько обозлилась на мир духовный, что кость ангела просто заглотит и не подавится, я тебе скажу. Хотя весь призыв, если его искать, заключается в том, что, вот, ребята, есть некоторые проводники - вещи, люди, события, что угодно, воспоминания, зов крови - которые тебя перемещают из одного состояния в другое, из мира материального в мир духовный, и наоборот, благоволители и ниспровергатели… Посыл вот такой.

И интересно наблюдать, как он вызывает такой прям физиологический баттхёрт у людей, которые, знаешь, живут здесь и сейчас, в мире материальном. И тут же пошли коменты: “Бляя, ребята, что такое? Было же всё хорошо! Вы же пост-панк, блядь!”. Так что всё-таки сыграло роль вот это желание бросить кость. Теперь расхлёбываем.

Ребят, у вас есть, что добавить?

Лёша: У меня восприятие абсолютно иносказательное. Большинство людей просто в лоб воспринимают это, названия песен, содержание текстов…

Егор: Я совершенно не против, чтобы некоторые песни воспринимали в лоб, тех же Благоволителей и Ниспровергателей, вот они написаны в лоб, в отличие от Ангелологии и Больницы Дня и Ночи, но я в общем понимаю, о чём ты говоришь.

Лёша: В нём внутренне содержится несколько иной посыл, чем можно прочитать так, с ходу.

Егор: Изначально альбом должен был называться “Во влаге складок кожи нежной”, но потом я понял, что за ним, кроме фонетического выпендрёжа большего, чем отсылок к Серебрянному веку, не прослеживается, то есть это было бы повторение вообще нашей первой записи, “Ночные ножи”, и на ум пришла идея с “Ангелологией”.

Ещё у меня есть ощущение, что альбом представляет собой некий нарратив (наверное, потому что последний трек воспринимается как мощный, радостно-печальный эпилог). Это ощущение верно? Можешь поподробнее рассказать про нарратив этого альбома?

Егор: Возможно, да. Мне всегда было интересно создавать музыку с началом, продолжением, и концом. Мне кажется, что мне до сих пор лучше удаётся начало и окончание (усмехается). Если ты обратил внимание на трек “Гори ясно”, насколько я понял, там человек покидает материальный мир и вновь готовится уйти в мир духовный. Так же и начинается альбом с того, что человек проявляется из мира духовного в мир материальный. То есть цикл соблюдён, да. Единственное, он размыкается на треке “Во влаге складок кожи нежной”, там опять описывается появление, перинатальное переживание, когда человек готовится появиться на свет, в мир материальный.

Женя: Короче, Бардо Тхёдол во все концы (смеются).

Егор: Просто этот трек сочинялся, когда появлялась на свет моя дочь, и я немножко размышлял на этот счёт. А в остальном, эта хронология того, как человек оказывается из духовного мира в материальном, и возвращается обратно, закольцована в этих девяти треках.

Не устали от альбома за время продакшена?

Лёша: Нет.

Женя: Нет.

Егор: Здесь удалось наконец догнать задние ноги, которые всё время бежали впереди у собаки. Получилось хронологически: удалось, сначала сочинить материал, записать и издать, в раньше всё всегда было наоборот: сначала мы играли новый материал, потом записывали, потом нам говорили, мол, ребята, классно, играйте ваш материал, а мы как бы говорили: “Нет, только не это!”, и играли его из-под палки. Здесь, несмотря ни на что, желание играть и презентовать наш материал ещё сохранилось.

Как я понимаю, для вас довольно много значит Ростов в некоем метафизическом плане. Расскажите об этом.

Егор: Я, наверное, сделаю такую ремарку, мы не все родились в Ростове. Лёша, вот, родился в славном городе Новочеркасск.

Женя: Я родился в Ростовской области, где-то в 170 километрах от Ростова.

Лёша: Лично у меня восприятие Ростова такое, что называется “люблю и ненавижу”, причём люблю в меньшей степени. Это какая-то архитектура, это то, что когда-то было Ростовом. То же самое могу сказать и про свой город, и про Таганрог, которой недалеко от нас находится. Его ещё Пётр строил, поэтому архитектура там просто потрясающая, сравнимая с Петербургом. Не весь город, конечно, но его старая часть. Вот именно эта историческая составляющая города - это прекрасно, да. То, что Ростов представляет собой сейчас, как он меняется, люди Ростова - это всё уже что-то очень побочное. Вот любовь у меня - к старому Ростову, где-то там.

Егор: Это, возможно, то, что называется памятью крови. Когда тебя влечёт к чему-то неочевидному, и предмет этого влечения ты видишь как-то очень расплывчато. Я это списываю на память крови. Женя?

Женя: Это очень похоже на то, потому что мне доводилось бывать в России в разных городах, у меня были другие проекты, кроме Вальса, я турил много, то есть городов так 15-18 я точно объездил, но, поскольку я родился в Ростовской области, Ростов для меня как некий агрегатор такого ростовского духа, в нём всё близкО и блИзко, и по-родному. Люди смотрят определённым образом, они говорят определённым образом, и мне это просто очень близко по духу, хотя в последнее время уже как-то надоедает, и хочется сменить обстановку.

Лёша: Ну да, это вот эти составляющие, Дон, река, старый город…

Женя: Просто какие-то родные края.

Лёша: Возможно, каждый может сказать так про город, в котором он вырос, может быть, так. Мы говорим так, потому что мы родились и выросли здесь, для кого-то этот город, может быть, будет восприниматься совсем иначе.

Егор: Я абсолютно точно не смогу больше проникнуться ни к какому региону, куда бы я ни переехал, если я сделаю это сейчас. Если бы я это сделал в более раннем возрасте, это было бы возможно, а сейчас нет.

Я сегодня ездил посмотреть на то, что ветер делает со степной рекой. Я этим занимался с восьми утра примерно до обеда, смотрел, что делает ветер со степной рекой, и, мужик… Это незабываемо.

Мне кажется, я хорошо могу это понять, у меня тоже очень сильная связь с моим родным городом, Томском. Я переехал в Москву с родителями, когда мне было 12, закончил там школу, но все эти пять лет я неизменно хотел вернуться обратно, и в итоге поехал учиться в Томск. После бакалавриата я попробовал переехать в Москву ещё раз, но прошёл всего год, и я снова в Томске, учусь в магистратуре. Кстати, при этом я совершенно не чувствую связи с остальной Россией, и мне любопытно, похоже ли это на то, что у вас?

Егор: Нет, не похоже. Я каждый раз, когда еду из Домодедово, смахиваю слёзку по берёзкам (смеётся). Но связь с Ростовом и областью, конечно, всё равно сильнее.

Лёша: Я всегда в такие моменты думаю: “Как прекрасно, что у нас есть река. А в каких-то городах нет реки”.

Егор: Я помню очень длинное и пространное, как мои реплики, интервью Джона Бэланса, когда они, по-моему, в 97-м переехали с Темзы. Они жили там рядом с Темзой, у них там был квартал, куда они спускались и упарывались возле Темзы, но потом они переехали в усадьбу. И Джон рассказывал, что стоило им уехать с Темзы, как они со Слизи начали сразу собирать вот эти вот свои походные экспедиции по руслам лондонских пересохших рек, и они там чувствовали какие-то вибрации, вот эта вот вся тема.

Лёша: Это всё равно из детства. Это как у Кита Ричардса в книжке, он описывал там своё детство и писал, что он жил за железной дорогой, где были чёрные кварталы, а с другой её стороны жили белые люди. И потом он всю жизнь вязал себя с этой историей, на Ямайке там тусил с этими чёрными ребятами. Это всё из детства тянется, эта привязанность к месту, где ты вырос. Никуда от этого не деться.

Ещё хотелось бы узнать ваш взгляд на состояние сцены в Ростове сейчас. В прошлом интервью вы рассказывали о ней с неудовлетворением. Изменилось ли что-нибудь за последние годы? Появились ли какие-либо интересные персоналии или движения?

Лёша: Всё стало ещё хуже. Это абсолютно искренний ответ.

Женя: Парни ожидают каких-то комментариев от меня, но я даже не знаю, что сказать. Не изменилось всё настолько, что даже и хуже, наверное, стало.

Егор: Не произошло ничего год, не произошло ничего два, не произошло ничего три…

Женя: И так ничего и не происходило с 2015 года где-то.

Егор: И ничего не будет происходить. Мы недавно пообщались с человеком, который выставляет аппарат на все мероприятия, держит две репетиционные точки и знаковый клуб “Подземка”, Игорь Жабинский, идейный вдохновитель всего и вся, счастливый отец восьмерых детей. И я говорю, Игорь, скажи мне, может, это из-за того, что я стал слишком интровертным, отшибленным и на своей волне, или я что-то не улавливаю? Мне кажется, или вообще в принципе перестали появляться новые группы, перестали репетировать какие-то новые формации на репетиториях, или что?

Женя: Что-то всё-таки появилось, только себя хвалить - это не очень красиво. Что-то всё-таки появилось.

Егор: Да, Жень, конечно, только пока то, что ты делаешь, это масштабы спальни.

Женя: Ну да, одной квартиры и тусовки из 15-20 человек.

Егор: Хэштег “bedroom pop”.

Женя: Но какого-то глобального явления не произошло.

Егор: Не то что даже глобального явления, а просто людей, которых шарятся по репточкам, их нет.

Лёша: Да о чём говорить, если за время записи предыдущего и нынешнего альбомов, один клуб, в котором мы писали второй альбом, успешно сравняли с землёй и так ничего и не построили на этом месте, а теперь Игорь говорит, что он и “Подземку” собирается продавать не продавать, но как-то избавлять от неё. То есть, суть в том, что вся гитарная музыка куда-то…

Егор: Не только гитарная, в принципе музыкальная сцена на уровне самодеятельности, когда людям надо встретиться вместе, и им для этого нужна какая-то аудитория.

Лёша: Только кавер-бэнды плодятся, и всё.

Женя: Не, ну, справедливости ради стоит сказать, что появились всякие там техно-тусовки, диджейские тусовки, которые собирают прилично людей.

Егор: Они появились пять лет назад.

Женя: Они появились пять лет назад, но они собирают человек по двести народу. Я думаю, что это всё циклично идёт по синусоиде, и сейчас они собирают своих 200 человек, а потом снова всё плавно перейдет к какой-то живой движухе, где будут не только играть какой-то сет диджейский, а делать какое-то музло, пусть даже с железными синтами вместо гитар, но что-то живое. Возможно, это будет нескоро, года так через три…

Егор: Хах.

Женя: Но, я думаю, будет какой-то такой ревайвал прикольный.

Егор: Скорее мы заиграем на синтезаторе.

Женя: Ну да, такое может быть тоже.

Кстати, насколько я помню из прошлого интервью, вы не только выступаете, но и организуете события, так ведь?

Егор: Это было пару раз, и это было давно. Просто в силу вышеобозначенных причин мы больше этим не занимались, поэтому скорее нет, чем да, хотя, конечно, хотелось бы. Есть очень интересные персоналии, которых бы хотелось привезти, презентовать должным образом, но проблема в том, что почти не осталось площадок. Их приходится выдумывать, выдумывать на ходу, в том числе и для своих презентаций, как буквально позавчера случилось. Хватались за всё, в итоге не могу сказать, что схватились за то, что нужно.

Лёша: Даже можно сказать, что схватились не за то, что нужно.

Егор: Достаточно сложно что-то презентовать в таких условиях. Видишь, не хочется просто входить в ту же реку, что и, при всём уважении, дежурный клуб “Подземка”, который у нас есть. Все безумно любят Игоря, все его уважают, но хочется новых площадок, новых пейзажей, нового шума за окном. Приходится импровизировать, искать какие-то новые площадки для самовыражения, не всегда это происходит удачно, но лучше так, чем про проторенной дорожке в одном и том же клубе. Я в этом уверен.

Расскажите про такого участника вашей группы, как терменвокс. Он был у вас с создания группы, или появился впоследствии?

Егор: Ну, давай вспомним. Заказан он был ещё группой Black Pipe’s Bottom, из которой потом случилась группа Вальс, то есть общение с терменом у нас уже идёт лет восемь-девять.

Это, кстати, не он у вас там стоит на заднем плане?

Егор: Нет, это другой инструмент (отходит и под общие смешки приносит к камере детский игрушечный синтезатор).

Лёша: В общем, это приходящая-уходящая история. Какое-то время мы с ним общались, потом ненадолго расстались, а сейчас снова решили попробовать что-то извлечь из него.

Егор: Ну, это не тот термен, который мы юзали раньше, но немного другой, мне очень понравился. Кстати, здорово реализовали, странно, почему никто так раньше не делал, движок синта, а управление не клавишами, а антенной. Там есть и классические звуки терменвокса, и есть звуки Moog-овского синта. Ещё бы поработали они немножко над размером и над разъёмами.

Был бы он как первый, такой с сигаретную пачку. Хотя нет, такой бы с тобой, Лёха, классно не смотрелся, а этот смотрится.

А что за термен, собственно? Дорогой?

Егор: Moog Theremini.

Женя: Да нет, не дорогой. По-моему, это самое недорогое, что есть у Moog в этой серии.

Лёша: Он был куплен на Авито за, если я не ошибаюсь, 17 тысяч, или что-то такое.

Его в Ростове кто-то продавал?

Лёша: Нет, у чувака из Питера, который купил его в Финке, и потом он приехал ко мне.

Я просто подумал, что это была бы интересная история: сидим, такие, пьём, смотрим, что есть на Авито, и тут какой-то загадочный земляк выкладывает туда терменвокс.

Егор: Ха-ха, ну да, было бы классно.

Лёша: К сожалению, всё было банально.

Егор: А чего ты его не принёс? Сидели бы сейчас вчетвером: я, ты, Женя и Moog. Кстати, надо придумать ему имя.

Что он умеет? Есть-ли какие-то личные фишки с ним?

Лёша: Он живёт своей жизнью абсолютно. На одной репетиции он так реагирует на руки, на другой абсолютно иначе. Иногда он начинает рычать, когда к нему на метр подходишь…

Егор: В общем, Лёша, чему тебя не научила свадьба, тому тебя учит терменвокс (все смеются).

Кстати, я, вот, помню, общался на эту тему с парнем из томской группы Спираль Времени, а у них есть настоящий Поливокс. И вот, он говорил мне, что синт весьма своеобразный и непредсказуемый, какие-то ручки не работают, но при этом игра становится как бы общением с инструментом, как когда с человеком пытаешься найти какой-то общий язык. Я сам так однажды у бабушки играл на старом расстроенном пианино “Ритм”, и мне нравилось искать, какие интересные звуки из него можно извлечь.

Лёша: Очень непостоянный товарищ, сегодня он так звучит, завтра иначе. Кстати, если ты хочешь почитать форумы по каким-то педалям или педалбордам - на форумах сидят всякие современные чуваки, которые этим занимаются. Если же ты хочешь почитать что-то по термену, то найдёшь Вконтакте максимум какого-нибудь старичка лет шестидесяти.

Егор: Или женщину за сорок (смеётся).

Лёша: Это такая история, что не все пользователи этого термена используют его так, как используем мы.

Егор: Касательно эффектов, это обычно пространство, дилэй, ревер…

Лёша: А если быть вообще честным, то он используется всего в двух треках, и общего времени использования там полторы минуты.

Кстати, вы устраиваете какие-то джемы, где вы просто импровизируете?

Женя: Я ненавижу джемы (общий смех).

Лёша: Сейчас в меньшей степени. Этого было больше, когда мы писали предыдущие альбомы, когда была такая более гитарная история, и мы могли всё сделать “прямо сейчас”. На последнем альбоме многое идёт от электронной составляющей, поэтому нужно больше подготовки. А до этого мы играли, джемовали, и что-то из этого могло перерасти в какой-то трек. А вообще мы это дело любим и практикуем, просто сейчас времени было не так много из-за подготовки к презентации.

Ещё, не знаю, нужно ли это говорить, но у нас на концертах последние два трека взяты из старых EP, переанжированы, и вот они как раз имеют более импровизационный характер. Они получаются разной продолжительности и относительно схожего содержания, такая полуимпровизация.

И есть ли какая-то особая причина, по которой вы к ним возвращаетесь?

Лёша: Наверное, потому, что это наиболее знаковые треки из предыдущих ЕР, одна - из первой, другая - со второй. Может быть, впоследствии что-то ещё добавится, просто, опять же, пока не было времени подготовить.

Знаковые в плане фидбэка слушателей или в плане личного восприятия?

Лёша: Скорее, в плане личного восприятия. Мы вообще не особо опираемся на фидбэк публики.

Вот ещё мне любопытно, вы как-то ассоциируете свою группу с тем, что называется новой русской волной?

Егор: Ну вот я в рамках нашей группы ассоциирую себя с Женей и Алексеем, и ни с какой волной.

Лёша: У меня всегда сложности с пониманием этого ебейшего количества определений. Мне кажется, столько музыки нет, сколько есть всяких названий, определений, стилей и тому подобного.

Вот я начал увлекаться игрой в группе где-то лет с 14-15, наверное, и вот с тех пор меня вопрос “А что вы играете?” всегда выбивает из колеи.

Егор: Я, кстати, когда выходил с последнего концерта, меня дёрнул охранник и спросил: “Мужики, а чё за стиль?”, а аж опешил, ты выходишь такой, вооруженный инструментами, а тебе такой нож в спину. Мы с ним постояли, я ему говорю, мол, мне как музыканту очень сложно ответить на такой вопрос, вот как бы ты ответил, будь ты на моём месте? И он такой: “Ну, я не знаю, но я вот недавно был на концерте Дельфина, и мне показалось, что вы играете что-то похожее” (все громко смеются). И я такой думаю, да, это очень хорошая оценка, ты, наверное, прав, чувак.

Лёша: Надо делать визитки с названиями групп, которые похожи по звуку.

Я тоже иногда оказываюсь в таких неловких ситуациях, когда с “непосвященным” человеком заходит разговор о том, какую я пишу музыку, и мне приходится рисовать такой спектр из жанров, из которых больше половины этому человеку незнакомы.

Егор: Мне кажется, это можно называть “русская народная музыка”. Я думаю, если каким-нибудь школьникам сказать, что это русская народная музыка, они вполне согласятся.

Женя: У меня есть очень интересная история про то, как я показываю наш альбом моей маме. Ей скоро 62 года, и я ей скинул в вотсапп Ангелологию. Она дала довольно подробную рецензию на альбом, и сказала, что ей особо понравились гитары, и что они напомнили ей монгольское горловое пение. Для меня эта рецензия самая ценная.

Егор: Конечно она самоценная. Кого слушать, этих ребят, которые, пишут, мол вышел новый альбом группы из Ростова-на-Дону и расставляют хэштеги, там, пост-панк, и всякое такое? Я лучше твою маму послушаю.

Женя: Нет, мне на самом деле понравилось, что мама так вдумчиво всё описала.

Егор: Это потому, что она слушала! Человек имел уважение послушать. Ебать, кого сейчас заставишь послушать? Только из-под палки!

Женя: В общем, она сказала, что ей очень понравился альбом, и что эта музыка её расслабляет, и она слушает Ангелологию, когда возвращается домой с рынка. Для меня это главная радость.

Егор: Это бесценно.

В создании “Святых волн” вам помогали Оливер Аккерман и Джером Шмитт. Сотрудничали ли вы, или планируете сотрудничать с другими зарубежными музыкантами?

Егор: Ты знаешь, наше сотрудничество с Оливером вышло таким, что он нам сказал, мол, чуваки, у меня сейчас тур, 20 дней и 18 городов, и я готов выделить один день, чтобы внимательно послушать ваш материал и попробовать что-то с ним сделать, понравится - заебись, не понравится - я сделал всё, что мог. И в итоге для альбома он, по большому счёту, ничего не сделал. Какие-то импульсы и мотивы я от него подловил, но наше общение довольно быстро свернулось, и объективно в альбом от него ничего не вошло. При этом очень прикольно читать коменты друзей под первыми релизами, что, мол, вот первые два сингла, которые вам Оливер делал, вот они охуенные, а весь остальной альбом, ну, прикольно, но уже не то.

А Джером нам помог чисто как вольнонаёмный работник в плане мастеринга, он очень хороший мастеринг-инженер. В последний раз мы работали с Уорреном Соколом, и с ним нам работалось просто офигенно.

Лёша: Вообще ничего не надо было говорить.

Егор: Абсолютно, абсолютно ничего. Он настолько чётко проследил характер нашей музыки, что мне осталось только поржать и говорить с ним о чём угодно, кроме музыки. Мы с ним реально говорили обо всём, кроме музыки.

Правок было ровно ноль. Ноль. Он сделал всё с первого дубля, мы буквально один фейдер чуть-чуть подправили. Мне очень понравилось, что он сохранил микродинамику, макродинамику, то есть, оно не ебашит, как в рекламе, но это интересно слушать, ты слышишь звуковые нюансы, и это звучит достойно, и мне хотелось бы… Ну, ладно, не хочется громко прозвучать.

Хотелось бы, чтобы новые группы не жопой слушали, а ушами и мозгами, блядь, потому что то, что я сейчас слышу, это просто отвратительно. Вышел новый альбом Shortparis, которого я, в общем-то, ждал, и это звучит как…

Лёша: Не так, как хотелось бы.

Егор: Не так, как я надеялся, что это может прозвучать. Они реально загубили весь свой, как это назвать, весь свой саспенс.

Лёша: Просто они так классно звучат вживую.

Егор: Да, мы с Лёшкой два раза были на Боли, думали: “Классно, да, действительно молодцы”. Вживую заебись.

Женя: Не знаю, я никогда особого восторга насчёт Shortparis не испытывал, просто берут каким-то посылом, и всё.

Егор: Ладно, не суть важно. Просто если говорить о культуре звука, о конституции звукозаписи, то всё проёбывается кошмарными темпами. Я не помню, кроме Юры Макарычева и On The Go, ребят, которые действительно пытались сделать что-то достойное со звуком. Это всё звучит просто как сайд проект Влада Паршина, при всём моём уважении к Владу.

Меня расстраивает, что проёбывается вот это желание… Точнее, сперва проёбывается возможность… Нет, сперва проёбывается воображение… Нет, давай так. Проёбывается возможность, затем желание, а потом уже и смелость вообразить себя вот в этом звуке, и в итоге это всё звучит просто кошмарно.

Ну, я понимаю, у нас нет индустрии, у нас нет возможности на потоке массово производить это.

Лёша: И стоит это конских денег.

Егор: Ну, хорошо, это не стоит конских денег, если делать это в Штатах или в Европе. Но кто это может сделать? Это могут сделать единицы. Просто желания нету у молодых групп звучать достойно. Им достаточно звучать хорошо, чтобы аудитория не жаловалась.

Вот, кстати, я не знаю, может быть, конечно, я просто слишком ретроград или слишком аутсайдер, но в современной российской музыке даже названия часто бывают такие, что я сразу понимаю - мне незачем это слушать. Например, “Вхоре - Борода”, или “Зачарованные - Королева инстаграма”, за таким названием априори не может быть ничего интересного для меня.

Егор: Ну, люди так себя презентуют. Кому-то кажется, мол, нас ни за что не станут слушать, если мы на серьёзных щах выйдем, а кому-то, наоборот, что западло выходить иначе, чем на серьёзных щах.

Лёша: Мне кажется это такая волна вот этих вот идиотских названий, которые тупо привлекают к себе внимание.

То есть, вы тоже ощущаете переполненность сцены такими группами?

Егор: Ну да. Я не знаю, мне уже кажется, что без кривой ухмылочки, без вот этой “постиронии”, без вот этого вот “постсарказма” чем-то заниматься уже просто невозможно, знаешь, без каких-то скидочек, на серьёзных щах, и это невероятно бесит, это мой самый большой баттхёрт касательно современной культуры. Просто какой-то пиздец.

Здорово, что мы понимаем друг друга в этом.

Егор: Вот, ты знаешь, можно включить что угодно, можно включить, там, ютьюб, можно включить группу Portishead, которая в 2019 году до сих пор звучит круче всех вместе взятых.

Женя: Короче, вне времени.

Егор: И более футуристично, и более ретроградно, и более психоделично, чем всё, что было до, после, и, блядь, во время. Они могут выйти, просто вот такие дядьки в каких-то костюмах хаки, в которых они, там, не знаю, только что форель ловили в своих имениях, и они будут звучать так, что ты вообще забудешь мать родную. И ты потом не подумаешь о том, что надо пошутить, ухмыльнуться, мемчик, там, создать. Это будет просто акт искусства, как есть. Чистое искусство. Охуенная музыка, очень красиво, профессионально сыгранная на наипиздатейшем звуке. Мужик, куда это всё делось? Где уважение к тому, чем ты занимаешься?

Меня бесит… Нет, меня одновременно бесит и радует возможность заниматься музыкой в своих спальнях, это, конечно, здорово. Но при этом, когда ты сочиняешь и не выходишь за уровень своей спальни, вот ты сочинил, ты поимел возможность сочинять музыку, но ты не вышел на следующий уровень, ты сочинил для своей, блядь, спальни.

Лёша: Просто кончается всё тем, что все мы слушаем музыку из чьей-то спальни.

Ну, и в завершение, какие у вас мысли/ощущения по поводу дальнейшего развития группы после такой монументальной работы? Будете отдыхать после большого релиза или сразу продолжите работать?

Егор: Я не знаю, одновременно и не хочется кривить душой… Я тебе сразу скажу, что обычно каждый раз, когда мы заканчивали альбом, у нас уже была концепция следующего. В этот раз такого нет.

Лёша: Ещё хочется поиграться с этим.

Егор: Ещё хочется, да, но не рискну предположить что следующий будет, хм…

Женя: Очень электронным каким-нибудь?

Егор: Очень электронным, ещё более изолированным, герметичным… Скорее всего так. Я предположу, что так. Потом посмотрим. Может быть, всё будет иначе, а может, и вообще ничего не будет. Может, мы будем ездить и смотреть на степные речки.

Интервью провел и подготовил: Михаил Найбороденко.