Интервью Ричи журналу Kerrang, март 1987 года

- Отвлекают ли вас какие-то вещи во время выступлений?

- Конечно. На сцене я играю первые две песни вслепую. Я стою на сцене, движимый лишь своим вдохновением, а потом на середине второй песни начинаю вглядываться в первый ряд, а потом, где-то на третьей песне, начинаю смотреть по сторонам. Если что-то идет не так, то я начинаю это замечать примерно на третьей песне.

Как вы правильно выразились, меня что-то отвлекает. Я в хорошем настроении, пытаюсь играть на полную, заведен, а потом вдруг что-то случается…

- Но это не совсем очевидные вещи…

- Нет, никогда не очевидные вещи. Я замечаю какую-то мелочь. Возможно, за кулисами я увидел кого-то, кто мне не нравится, или кто-то в группе сыграл что-то, что мне не нравится. Или если слышу, что плохо играю, это тоже меня расстраивает. Или некомпетентность в освещении или звуке, меня это сбивает, после чего я в плохом настроении до конца шоу. Это моя худшая проблема, меня раздражает некомпетентность.

- Вы когда-нибудь забываете, что заставило вас так реагировать?

- Ну, я знаю в чем дело, когда это случается, но очень часто к моменту, когда я ухожу со сцены после двухчасовой программы, то забываю, что, черт возьми, меня так расстроило, и думаю, что дело только во мне. Но потом задумываюсь и вспоминаю что это было.

Например, на прошлом концерте меня расстроило, когда в середине «Child In Time» я взглянул на Джона, а он даже не играл во время моего соло – стоял со скрещенными руками! Он смотрел на меня, а я думал: «Почему он не играет?!». Такое меня сбивает. Или, как я уже говорил, бывает сбоят световые сигналы, а потом Ян говорит что-то, что меня бесит, и после четырех таких мелочей над головой внезапно возникает большая мрачная туча, потому что все идет неидеально.

Тогда я начинаю скатываться, уходить в себя; словно пытаешься сказать, что все могло бы быть лучше, стараешься изо всех сил, а заканчиваешь как школьный мальчишка, убегаешь за кулисы, топаешь ногой и кричишь: «Нет! Я так играть не буду! Все идет не так, поэтому я вообще не буду играть!». Правильнее сказать: «Ладно, все неидеально, не будем на этом зацикливаться– зрители, наверное, даже не заметили, просто продолжим шоу», но я так просто не могу. Я начинаю злиться и концентрироваться на глупых негативных мелочах.

- Вы говорите так, словно вас что-то бесит в себе самом. Размышляли ли вы на эту тему?

- Мне бы очень хотелось уметь не обращать внимание на это дерьмо. Хотелось бы просто сказать: «Эй, все ошибаются», но во время выступления я становлюсь настолько эмоциональным, я так эмоционален на сцене…

- Но может в этом и преимущество?

- Да, это преимущество, потому что так удается достичь вершин величия, но можно также и опуститься на самое дно, поэтому бывают времена, когда я отказываюсь выходить на бис. Дело не в том, что я ленив или мне не интересно, или потому что я хочу домой, все не настолько тривиально. Обычно дело в том, что что-то не получилось, и я чувствую себя опозоренным, раздражаюсь и злюсь – это комплекс множества негативных мыслей. Поэтому я сержусь и протестую. Я просто не могу выходить на сцену и играть как робот.

- Вы так никогда не делали?

- Да, конечно, так было несколько раз, я выходил на сцену и играл как робот, выходил на бис и думал: «Да пошло оно, буду как остальные, мне плевать, почему я должен брать всю ответственность и обо всем беспокоиться?». Нельзя столько беспокоиться. Нужно себя ограничивать. Нельзя жить постоянно обо всем беспокоясь, иначе попадешь в больницу с язвой.

- Отсюда мой следующий вопрос: вы никогда не думали, что подводите своих зрителей из-за вещей, которые с ними никак не связаны? Или вас это больше не касается, и вы сейчас играете только для себя?

- Да, я играю для себя, но всегда очень много думаю о зрителях. Я очень уважаю зрителей; на самом деле, я все посвящаю зрителям и самому себе, но сам я на первом месте. Рядом со мной идут зрители. Когда мне отвратительно то, что я играю, я начинаю терять веру в себя, отчего, естественно, страдают зрители.

- Насколько вы выкладываетесь?

- Мне хочется выкладываться на сто процентов, но в то же время, если я чувствую, что меня хоть немного не принимают, то разворачиваюсь и говорю: «Да пошли они!». Я совсем не профессионален, когда дело касается ситуаций «будем смотреть вперед и надеяться на лучшее»… Я так не могу. Я никогда не делал этого за всю свою жизнь успешно. Поэтому я ухожу со сцены на Уэмбли почти каждый раз, когда там выступаю. Наверное, моя высшая цель – выйти на бис на Уэмбли (смеется).

- Вы не впервые признаете, что вам непросто относиться к музыке профессионально; если это правда, то как же вам, в случае с Rainbow, удавалось так долго управлять группой?

- Я не знаю. У меня очень строгая рутина; я хорошо питаюсь, стараюсь качественно спать. Я знаю, что слишком много пью… Нужно об этом подумать. Я всегда ассоциировал себя с Хендриксом – не в плане, что я с ним в одной лиге, но я его понимаю. Когда он выступал в Роял Альберт Холле, то отыграл ужасный концерт. Я видел, что голова у него была забита мыслями, и он слишком переживал из-за выступления. И если вы послушаете бутлеги этого шоу, он начинает лажать, и ему не аплодируют, стоит такая зловещая тишина: «У Джими не получается», а он, естественно, это чувствует.

Как бы то ни было, по словам Крича Уэлча, после этого концерта он пошел в маленький ночной клуб под названием Speakeasy и отыграл невероятное шоу; он немного выпил и расслабился.

Когда тебя ставят на такой пьедестал, с него легко упасть. Это очень зыбкая почва. За гитару в первую очередь берутся очень эмоциональные люди, и, к сожалению, иногда им это выходит не на руку. Я не могу отключаться от людей, понимаете, я подхватываю их эмоции…

- Вас раздражает, когда говорят: «О, Ричи Блэкмор, этот капризный придурок»?

- Нет, меня это совсем не волнует; меня бы волновало, если бы люди ничего обо мне не говорили. Меня бы волновало, если бы говорили: «О, он такой же как все, какая разница?», это бы меня беспокоило. Когда говорят: «Капризный придурок», по крайней мере это означает, что они обо мне думают.

- Вы свой собственный критик номер один?

- В определенной степени, хотя я прислушиваюсь к людям, которые никак не связаны с музыкальным бизнесом, людям с совершенно объективной точкой зрения, например к моей девушке или кому-то еще. Я спрашиваю какие у них любимые песни и что они думают о программе. Обычно они отвечают: «Но я ничего не знаю о музыке», не понимая, что они именно те люди, с которыми я хочу это обсуждать, потому что такие люди как мы знают о музыке слишком много.

Я не хочу прислушиваться к мнению музыканта, потому что он все равно не будет покупать гребаную пластинку. Я имею в виду, что я сам бы купил пластинки со средневековой музыкой или что-то необычное, я не стану покупать записи коммерческих групп, а они не будут покупать мои. Поэтому на мнение этих людей мне просто насрать – на мнение музыкантов, эту погань земли!

- Вы серьезно так считаете? Что вы имеете в виду?

- Я думаю, что нам бы жилось лучше без музыкантов. Я считаю, что надо просто веселиться, чувак, хорошо проводить время и принимать наркотики (смеется).

- Есть ли у вас амбиции помимо Deep Purple?

- Моя идеальная фантазия состоит из двух вещей, и большинству людей они могут показаться слишком простыми. Я хочу организовать ренессансную ярмарку в Америке или в Англии. Мне бы хотелось огородить зону где-то в три мили, окружить ее забором и устроить большой шатер, как в XVI веке. Там были бы палатки с гадалками, чтением карт таро, палатки с хиромантами, соревнования по стрельбе из лука. Там были бы король с королевой и церемония их коронации. Костер под открытым небом с жареным поросенком и небольшая сцена, на которой шел бы балет. Там были бы карманники, проплаченные актеры, которые бы сливались с толпой, и никого бы не пускали без соответствующего костюма.

Люди бы покупали билет и получали костюм с большими тяжелыми сапогами до бедра; они должны были бы носить мушкетерские шляпы, жилеты, все, что подходит к эпохе. Конечно же, я бы пригласил туда бродячих менестрелей, а людей на лошадях бы пускал бесплатно. А сам бы я подавал людям медовуху. Вот о чем я мечтаю. Я думаю о том, чтобы устроить такое в Вермонте; наверное, это будет недешево, но я не боюсь потерять деньги, потому что хорошо проведу время, даже если буду там совсем один!

- А что это за бродячие менестрели?

- Да, другая моя мечта – собрать группу, средневековую группу, играющую музыку Ренессанса, XVI века, 1550-х годов, вещи Тильмана Сусато. Он писал музыку для таких инструментов, как крумхорны, ракетт, ригал, продольная флейта и гитара. Мне бы хотелось собрать группу где-то из восьми человек и играть эту помпезную музыку. Я от такого балдею. Когда я слышу такую музыку, мной что-то овладевает. У меня от нее мурашки. И мы бы играли на свадьбах и в других интересных местах.

Мне бы хотелось заниматься этим и совмещать с тем, что я делаю сейчас. Я бы выступал под другим именем и играл бы не для любителей рок-н-ролла, я был бы просто гитаристом и играл с флейтами и всеми этими инструментами. Мне кажется, у меня неплохой репертуар из музыки XVI века. Осталось только найти других музыкантов!

- Что вас привлекает в этой музыке?

- Не знаю, что-то, что всегда меня трогало. Что-то, что берет меня за душу.

- Но это же совсем не похоже на то, чем вы занимаетесь – вы ведь играете на электрогитаре!

- Как ни странно, между тяжелым-тяжелым роком и средневековой помпезной музыкой есть что-то общее. Они связаны. Если вслушаетесь, то заметите эту взаимосвязь, общую тему. В любом случае, я ее вижу, эта музыка очень возвышенна. Я играю возвышенный, резонансный рок, и чувствую, что у этой помпезной музыки схожее звучание – поразительно, насколько она похожа на рок.

- В музыкальном плане вы считаете, что достигли на электрогитаре всего, что возможно?

- Нет, вовсе нет. Даже близко не подошел. На самом деле, мне кажется, что часто моя злость связана с разочарованием. Я разочарован от того, что злюсь, и злюсь от того, что разочарован. Я разочарован от того, что не знаю, из-за чего я зол.

- Думаю, что понимаю. Но это связано с гитарой, музыкальным бизнесом или с чем-то еще?

- Думаю, дело в гитаре, потому что я держусь в стороне от бизнеса. Я избегаю ужинов с представителями лейблов, не хожу на пресс-конференции и общаюсь только с теми людьми из прессы, кто являются моими личными друзьями. Я очень не хочу в это ввязываться, это подходит людям из шоу-бизнеса, а я себя к ним не отношу. Например, людям типа Джуди Гарланд.

- Когда вы начинали заниматься рок-н-роллом, то пытались выступать против лживости шоу-бизнеса?

- Да, наверное, это был протест против общества. В школе я был очень тихим. Каждый день ко мне подходили и спрашивали: «Почему ты так редко улыбаешься?» или «Ты совсем бледный, у тебя все хорошо?». И со временем мне это надоело. Думаю, в пятнадцать лет я интересовался рок-н-роллом по вышеупомянутым причинам, но теперь я интересуюсь им по другим причинам. Наверное, у меня выработался более утонченный подход.

Конечно, с возрастом все меньше хочется биться головой об стену. Purple никогда не уходили в стиль AC/DC, прямолинейные 4/4, под которые все трясут головами…

- Не думаю, что вам это бы подошло…

- Нет, нам всегда нравилось разбавлять это чем-то необычным. Мы всегда хотим хоть немного чему-то научить наших слушателей. Каждый из участников группы считает, что мы должны рисковать. Мы сознательно играем либо слишком медленные, либо слишком быстрые вещи, чтобы посмотреть на реакцию публики.

«Dead Or Alive», к примеру, слишком быстрая песня для зрителей; вещь Бетховена играется в размере 6/8, им не удается топать под эту музыку, что немного странно. Я знаю, что когда импровизирую на гитаре, то часто пользуюсь синкопами, поэтому когда мне начинают хлопать, я специально отхожу от этих хлопаний, чтобы они звучали вне ритма. Кто угодно может выйти на сцену и сказать: «Хотите рок-н-ролла? Как у вас дела? Да, поднимите руки», и так далее…

- Должно быть, Ян идеальный антидот от всех клише-фронтменов…

- Да, Ян выше всего этого, ему не нужно это делать. Все остальные группы этим занимаются, кроме музыкантов типа Яна Андерсона, поэтому я всегда хожу на его концерты. Он никогда не спрашивает у зрителей хотят ли они повеселиться под буги. У него и так слишком много идей, чтобы пользоваться всякими старыми клише.

- Считаете ли вы, что у рок-н-ролла есть возрастной предел?

- Думаю, возрастной предел есть у шоу-бизнес рока, которым мы занимаемся, но если играть блюз, больше в стиле Эрика Клэптона и Би Би Кинга, то можно продолжать вечно. А в этом шоу-бизнес роке в основном играешь для зрителей в возрасте от 16 до 22 лет, и это непросто.

Когда тебе 41 год, начинаешь все больше полагаться на музыку, хотя очевидно, что большинство людей не хотят слушать джаз, иначе бы первые места в хит-парадах занимали такие музыканты, как Чарли Мингус. Так что это зыбкая почва. Вопрос в том, как долго ты сможешь заниматься музыкальной индустрией рок-н-рольного шоу-бизнеса – индустрия тут ключевое слово – прежде чем перейти к более блюзовому подходу, или, в моем случае, средневековому подходу?

- Каким вы видите свое будущее?

- Что касается Purple, не могу представить, что группа просуществует слишком долго. Может, только очередные 25 лет (смеется)! Думаю, после этого мне придется уйти – мне нужно будет двигаться вперед. Как я уже говорил, я вижу себя в маленькой ренессансной группе. Это моя мечта.

- Помню, одно время вы хотели заняться сольным проектом…

- Да, но сольные проекты — это так скучно, правда? Когда кто-то говорит, что записывает сольный альбом, это значит, что он поругался со своей группой, поддался своему эгоизму и пошел делать сольную пластинку, чувак!

- Насколько, по-вашему, изменились участники Purple?

- Не думаю, что они вообще изменились, мне кажется, они все те же – включая меня. В позитивном смысле каждый из нас стал лучше понимать недостатки других, в результате мы стали более терпимы. Ненамного, но достаточно, чтобы понимать, что нельзя говорить негативные вещи, когда уходишь за кулисы. Это очень важно, когда ты играешь в группе из пяти человек и тебе хочется сказать что-то неприятное – нельзя говорить это в первые полчаса после концерта. В этот момент ты так далек от реальности, что тебе нельзя ничего говорить, иначе ты потеряешь почву под ногами.

Недавно я осознал, что рок-н-ролл сильно завязан на алкоголе. На прошлом выступлении на сцене я думал: «Боже, сколько же я выпил», в чем-то это помогает мне сузить поле зрения и убирает лишние мысли. В рок-н-ролле важно на сто процентов концентрироваться на игре – в моем случае, игре на гитаре. Мне приходится закрывать глаза и концентрироваться на гитаре, я не могу быть трезв, иначе начинаю обращать внимание на все, что происходит вокруг.

Когда я пьян, то лучше себя контролирую, у меня сужается поле зрения – мысли выстраиваются в правильном порядке, и мне не удается добиться этого порядка, пока я не напьюсь. Когда мои мысли идут сами собой, я просто не могу сосредоточиться на гитаре. Чтобы добиться нормальной фразировки и осмысленной игры, играть свободно, мне нужно полностью концентрироваться на гитаре, это не сложно, когда рядом есть скотч с колой!

- Когда вы создавали Purple, была ли в группе некая наивность? То есть вы не думали о том, как все будет работать? Не скучаете по этой наивности?

- Скажем так, это слишком сложный вопрос. Думаю, ответ будет зависеть от моего настроения.

- Вы воспринимаете реюнион как ностальгический проект?

- Вовсе нет, хотя я люблю ностальгию. Почти все мои любимые пластинки старые. Некоторые альбомы напоминают о хороших временах. Но что касается Purple, первое, что приходит на ум, хоть это и похоже на клише, но мы стали мягче. Опять же, я бы сказал, что мы стали чуть терпимее друг к другу.

Раньше меня всегда бесило, когда Джон Лорд, например, устраивал за счет публики органные концерты – меня это сводило с ума. Я всегда на сто процентов был за рок-н-ролл, а он на пятьдесят процентов был за классику. Теперь я сам на пятьдесят процентов за классику, и он на пятьдесят процентов за классику, так что…

- Когда вы только вернулись, вы представляли, как будете справляться с проблемами?

- Ну, когда мы вернулись, то решили, что не станем уходить в коммерцию и будем продолжать играть ту же музыку в стиле Purple, даже если никто не станет нас слушать. Нельзя было даже думать о каком-нибудь совсем гламурном продюсировании, о том, чтобы приглашать кого-то вроде Матта Ланга и делать что-то в духе Def Leppard – мы понимали, что должны стоять на своем и, если надо, идти на дно с кораблем. К счастью, это вышло нам на руку.

- Поговорим о прошедшем британском туре. Я слышал, что вы планировали серию «тайных» концертов в маленьких клубах. Что случилось?

- Так и есть. Это такая глупость, потому что мы все были готовы играть в маленьких клубах. Я сразу же подумал: «Ага, здорово, но мы не будем играть в местах типа Marquee – крутых маленьких клубах, в которых играет каждая группа». Мне больше нравилась идея выступать в маленьких залах на севере, это наш крупнейший рынок, у нас на севере больше всего фанатов, почему все должно доставаться лондонцам? Мы думали о залах вместимостью до пятисот человек, местах типа Wake Arms, Epping – маленьких и потных клубах, хотели дать около пяти таких концертов. Все шло хорошо, казалось, что мы все договорились, но потом Ян заявил, что не сможет отыграть эти концерты, потому что из-за проблем с налогами ему придется уехать из страны.

- Расстроились ли вы из-за того, что из этих клубов вы смогли отыграть только в эдинбургском Playhouse?

- Да, я был очень расстроен Эдинбургом, потому что больше хотел отыграть где-нибудь в Ньюкасле или даже в Глазго, но потом все сказали: «А как же Эдинбург?». И это был зал на три тысячи человек. Получился просто очередной концерт. Так что вместо совсем мелкого стремного клуба, где все потеют, а мы бы играли через маленькие усилители, получилось то же самое, что и на Уэмбли. На мой взгляд, это было ужасно… Я был совершенно разочарован.

- Похоже, что вы не очень заинтересованы в политической части бизнеса, и доверяете в этом своему окружению…

- Да, многое решают менеджеры; просто я слишком занят аранжировками и постановкой музыки для гастролей. Я не могу все контролировать, мне кажется, остальная группа думает так же. Роджер слишком занят продюсированием, я слишком занят аранжировками и написанием песен, Гиллан занят текстами, Ян Пейс занят тем, что он занят, и так далее…

- Как вы считаете, музыкантам в группе обязательно быть лучшими друзьями?

- Нет, вовсе нет. Думаю, нужно просто уважать друг друга. На сцене мы друг друга обожаем. Может, за два часа до или через два часа после выхода на сцену мы друг друга и не любим, но имеет значение лишь то, что происходит на сцене.

- Слышали песню Мита Лоуфа «Rock'n'Roll Mercenaries»? Он говорил, что написал ее про Deep Purple, считает, что вы циники и думаете только о деньгах…

- Я не слышал эту песню и не знаю, в чем его проблема. Он начал весь этот бред в Германии, когда мы с ним выступали на одном фестивале. Он отыграл на двадцать минут дольше положенного, насколько помню, наш техник сказал: «Так, это будет ваша последняя песня». А он все равно продолжил играть, хотя мы тогда об этом не знали. Главный из наших техников сказал: «Если не прекратите играть, нам придется отключить вам свет, потому что нам надо начинать шоу, вы не единственные сегодня играете». Ему это совсем не понравилось, и он начал на нас нападать. Я читал его интервью, где он говорил: «Deep Purple выходят на сцену, отыгрывают свою программу, а потом едут домой». Я подумал: «Интересно, а что же делают остальные группы? Отыгрывают программу, сходят со сцены и начинают творить чудеса, исцелять больных или что-то еще?». Я так и не понял к чему он сказал этот бред. Да, это правда! Мы выступаем, а потом едем домой!

- Вообще, Purple последний бастион мега-успешных хэви-метал групп, поэтому вас так легко критиковать – говорить, что вы динозавры, и так далее…

- Каждый раз, когда нас критикуют, то всегда говорят про возраст. Всегда говорят, что мне 41 год, что Джону 45 лет, и так далее. Но когда обсуждают кого-то вроде Фила Коллинса или Пола Маккартни, то ни слова не говорят про возраст. Похоже, такие люди больше озабочены нашим возрастом, чем мы сами. Я не понимаю, к чему это – чего они хотят добиться. Это так предсказуемо и уже столько раз обсуждалось, пора уже придумать что-то новое.

- Вас это волнует?

- Нет, я знаю, что выгляжу моложе своих лет, и что для зрителей это не важно. Просто не понимаю, почему всегда придираются ко мне, когда есть столько других вещей, к которым можно придраться. Что мы плохие музыканты, что мы тупые, но нет, они всегда говорят одно и тоже: «Как им не стыдно, отвратительно в таком возрасте играть рок-н-ролл, они должны лежать в кровати у себя дома или воспитывать детей». Чертовски тупо!

- Могу задать вам вопрос об Ингви Мальмстине? Как вы знаете, вы оказали на него большое влияние…

- Я считаю, что он блестящий гитарист, ему просто надо немного успокоиться и начать играть более вдумчиво. Он пытается быть продюсером и композитором, но в первую очередь он гитарист.

Меня раздражает, что он так сильно меня копирует. Он замечательный гитарист, зачем ему мне подражать? Понятия не имею. Он звонил моему звукорежиссеру и спрашивал: «Хочу такой же звук, как у Ричи». А мой звукорежиссер ответил: «Извини, я этим заниматься не буду». Вообще-то так нельзя; нужно искать собственный звук.

- Что происходит с вами, когда вы прилетаете в Лондон?

- Не представляю, я пытался это анализировать. После Уэмбли я услышал, как кто-то сказал: «О, ну да, ничего не изменилось, Ричи не вышел на бис…».

- Помню, раньше на ваших концертах в первых рядах сидели самые популярные музыканты и люди из прессы…

- Это было неприятно. Но что касается Уэмбли, на втором концерте мне казалось, что я играл действительно хорошо. Я завершил соло, получил совсем тихую реакцию и подумал: «Боже, если это все, что они могут после того, как я достиг глубин, играл от самого сердца…». Они словно говорили: «Здорово, старина, давай следующую песню. Этого недостаточно!». В лондонской публике есть что-то такое, иногда хочется ответить им тем же. Но вот когда я с Rainbow выступал в Sobell Centre в парке Финсбери, все было здорово, толпа сходила с ума. Там были лучшие зрители во всем туре. Наверное, дело в самом зале; туда приходят концертные завсегдатаи, высшее общество, из-за чего в толпе образуются дыры, которые ни на что не реагируют…

- Многие считают, что если они купили билет, вы обязаны выйти на бис…

- Ага, обязательный выход на бис, я этого делать не буду! Я должен чувствовать, что хочу сыграть еще. Если нет, это моя прерогатива. Если мне хорошо, и зрители в хорошем настроении, я на это согласен. Но я не собираюсь выходить на сцену, потому что обязан это делать и потому что от меня этого ждут. Вероятно, среди зрителей встречаются всякие шишки, которые могут плохо о нас подумать, если мы не вернемся на сцену, и скажут, что мы провалились – вся эта чепуха. Ладно, как я уже говорил, все равно я играю для себя…

- Меняется ли отношение группы к исполнению в зависимости от ситуации, например, когда вы играете в Лондоне?

- Конечно! Каждый раз, когда мы там играем, чувствуется такое напряжение. Я никогда не видел, чтобы Джон столько лажал – он на обоих концертах играл безобразно. Я часто играю по-разному, но в Лондоне я чаще всего сильно напряжен, из-за чего играю где-то на четверть от своего потенциала. Только иногда получается открыться на концерте на полную.

- Кто сейчас приходит на концерты Purple?

- Странно, но я вижу много молодежи, семейных людей, всех подряд. Я не знаю, для кого играю. У нас был концерт в Германии, где не было ни одного человека младше тридцати, очень странно. Но приятно, что люди такого возраста решили развеяться, отвлеклись от своих детей и так далее.

- Хотите что-то добавить?

- Думаю, в конце концов я свой худший враг. Я хочу творить, но также хочу разрушать. «Smoke On The Water» была написана за пять минут; я могу ее уничтожить, не захотеть играть, решать только мне. Кто-то может пытаться лишь меня этого права и превратить в зомби, но я все равно буду играть только ради тех людей, в которых я уверен, что они хотят меня слышать, и пока такие люди есть, я буду играть…