Книжники-передвижники. Куда несётся русская литература

Есть в русском языке слово, которое сперва кажется про живопись, а на деле — про самую суть нашей словесности. Передвижники. Художники, что в 1870 году отказались сидеть в Академии и повезли картины по стране — в Харьков, в Одессу, в Казань, — чтобы искусство само пришло к зрителю, а не ждало, пока зритель дозреет до музея.

Русский писатель поступил ровно наоборот, но получилось то же самое. Он не привозил картину к читателю — он вставал и шёл в Россию сам, чтобы привезти её обратно на бумаге. Дорога у нас — не фон для сюжета. Дорога — единственный прибор, которым меряют огромную, не помещающуюся ни в один кабинет страну.

Тракт

Первым, кто это понял буквально, был Александр Радищев. В 1790 году в собственной типографии на Грязной улице в Петербурге он напечатал книгу под честным, как путевой лист, названием: «Путешествие из Петербурга в Москву». Пятьсот верст, двадцать пять глав по числу почтовых станций — и в каждой яме, в каждом трактире открывается такое, отчего у императрицы Екатерины волосы вставали дыбом в буквальном смысле, судя по её пометкам на полях. «Бунтовщик хуже Пугачёва» — вот и весь отзыв. Тираж почти целиком изъяли и сожгли, автора — в Сибирь, в Илимский острог. Дорога, описанная им, обернулась дорогой, по которой повели его самого.

А за три века до Радищева другой путешественник — тверской купец Афанасий Никитин — уже давно лежал в земле, но именно тогда его «Хождение за три моря» стало известно широкому читателю благодаря Карамзину, отыскавшему рукопись в архиве. Никитин ходил в Индию не за литературой — за барышом, но по дороге, среди чужих богов и чужой ряби, сама собой родилась проза: тревожная, перемешанная с молитвой на нескольких языках сразу, ибо забыл, какой день недели, и молился всем сразу, лишь бы не забыть Бога вовсе. Первый русский травелог написан не писателем. Написан купцом, которому просто некуда было деть тоску по дому.

Возок

Пушкин знал о дороге больше, чем иной ямщик: не понаслышке, а на собственной пояснице — Михайловское, Кавказ, Оренбург, десятки почтовых трактов туда и обратно. И написал книгу, которую я без колебаний числю в тайных столицах нашего канона, хотя спорить с этим будут многие.

«Капитанская дочка», 1836 год, последнее прижизненное крупное произведение, вышедшее в его же журнале «Современник». Всё в ней движется: Гринёв едет на службу, попадает в буран, встречает вожатого — и вожатый этот окажется Пугачёвым. Метель — не декорация, а сюжетный механизм: она сталкивает два мира, дворянский и мужицкий, и не отпускает их врозь до самого финала. Честь, долг, милость — всё это добывается не в усадьбе, а в кибитке, на большаке, в метели. Дом в этой книге — там, куда возвращаются, но узнают себя — в дороге.

Гоголь дописал тему до гротеска. Чичиков едет по России и скупает не имения — мёртвые души, то есть саму пустоту, оставшуюся на месте живых людей. И заканчивается том первый не приездом, а знаменитой тройкой, летящей неизвестно куда: «Русь, куда ж несёшься ты? дай ответ. Не даёт ответа». Вот вам чистая формула: русская дорога ведёт не туда, куда нужно, а туда, куда надо.

Этап

В апреле 1890 года Антон Павлович Чехов, уже автор «Скучной истории» и практикующий врач, отправился через всю Сибирь на остров Сахалин — тысячи вёрст на перекладных, по грязи, через разлившиеся реки. Не для романа. Для переписи. Он лично, вручную, заполнил порядка десяти тысяч карточек на каждого встреченного каторжника и поселенца — возраст, семья, грамотность, срок. Три месяца полевой статистики, обернувшиеся книгой «Остров Сахалин» — не художественной прозой вовсе, а почти что медицинским протоколом империи, от которого читателю физически неуютно. Врач мерил слово как лекарство даже здесь, только диагноз ставил не человеку — стране.

А остров впоследствии отплатил ему благодарностью редчайшего рода. В Александровске-Сахалинском, там, где Чехов вёл свою перепись, открыт музей книги «Остров Сахалин» — долгое время это был единственный в России музей, целиком посвящённый одной-единственной книге. Не писателю целиком, не эпохе, не месту — одному тексту, ста семидесяти шести страницам путевых записок. Где ещё книга удостаивается отдельного здания, отдельных стен, отдельного смотрителя — как если бы сама она, а не автор, была тем, кто ходил по этой земле и достоин памятника.

Тайга

Владимир Арсеньев продолжил дело иначе: в 1906–1910 годах, обследуя горы Сихотэ-Алиня, он встретил гольда Дерсу Узала — и вместо казённого отчёта написал книгу, где проводник-таёжник видит в тайге не глушь, а собеседника: огонь, вода, зверь у него разумны, у всего есть лицо. «Дерсу Узала» вышел в 1923 году во Владивостоке и стал редким случаем, когда русская дорога привела не вглубь себя, а вглубь чужого, не-русского ума — и сберегла его на бумаге не только для отечественного читателя.

Полвека спустя тайгу и старика-проводника увидел весь мир. В 1975 году Акира Куросава, японец, снявший фильм по русской книге на «Мосфильме», получил за экранизацию «Оскар» как за лучший фильм на иностранном языке. Вдумайтесь в этот маршрут: русский офицер записал безграмотного гольда, японский режиссёр полвека спустя прочёл эту запись и увидел в ней не этнографию, а вселенную — и вселенная эта, снятая на советскую плёнку, получила голливудскую статуэтку. Дорога, начавшаяся пешим переходом через Сихотэ-Алинь, довела в итоге до Лос-Анджелеса. Ни один из троих — ни Арсеньев, ни Дерсу, ни Куросава — этого не планировал. Тройка не даёт ответа, но, как видно, иногда завозит совсем не туда, а гораздо дальше.

Двадцатый век дал этой линии инженерное продолжение. Вячеслав Шишков, инженер путей сообщения, изучавший сибирские реки для строительства трактов, писал «Угрюм-реку» без малого пятнадцать лет и издал в 1933 году: Сибирь у него — отдельная цивилизация со своей алчностью и своим адом, добытая не из головы, а из полевых дневников гидрографа.

Владимир Обручев — геолог, академик, — выпустил в 1926 году «Землю Санникова», роман о затерянной земле в Ледовитом океане, придуманный человеком, всю жизнь искавшим настоящие неоткрытые земли и оттого точно знавшим, чего в них не хватает беллетристике: недостаёт точной широты и точного мороза. Науку он вкладывал в фантазию, как вкладывал бы в отчёт экспедиции.

Олег Куваев эту же геологическую линию довёл до символа в романе «Территория» (1974): чукотские старатели ищут золото там, где начальство велело давно бросить поиски, и находят — ценой жизни одного из героев. Территория тут не географическое понятие, а испытание на прочность самой веры в то, что искать нужно именно там, куда никто не хочет ехать.

Николай Задорнов, работавший корреспондентом на Дальнем Востоке, выпустил в 1946 году роман «Амур-батюшка» — эпос о переселенцах, поднимающих целину на краю империи, а позже — тетралогию об адмирале Путятине и открытии Японии.

Возврат

Современная проза дорогу не оставила — она лишь сменила состав. Алексей Иванов в романе «Географ глобус пропил» (1995) отправляет спивающегося учителя в сплав по уральской реке с классом трудных подростков — и поход этот оказывается единственным местом, где герой ещё способен быть кем-то, кроме неудачника.

У самого Иванова есть короткий, будто отрубленный топором слоган: «Смотри, что пишешь». За ним стоит въедливая, почти маниакальная привычка — не выдумывать ландшафт, а вышагивать его собственными ногами. Прежде чем писать про Чусовую, он сплавился по Чусовой — и из этого сплава вырос роман «Золото бунта» (2005), где река ведёт сюжет не хуже любого героя. Прежде чем писать про Тобольск петровской эпохи, он облазил город и окрестности — вышел «Тобол» (2017). А для романа «Бронепароходы» (2022), про Гражданскую войну на Волге, изучал саму реку и её плавсредства с дотошностью корабельного инженера. Даже там, где Иванов как будто изменяет своему методу — в «Вегетации» (2023), где действие происходит в условной, ни разу не названной по имени стране, охваченной войной, — метод всё равно узнаётся с изнанки. Страна не названа, но узнаваема: степь, терриконы, простреленные городки — книжник-передвижник, исходивший реальный ландшафт вдоль и поперёк, даже пряча имя места, не может спрятать его подлинную фактуру.

Тема дороги стала осевой и для Гузели Яхиной. В романе «Зулейха открывает глаза» (2015) дорога — не путь к себе, а этап, насильственный эшелон, увозящий раскулаченную крестьянку из татарской деревни в сибирскую ссылку. В «Эшелоне на Самарканд» (2021) поезд идёт уже не в один конец, а с прямо противоположной целью — спасти: везёт через голодающее Поволжье тысячу беспризорных детей, чтобы довезти их живыми до сытного юга. Тот же вагон, та же колея — а смысл дороги вывернут наизнанку: не отнять, а сохранить.

В романе «Дети мои» (2018) движение оборачивается ещё большей противоположностью. Уже не поезд, а сам герой, поволжский немец Якоб Бах, в поисках дочери идёт пешком, один, через то же голодающее Поволжье двадцатых годов — и эта медленная ходьба без вагона и конвоя оказывается таким же испытанием, как и оба эшелона, только испытанием доброй воли, а не чужой.

Вагон

В 2023 году кое-кто перевернул формулу совсем неожиданно. Это Денис Котов — не писатель, не издатель даже, а книготорговец, много лет строивший сеть «Буквоед» и кажется заметивший так редко произносимую вслух истину: иногда книга не доходит до читателя в самом прямом смысле — попросту не доезжает.

И вот он придумал шаг, который никому прежде в голову не приходил: пустить по стране книжный поезд и книжный автопробег — не только с книгами в багажном отделении, но и с самими писателями, живьём, со своими текстами подмышкой. На этот раз не книга поехала к читателю. Поехал автор — как встарь ходили по деревням коробейники, только вместо ситца и иголок везли собственное перо.

Это уже не «смотри, что пишешь» и даже не «смотри, что читаешь». Это десант. Писатели впервые в таком масштабе бросили кабинеты и типографии, погрузились в поезд и пошли забрасывать смыслами те города, куда толстый журнал доходит с опозданием на месяц, а книжный магазин не доходит вовсе. Тут Котов встаёт в один ряд с людьми, о которых давно пора было сказать доброе слово. С Иваном Сытиным, что в конце девятнадцатого века учил читать безграмотную страну через лубок и календарь, потому что понимал: нет читателя — нет и книги, сколько её ни печатай.

Вдумайтесь, что это значит. Три века подряд в этой цепи говорили в основном о писателе и об издателе — тот сочиняет, этот печатает. А тут появляется третий герой, продавец, отставной книготорговец, и вдруг оказывается, что именно он способен сдвинуть с места целую страну книг — в самом буквальном, вагонном смысле слова.

И вот тут кольцо замыкается совсем неожиданно. Дорога в русской книге всегда была для того, кто пишет: Радищев ехал страдать, Чехов — считать, Иванов — вымерять ногами. В 2023 году дорога вновь понадобилась — только уже не одному сословию, а сразу всем разом.

Потому что, если вглядеться, выходит вот что: неважно, писатель ты, издатель, читатель или торговец книгами. Радищев, Чехов, Арсеньев, Иванов, Котов — все они, каждый на свой манер, доказали одно: книжником-передвижником способен стать любой. Для этого не нужно ни разрешения, ни звания, ни диплома. Достаточно прыгнуть в автомобиль, загрузить в багажник книги — а можно и вовсе не загружать заранее, а собрать целую библиотеку по дороге, — и просто броситься в путь.

Тройка не даёт ответа. Но и задавать вопросы не мешает.