Методология феноменологической работы

В.Ф. Гальцев, Р.Ю. Максишко, В.А. Павлов, гости

На основе книги Эдмунда Гуссерля «Феноменология внутреннего сознания времени»

Семинар № 6. Из цикла «Экономика витальности»

Максишко: Друзья мои, сегодня у нас шестой семинар, и наш дорогой Владимир Федорович Гальцев со своим другом Эдмундом Гуссерлем будут докладывать о методологии феноменологического подхода. Прошу.

Гальцев: В прошлый раз мой доклад был посвящен базовой феноменологической схеме, которая позволяет рассматривать многие философские вопросы с точки зрения событий внутренней жизни в контексте феноменов сознания. С помощью процедуры эпохе мы наделяем любые суждения некоторой свободой от всех предрассудков, предположений, гипотез, которые мы явно или неявно используем, и начинаем рассматривать их в том виде, как они нам даны. И это рассматривается как первичная данность. Это то, что возникает в нашем сознании как некий предмет, который мы уже в состоянии как-то отличить от нирваны, или от того, что можно назвать словом «ничто». То есть, любое что-то изначально появляется в нашем сознании, и там обретает свою чтойность, когда становится способным нам нечто о себе сообщить. Такая установка позволяет нам обратиться к предмету. – У Гуссерля подобные предметы называется имманентными объектами, существующими исключительно в рамках нашего сознания и никаким другим образом не имеющими к себе доступа, и никак нигде не проявляющимися, кроме как в пространстве нашего сознания – там они обретают свое существование. Собственно говоря, феноменологический подход с этого и начинается, и вокруг этого все время вращается. То, что происходит в сознании, и дает начало нашим представлениям о мире, нашим представлениям обо всем, что есть, и не только представлениям, но и самой по себе жизненности, самому существованию, обретаются как феномены сознания некоторым образом нами изложенные, превращенные, вынесенные за границы сознания – со своим признаком условности, что это делаем как бы мы – сознательно, или несознательно – и другого способа существования нет. Никаких внешних предметов, кроме тех, что выстроены из самого сознания не существует. Это небольшая преамбула.

Теперь я буду двигаться не как в прошлый раз. Там все-таки была попытка выстраивания и прорисовки некой общей схемы. Сейчас же я попробую углубиться в конкретную работу Гуссерля «Феноменология внутреннего сознания времени», которая занимается тем, что пытается выстроить понятие времени, исходя именно из его феноменологического возникновения и проявления. Это единственная работа, в которой феноменология существует не как некая философия или дескрипция и объяснение одних сущностей через другие, но как практическая попытка подойти к проблеме времени с точки зрения сознания. Именно поэтому эту книгу можно воспринимать как некую методологию практики феноменологии. Давайте я здесь поставлю промежуточную точку, поскольку у нас в зале есть новые люди, а язык феноменологии может показаться очень сложным. Бывает так, что, прочитав целый абзац, ты не можешь понять, что же автор хотел этим сказать, но параллельно возникает устойчивое впечатление, что он прикоснулся к какой-то тайне, и ты тоже к ней приближаешься, ощупываешь ее особым седьмым чувством. Есть ли здесь вопросы?

Максишко: У меня к феноменологии только один вопрос. Поскольку мы обсуждаем феномен как результат работы сознания, а сознание у всех разное, то и феномены у всех разные. Получается, что твой феномен времени, феномен времени Гуссерля и мой феномен времени совершенно отличаются и даже не вполне соприкасаются друг с другом. Как ты с этим разбираешься?

Гальцев: Очень хороший вопрос. Вот как раз недавно мы с друзьями обсуждали трансцендентное и его антоним – имманентное. Это такие значимые в философии категории. Что это за пара? И откуда возникает понятие не только о трансцендентном, но и о трансцендентальном? Твой вопрос по сути обращен в эту сферу, и нам нужно каким-то образом научиться описывать трансцендентные вещи и выстраивать отношение к ним.

Слово «трансцендентное» употребляется тогда, когда мы отчетливо понимаем, что есть некоторые миры, к которым мы не имеем доступа, и у нас нет простых и понятных путей, чтобы туда проникнуть. Возьмем мир, который нас окружает. Будем считать, что мы в нем живем и вполне ему имманентны. Но, исходя из логики Гуссерля, в нас изначально существуют некоторые феномены, поэтому мы не можем подойти к этому миру иначе, как через свое сознание. Только в нашем сознании существуют определенные феномены, через которые мы этот мир способны увидеть, описать, понять, придать ему смысл. Это сложный момент, который зиждется на том, что в наше сознание не может проникнуть никакой элемент этого мира. Физическое не может проникнуть в сознание непосредственно. Сознание устроено таким образом, что в нем существуют вещи абсолютно идеальные, не имеющие ни материальных свойств, ни измерений, ничего. Все, что там происходит, по своему субстрату и материи – это идеи.

Максишко: Ну да, кирпич в голову не поместить, разве что только образ кирпича, или его идею.

Гальцев: Да, даже этот мир в нас присутствует как образ мира. Но сам по себе он трехмерен, в него можно войти телом. Тело вполне имманентно этому миру, но наше сознание, наше понимание – трансцендентно. Сознание существует в другом месте. Поэтому мир внешний и мир внутренний различаются именно своей трансцендентностью, своим невзаимопроникновением. А вот человек как раз является такой странной машинкой, которая одновременно телом живет тут, а сознанием – там. Но эти миры – объективный физический мир и мир сознания – трансцендентны. Например, когда человек телом умирает, его душа может совершенно спокойно жить. Она демонстрирует свою трансцендентность этому миру.

Поэтому Гуссерль был вынужден объявить физический мир трансцендентальной объективностью, – поскольку это то, что мы делаем миром исключительно усилием своего сознания. То есть, мы должны, переварив и обработав множество наших феноменов, сделать вывод о том, что скорее всего какой-то мир существует. Открыв глаза, мы говорим: «Пусть это будет внешним миром». Мы конституируем его, учреждаем.

Павлов: Если я с точностью до своего понимания услышал, что сознание трансцендентно физическому мира, тогда на чем держится физический мир? Ты говоришь, что он конституируется и институализируется нами из трансцендентного сознания, и здесь есть носитель – сознание. Мы не знаем, что это такое, ну да ладно, мы дали ему такое свойство трансцендентности. А физический мир на чем висит?

Гальцев: Вопрос хороший, но, чтобы ответить на него, надо вообще как-то помыслить это свойство висючести. Почему ему надо висеть, а не просто существовать? Ведь функция существования – это что такое?

Павлов: Ты пытаешься ответить вопросом на вопрос.

Гальцев: Нет, просто ты задаешь вопрос, который в себе содержит некие предположения о том, что всякий мир должен на чем-то висеть.

Павлов: Может быть мой вопрос некорректен, и в этом смысле репродукции физического мира из сознания – может быть вполне достаточно.

Гальцев: Феноменологический принцип беспредпосылочности как раз и должен освободить нас от предположений. Мы должны каким-то внутренним усилием освободиться от всех наших стереотипов, шаблонов, стандартов нашего мышления. Если мы можем сказать, что наше суждение на чем-то строится, значит оно автоматически объявляется недействительным, и тогда мы идем дальше, пока не дойдем до того конца, который существует беспредпосылочно.

Павлов: Отлично. Для тебя предпосылкой является сознание, трансцендентное непонятно чему. И оно генерирует множественные иллюзии, или событийности, причем разделяемые еще и другими. И это – исходник. Откуда оно взялось, не будем обсуждать, Бог с ним. И тогда, если все – сознание, то вопрос о трансцендентности на самом деле исчезает: вот так видится, причем видится всем.

Гальцев: Это у тебя вопрос, или предложение?

Максишко: Это Виктор вслух рассуждает.

Павлов: Нет, это – вопрос. Мы вообще про одно говорим, или про разное?

Гальцев: Ну, тут мы уже подходим к самой феноменологии как к логике поиска предпосылок и базовых понятий, чувств, феноменов. Тем самым мы подходим и к ее границе. Она ведь тоже, конечно, на чем-то держится, и мы всегда можем найти там тонкое место, чтобы по нему долбить. Действительно, получается, если все, что я вижу, все, что со мной происходит, – это и есть исключительно феномены моего сознания, тогда, по большому счету, непонятно, существует ли вообще этот мир, нужен ли он. А чужие сознания, другие люди? Если они изначально появляются для меня как феномены моего сознания, которым я только потом приписываю свойство имения собственного сознания, то легко можно окунуться в сферу солипсизма, в которой нет ничего, кроме моего сознания, а все остальное – просто картинки на табло моего сознания. Этот ход в философии уже был несколько раз испытан. Он не очень продуктивен.

Павлов: Мы говорим не о твоем сознании, а о некоем метасознании, элементом которого в некоторых временны́х циклах может являться каждый, но в целом – оно существует для всех, оно общее. И тогда понятно, почему оно разделяется всеми, и почему мы видим одно и то же – зеленую траву и голубое небо.

Гальцев: Не скажи. Может быть, мой зеленый цвет в этом божественном сознании выглядит, как красный для тебя.

Павлов: Правильно. Но двери ты строишь не двадцать сантиметров высотой, а все-таки двухметровые, как и у всех.

Гальцев: Да, здесь есть какие-то совершенно банальные основания. Если мы пользуемся евклидовой геометрией, то сумма углов в треугольнике всегда равна 180 градусам. Причем, не важно, кто, когда, зачем и почему это сказал. Если истина все-таки существует, то это дает нам малую надежду на то, что есть какие-то вещи, которые нас окружают и с которыми можно жить.

Павлов: Я пытаюсь сказать, что тогда лучше обсуждать не твое сознание, а метасознание.

Гальцев: Да, но чтобы на него выйти, мы все равно должны пройти определенный путь полаганий, допущений, гипотез и т.д. В прошлый раз я об этом говорил как о трансцендентальной субъективности, являющейся тем самым универсальным сознанием, в котором живут некие принципы и законы его существования, а мы лишь отделяемся от него, как монады, носим какую-то ДНК этого универсального сознания, живем и, конечно, сохраняем определенные общие свойства. Наша интерсубъективность поддерживается именно тем, что мы имеем некие общие корни. И тогда все это приобретает определенный фундамент уже для объективности описания. По сути дела, трансцендентальность мы описываем как объективность, как некий онтологический край, дальше которого идти некуда. И эта объективность тоже становится частью большой картины мира, который мы конституировали и утвердили в сознании. Но в целом мир шире, чем трансцендентальная объективность и трансцендентальная субъективность, а мы в нем просто какие-то мелкие букашки, которые чем-то наделены, но это всего лишь малая часть чего-то большого и великого.

Максишко: «Все извилины заплел»…

Павлов: Нет, я услышал, где мы с Владимиром недосошлись.

Гальцев: Конечно, феноменология строится на тысячелетней культуре метафизики, и сама она обладает своей метафизикой, которая, кстати, не подошла бы под описания философии хозяйства – она совсем в другом и сильно отличается от той метафизики, которую применил Сергей Булгаков.

Гуссерль приводит достаточно несложную схему, из которой строит очень общие суждения о трансцендентном и трансцендентальном. Ведь сознания между собой тоже трансцендентны, потому что никто не может войти в чужое сознание. Но, используя слово «трансцендентальное», мы уже объединяем целые миры – трансцендентальная объективность, где все мы присутствуем, и трансцендентальная субъективность, к которой мы имеем некое отношение. Все субъективное трансцендентно объективному. И даже наши монады – монадическая модель существования разных сознаний – тоже трансцендентны друг другу, хотя это предмет отдельных больших и глубоких исследований. Мы не можем проникнуть друг в друга, и в большинстве случаев невозможно построить феноменологию интерсубъективности. И даже у Гуссерля это не получилось, но вышло, как прямая склейка множества разных сознаний. То есть, сознание у него безгранично и велико, бесконечно по своим свойствам и глубине, а связь между сознаниями не обладает способностью поддерживать взаимопроникновение в бесконечном мире. Поэтому все это выглядит немного аппликативно, словно кусочки, приклеенные друг к другу. Мы, конечно, можем завести правила и сделать множество допущений, о том, что происходит в голове у каждого, но это практически непроверяемо. И только обращаясь к некой истине, только работая философски точно со значениями и смыслами, мы можем приблизиться к ней. А эти вещи – тоже трансцендентны объективности и субъективности. Они просто живут в некоем идеальном мире эйдоса, который дает нам надежду на взаимопонимание и на некоторое наше тождество в этой истине.

Но теперь я все-таки перейду к феноменологии внутреннего сознания времени. Откуда вообще возникает феномен времени, как он живет и почему. Здесь у Гуссерля ходы тоже не строги, но это ведь не теоретическое изложение. Он начинает рассмотрение некоторого достаточно простого случая, и потом из него, расширяя его и раскручивая, объясняет его, говоря при этом, что, если мы движемся в логике беспредпосылочности, мы рассматриваем вещи в том виде, как они нам даны, не прибавляя к этому ничего из того, что получено ранее в образовании, опыте, слухах и мнениях. Мы просто смотрим на вещи и судим о них так, как они себя ведут. Даже предполагая, что у каждого из нас своя голова и своя жизнь сознания, мы видим, что, если каждый услышит, что так-то и так-то нечто происходит, это есть основание для нашей общности, и мы будто бы говорим об одном и том же.

Сейчас я попробую изложить те представления о времени, которые Гуссерль проводит на примере восприятия мелодии, называя это «временнóй объект». То есть, существуют обыкновенные объекты, или предметы, или вещи, которые мы можем в трехмерном виде локализовать, увидеть, услышать, пощупать, а есть временны́е объекты, не имеющие прямого денотата в мире материи. Но это еще не феномены сознания.

Мы говорили о том, что и феномены сознания, и вообще, все что в сознании происходит, – это объекты имманентного свойства. Они существуют только в идеальном виде, только через смыслы в сознании, описания, чувства и т.п. А мелодия – не существует в виде вещи, и она не имманентна. Да, мы знаем, что у нее есть определенный субстрат в виде звуков. Но звуки – это еще не мелодия… Как нам дается мелодия? Как мы ее переживаем?

В первый момент у нас есть некий тон, который звучит, и мы его слышим. То есть, он звучит в объективном мире – создаются акустические вибрации, но нами он воспринимается именно как тон, как звук определенной высоты, длительности и качества. Акустические волны неким загадочным мистическим образом ставятся в соответствие некоему тону, который мы слышим. Обозначим это, как первую ситуацию S1в нашем рассмотрении.

В левой части схемы представлены объективные характеристики, которые внутри у нас теряются. Вместо них нами приобретается субъективная характеристика, трансцендентная этому миру. Мы получаем предмет другой природы. Иными словами, происходит какое-то преобразование, и вместо чего-то наружного – звукового колебания, мы получаем внутренний тон, в котором уже ничто не колеблется, но он звучит в нас.

В следующий момент мы слышим другой тон. Если бы первый тон продолжал звучать, а потом зазвучал второй, третий, четвертый и т.д., у нас в голове возник бы очень сложный аккорд всех тонов без всякой мелодии. Если бы мы забыли первый тон, а потом услышали второй, мы бы не смогли их связать, поскольку в каждый единичный момент – это просто тон. Следовательно, когда первый тон затихает, а второй возникает, мы некоторым образом сохраняем их последовательность. Поэтому мы, собственно, и способны воспринимать время и временны́е объекты. Гуссерль называет это ретенциальным сознанием, когда в некий условный момент t0 – это пока не время, а последовательность поступления в наше сознание разных тонов – в сознании у нас возник один тон, в момент t1 – возник другой. А куда в этот момент делся первый тон? Он же не мог исчезнуть. Иначе мы не сможем воспринимать мелодию как последовательность. – Этот тон как бы сохраняется в ретенциальном пространстве. То есть, в нашем сознании есть некая емкость, в которой звучащий тон обладает максимальной интенсивностью и квантом, или признаком текущего состояния настоящего момента, но при этом сохраняется и предыдущий тон. Он предстает неким воспоминанием, которое мы обязательно должны держать, чтобы связать эти тоны, увидеть их разницу, чтобы иметь доступ к восприятию мелодии. Этот тон, конечно, уже слабее. Он уже не живет в настоящем, а как бы существует слегка в прошлом. Это и есть ретенция – сохранение в моменте временно́го среза настоящего и немного прошлого.

Далее возникает следующий тон.

Максишко: Погоди, Владимир. А первый тон в физическом мире исчез? Так?

Гальцев: Да.

Максишко: То есть, естественной вибрации уже нет. И ты о ней только каким-то непонятным образом думаешь, или представляешь…

Гальцев: Именно, что непонятным образом!

Максишко: Сохраняешь в своем сознании в момент, когда волны идут уже от второго тона. И далее в сознании формируется второй тон.

Гальцев: Да. Первый остался в памяти, а второй звучит.

Максишко: Мы берем просто последовательность звуков? Не аккорд, а самое простое арпеджио как мелодию.

Гальцев: Да. «Во поле березка стояла». Просто набор тонов с промежутками между ними. И для того, чтобы воспринять этот набор и идентифицировать его как мелодию, Гуссерль раскрывает эту внутреннюю кухню процесса восприятия.

В третий момент – t2 – возникает новый тон со своим звучанием. Соответственно, предыдущий тон уменьшается, а тот тон, который был первым становится совсем маленьким, но, при этом, продолжает быть. Так эти тоны стали элементами прошлого, они уже не текущие. Однако для того, чтобы воспринимать мелодию, мы должны в ретенциальной памяти содержать все тоны. Только через их одномоментное наличие в момент t2, они должны в нас одновременно ожить, сохранив при этом свою временну́ю упорядоченность. Тем самым осуществляется некое внутреннее время τ, которое живет ненатурально. Я могу услышать первые четыре ноты, и мы уже понимаем, о чем идет речь, какую мелодию начали играть. Мы их уже выстроили, сравнили и поняли. И дальше эти звуки могут в нас какое-то время сохраняться, и мы все равно можем эту мелодию воспроизвести, мы все равно помним ее именно в этом порядке. То есть, внутреннее время τ еще не объективировалось, еще не получило выхода, но оно уже нам дано в виде специальной конструкции ретенциальных сохранений. И когда мелодия заканчивается, то есть, в момент tn последний тон отзвучал, а все остальные существуют у нас как некая последовательность убывающих тонов, то мы сохраняем о них память, хотя они уже совсем не звучат в нас. В них нет качества звука, но тем не менее в них есть какое-то другое качество – качество ретенционального существования. И только все вместе в совокупности в означенном порядке они обращают нас к восприятию мелодии. То есть, мелодия существует не в физическом мире в виде звуков, которые ушли в прошлое, она существует как образ, принятый нами и пережитый. И кроме ретенциального восприятия тонов, он имеет еще и отдельное восприятие мелодии. Это – чисто человеческое качество, когда мы, кроме суммы набора звуков, еще и воспринимаем отдельно мелодию, которой мы можем восхищаться, радоваться, и мелодия эта имеет для нас свои оттенки, свою энергию. Но это качество со звуками вообще не связано. Это проявление особой жизни нашего сознания в мелодии. И одновременно, поскольку здесь – в этом последнем наборе тонов – запечатлены все моменты τi, это качество теперь позволяет нам получить представление о времени.

Если мы теперь некоторым усилием сможем разложить все звуки, каждый из которых нашпигован моментами времени, если сможем развернуть это время назад, например, просто проиграв мелодию про себя, то в этот момент мы, по сути, уже получаем доступ к объективному времени, когда, запуская его в виде внутреннего механизма, мы можем теперь осуществить это наружно. Теперь мы можем услышать эту мелодию на концерте и воспринять, узнать и получить удовольствие. И это уже становится временны́м событием. Грубо говоря, наша внутренняя мелодия, которая в нас живет, имеет внутреннее время. Его можно развернуть наружу, или развернуть в другой последовательности, растянуть, увеличить – оно абсолютно пластично. А можно и не разворачивать, а просто иметь. Композитор, когда пишет мелодию, проигрывает ее внутри, но внешне – записывает ноты. Он уже имеет доступ к каким-то вещам, которые уложены, упорядочены во времени, и он сразу слышит это как мелодию.

Теперь вернемся в наш мир. По сути, с разворачиванием внутреннего времени в некую функционирующую и во внешнем, и во внутреннем мире последовательность, которая изображена на схеме, мы только сейчас и выстраиваем шкалу времени, в котором есть настоящее и есть моменты, уходящие в прошлое. Прошлое здесь существует так, как оно проживается в настоящем времени – не ретенциально, не как моменты сознания или его особые свойства к обрабатыванию временны́х объектов, а уже развернутое и превращенное во внешние объекты. Так мы обретаем физическое время.

Максишко: Не понимаю, как Гуссерль перешел от мелодии ко времени. То, что он обратился к музыке, – это интересно, поскольку музыка абстрактна, и в физическом мире не встречается, разве только в виде колебаний струн. Композитор, сочиняющий музыку, вообще не понятно, что делает. Художник, пишущий картину, может хотя бы нарисовать вполне конкретную березку, ежика под ней. Но что создает композитор под видом набора звуков – не ясно. Он оперирует абстрактными вещами. Это все понятно. В какой момент был осуществлен переход ко времени? Как Гуссерль перепрыгнул к нему? Конечно, есть интервалы, есть последовательность тонов, есть затухающие тоны, есть длительность нот – восьмые, четвертные, шестнадцатые, но что позволяет ему сказать, что это является временем? Почему он не берет какие-то более простые вещи? Например, смену дня и ночи, или последовательность шагов при ходьбе: первый прошел, второй прошел, третий прошел – вот тебе и время.

Гальцев: Понимаешь, в каком-то смысле это раскрытие двух банальных утверждений, что если бы у нас в памяти не сохранялась временна́я картинка звуков, то мы либо воспринимали бы все единым какофоническим аккордом, либо каждый тон нам давался бы по отдельности, и мы не могли бы связывать их друг с другом.

Максишко: Это я понял. Время здесь при чем?

Гальцев: Потому что время – это важнейший параметр существования этих тонов. Тоны могут упорядочиваться только с помощью времени. Гуссерль специально выбрал такой примитивный пример, поставив последовательность тонов, чтобы не было ничего лишнего, и чтобы как-то удержать эту последовательность и иметь к ней отношение как к целому, как к мелодии, необходимо, чтобы означенная последовательность сохранилась в нас во времени. Хотя объективное время проходит сквозь нас.

Максишко: Но смотри, время – это характеристика смены тонов. А если я начну импровизировать, менять интервалы, ритм, начну исполнять «Во поле березка стояла» в джазовом варианте с синкопами, я что, нарушаю время?

Гальцев: Ты его используешь. Очень важно, что ты опираешься на него двумя ногами.

Павлов: Можно ли сказать, что время вводится Гуссерлем как некоторый апостериорный параметр, и введение этого параметра ничем не лимитировано.

Гальцев: Я бы даже немного усилил. Время, которое мы используем в описании нашей жизни и событий этого мира, вообще-то говоря является феноменом нашего сознания. Мы изнутри привносим его в этот мир как особую систему отмеривания интервалов, как особый способ упорядочивания событий. И вот эта способность к упорядочиванию лежит в ретенциальном сохранении временны́х срезов. Она вменена нам априорно по жизни, мы рождаемся с ней, а все остальное – это уже вторичное, конституированное.

Павлов: Это некая бытийность, которая разворачивается апостериорно. Только непонятно, почему твоя мелодия и моя совпадут.

Гальцев: Они не совпадут. Так мир устроен. Это так же, как цвета.

Максишко: Это не обсуждается, поскольку они точно не совпадают. По сути дела, получается, что мы сами создаем время в своем сознании.

Павлов: Конечно.

Максишко: Но зачем тогда Гуссерлю понадобился такой хитрый ход назад? Ну и сказал бы: «Человек сам создает время, он его творец». Все. Точка.

Гальцев: Правильно. Но феноменологии хочется под самую кожу залезть. Ей недостаточно просто голого утверждения. Ей надо найти самые первичные причины и поводы, такие, что дальше копать некуда.

Максишко: Погоди. Получается, что у нас есть две позиции по отношению ко времени. Некто это время создает, а некто это время впитывает и воспринимает. Ты можешь играть мелодию, а я могу ее слушать. У меня идут тоны, которые после твоей великолепной игры в моем сознании выстроились, как показано на схеме, и получается, что я воспринимаю твое время. Так?

Гальцев: Да.

Максишко: Какой-то очень своеобразный подход, начинающийся с того, как мы воспринимаем время, вместо того чтобы сразу сообщить, как мы его создаем, раз уж на то пошло.

Гальцев: Да. Феноменология именно в своем посыле к беспредпосылочности пытается найти те атомарные акты, которые даны сразу с пометкой очевидности: «Вот так, и больше никак». И поскольку это очевидно, значит, это истинно. Гуссерль говорит языком очевидности, что происходит так, и по-другому не может быть никак.

Максишко: При этом он делает множество редукций, например, устраняет память…

Гальцев: Мы до памяти еще не дошли. Пока мы просто говорим о ретенциальном свойстве сознания, о том, что оно способно внутри в момент времени tn сохранять не просто тона, а еще и признак времени, который как бы свернут в нулевую точку, но он способен развернуться опять во времени.

Максишко: Потому что так прозвучали для него интервалы?

Гальцев: Они прозвучали, запомнились, в ретенции сохранились, а теперь могут развернуться, и это есть время.

Пауза

Павлов: Ну, ладно. Осадочек, конечно, остался, но продолжай.

Гальцев: То есть, когда прозвучал последний тон, и мы восприняли мелодию как завершенную, у нас остается еще некоторое послевкусие. Она еще живет в ретенции. Но это еще не память, это продолжающееся переживание мелодии.

А что происходит потом? Потом приходит новое время, в которое вклиниваются какие-то новые события, и все эти элементы мелодии уходят в прошлое, становятся все меньше и меньше, пока совсем не исчезают. Что же остается после того, как мелодия отзвучала, и мы начали жить другой жизнью? Теперь мелодия по-настоящему переходит в память. Природа ее такая же – ретенциальная, но теперь она уже сохраняется в другом месте головы – в некоторой долговременной памяти – запечатанная и заархивированная. Дальше включаются другие механизмы ее воспроизводства. Мы в принципе можем ее воспроизвести. Мы можем взять сороковую симфонию Моцарта и проиграть ее в голове. Что это такое? Ведь мы уже давно ее не слышали, возможно даже несколько лет, но мы легко восстанавливаем последовательность тонов – она у нас сохраняется как мелодия в ее тоно-временно́й подаче. По сути – это тоже разновидность существования мелодии, живущая, как архив.

Нарисуем новую схему, когда мы идем на концерт в следующий раз слушать сороковую симфонию. Это будет вторая ситуация S2 в нашем рассмотрении.

Когда мы оказываемся в моменте звучания первой ноты, мы начинаем внутренне проигрывать эту мелодию, поскольку хорошо ее знаем. Мы проигрываем ее по памяти, ожидая наступления следующего тона. И тут возникает некий ряд того, что нам предстоит услышать. Гуссерль называет это словом «протенция». Ретенция – время назад, а протенция – время вперед, в будущее. В протенции мы слушаем мелодию, как знакомую.

В следующий момент, когда отзвучавшая нота уходит в ретенцию, из протенциального пространства приходит следующая нота, которую мы ожидаем и знаем, что она будет, иначе это уже будет не сороковая симфония. Схема усложнилась. Теперь эти ряды тонов с течением времени в нас как бы вновь проигрываются, и мы имеем и ретенциальное представление о них, и архивное протенциальное, которое живет в нас с предыдущего прослушивания мелодии. Самым важным здесь является то, что эти тоны, содержащиеся в протенциальном архиве ПА, также постепенно входят в процесс прослушивания, но уже из будущего. Тем самым они входят в настоящее. Идет скольжение по времени, но не в открытом пространстве, когда мы впервые слышим мелодию, а в протенциально-ретенциальном ее проживании. Естественно, мелодия претерпевает нечто новое: обертона, качества восприятия, иные переживания, но она в принципе ожидаема.

Максишко: Таким образом Гуссерль выходит на будущее под видом прогноза того, что сейчас прозвучит.

Гальцев: Да. Оно тоже содержит время, но уже свернутое в обратном направлении как некое будущее, которое еще не наступило, но в протенции уже есть. Это такая очень интересная свертка времени. Теперь на схеме τ – это время, которого как бы нет.

Максишко: Очень хитро выводить будущее из законсервированного прошлого.

Гальцев: А иначе, как положить? Мы ведь когда начинаем что-то делать, всегда так кладем.

Теперь можно пойти дальше – к ситуации S3. Здесь мы рассмотрим пример, когда мы берем мелодию и начинаем ее варьировать. Допустим, нам хочется сыграть ее немного по-другому, добавить новые тона, новые вариации. И тогда вместо протенциального архива ПА мы закладываем в этот процесс протенциальную фантазию ПФ. В будущее, в ожидание его и представления о нем мы уже закладываем какие-то другие тона, другие ноты, другие инструменты, другое звучание. В S3 мы кладем уже не просто архив, а измененный архив. Мы, строго говоря, можем положить туда любую фантазийную вещь. Мелодию, которая нам едва пригрезилась, мы берем и начинаем проигрывать. Мы вызываем ее к жизни, но уже не за счет звучания, а за счет представления. Будем обозначать эту мелодию на схеме квадратиками, чтобы подчеркнуть ее разность.

И тогда получается, что человек может изготовить себе матрицу несуществующих мелодий. Эти истончающиеся квадратики являются фиктивными звуками. Они звучат только в голове. Так, собственно, и работают все музыканты, да и все художники. И любой человек, который берет известную мелодию и точно так же проигрывает ее в сознании, – не имеет внешних колебаний. Он заменяет их некой репродукцией. В качестве протенции он кладет репродукцию. Может быть, эта мелодия сохранилась в нем с ошибками или с неосознанными фантазийными преобразованиями, но он хочет ее сыграть, как Йося из известного еврейского анекдота пел Челентано, не сохранив ни одного правильного тона. Человек может это себе позволить, достаточно лишь построить некую протенциальную модель и прожить ее. Он проживает звуки, которых нет. Это, как сон. Во сне ведь тоже мы можем слышать звуки, которых нет. Их точно нет, но каким-то образом они проникают в сознание и звучат, и человек, пробудившись, может верно передать, кто и о чем в его сне говорил. Откуда это? Как это возникает? Если в физическом мире есть некий живой носитель, издающий звуки, и это можно назвать живой продукцией, то откуда берутся репродукции? Они могут многократно меняться и возникать из чего угодно.

Ситуаций, в которых возникают разные модели временны́х объектов, может быть достаточно много, и они все интересны.

Максишко: Красивая теория, только я никак не могу понять, почему ты называешь это очевидностью? Ты начал с того, что Гуссерль отталкивается и идет от вещей абсолютно очевидных. Но тут, несмотря на внешнюю стройность, столько предположений нагромождено, что я начинаю в них теряться.

Гальцев: Дело в том, что если мы выходим из плоскости конкретной дескрипции Гуссерля, и возвращаемся в плоскость методологии, то возникает вопрос: «А действительно, как мы можем говорить об очевидности? Ведь, собственно, феноменология, конечно же, говорит не только о том, как можно интерпретировать события внутренней жизни, но она претендует уже и на основания феноменов. Но с какой стати мы можем говорить об этих переживаниях, и где наши берега? Почему мы утверждаем, что это очевидность? Вообще, есть ли законы у очевидности? Существуют ли такие описания и такая логика очевидности, в которой нага дескрипция будет действительна и ни при каких обстоятельствах не может быть отменена?»

Павлов: Картина действительно симпатичная, но, Владимир, скажи, пожалуйста, где же здесь тот самый первый феномен? Где то, что дано, как есть?

Гальцев: Первым феноменом у нас является воспринятый тон, но не в виде акустических колебаниях, не в виде звука, а именно как их субъективное отражение. Это то, что проникло через границу трансцендентности в наш внутренний мир. Предположительно этот тон возник так, как показано на схеме. Что-то произошло, и мы начали ощущать этот звук.

Павлов: То есть, трансцендентность у тебя не полная, дырявая, раз через нее что-то куда-то может проникать.

Гальцев: Не через нее, Виктор. Нет. Вот, представь себе систему боли. В мозгу оказывается есть небольшая шишковидная железа, в которой возникает боль.

Павлов: Ты не можешь ничего сказать про боль, не имея ее.

Гальцев: В том-то и дело. Когда приходит время, и организм хочет сообщить сознанию, что у него что-то болит, он обязательно посылает об этом сигнал. Сигнал посылается именно таким трансцендентным переходом. Что бы у тебя ни произошло в каком-то органе, сначала возбуждаются нейроны. Далее это возбуждение передается указанному участку мозга, и тогда там тоже возбуждается определенный набор нейронов. Что это такое? Это просто вибрация возбужденных нейронов, миллионов нейронов, отвечающих за боль. Каждому конкретному состоянию боли в природе заложено возбуждение определенного набора нейронов. Возникает своеобразная гирлянда возбужденных нейронов.

На этом физическая сторона вопроса заканчивается, и начинается субъективная. Вдруг, ни с того ни с сего из набора цветущих возбужденных нейронов мы начинаем ощущать в нашем внутреннем пространстве боль, которая вообще не имеет никакого объективного денотата. Эта боль является исключительно феноменом нашего сознания. Этот трансцендентный переход как бы есть, но…

Павлов: Шишковидное тело здесь является идеальным носителем, триггером. Оно материально. Оно существует. Оно во мне. Никаких трансценденций нет.

Гальцев: Это пока нет боли. Но как только боль возникает, она носит субъективный характер. Ее нет в клетках нейронов. Нейроны могут иметь только два состояния: спокойное и возбужденное. Но каким-то образом их возбуждение превращается в моем сознании в боль.

Павлов: Боль всегда носит субъективный характер. Моя боль тебе не передастся.

Гальцев: Правильно.

Павлов: Но моя боль для меня – это просто органический сигнал.

Максишко: Однако я могу сопереживать твоей боли.

Гальцев: Нет, Виктор, ничего подобного. Я извиняюсь за грубый пример, но если человека убить, а потом добиться физического возбуждения нейронов шишковидного тела, то никакой боли он уже не испытает.

Максишко: Можно вообще без шишковидного тела испытать боль, например, во сне.

Гальцев: Также можно лишить человека сознания, вколов ему химикаты, и он наоборот – перестанет ощущать боль. Можно так запрограммировать свой мозг – и йоги это делают, – что на сигналы нейронов он перестает отвечать болевым ощущением.

Павлов: Просто у йога шишковидное тело на что-то не реагирует. Будь то смерть, будь то нехватка кислорода, будь то потеря сознания, будь то подавление наркотиками, здесь все равно есть некий механизм, который так механизмом и остается, чем бы его ни глушили.

Гальцев: В том-то и дело, что нет механизма. По сути – это тайна.

Максишко: Откуда берется боль во сне? Никакая шишковидная железа в данный момент не сработала.

Павлов: Если снится боль, я ее и ощущаю.

Гальцев: Ты ее ощущаешь, но у этой боли нет денотата, нет представителя в физическом мире. Эта боль есть некая копия, которая тебе досталась через разархивирование архива протенции. Она возникла сразу с этой стороны границы (показывает на схеме на слово «боль»).

Павлов: Извини, ты спишь, но твои нейроны никуда не делись.

Гальцев: Но они даже не возбудились.

Максишко: Они спят и восстанавливают свои силы во сне.

Гальцев: Да, они спят.

Павлов: Боль – это физически определенная история. И я никак не могу услышать, где здесь трансцендентное.

Гальцев: Трансцендентность здесь заключается в том, что физический мир носителя боли и внутренний мир ощущения боли связаны неким загадочным образом. Это мистический факт.

Максишко: Еще в начале семинара Владимир сказал, что у человека есть мистическое свойство одновременно пребывать и в том, и в другом мире.

Павлов: Отлично. Взять, например ситуацию испанского стыда некоторых наших деятелей за то, что происходит на Украине – это я понимаю. Здесь действует некий механизм…

Гальцев: Здесь как раз все очевидно. Тут происходят определенные эмпатические переживания, когда кто-то принимает чью-то сторону и начинает болеть душой за нее. Значит, он сумел своей натурой влезть в некую монаду, нарисованную в его сознании, и начал там переживать весь комплекс ощущений другого человека, причем, несколько раз отредактированный его субъективностью.

Обращение к исходным конструкциям – в этом и состоит секрет и одна из главных черт феноменологического подхода.

Павлов: А что есть память на схеме?

Гальцев: Память здесь разная. Есть память ретенциальная, есть память архивная.

Максишко: А время-то где? Потерялось время. Феноменологический подход стал прорисовываться, и я начинаю понимать, что каким-то мистическим образом прошлое забрасывается в будущее, и появляется не только ретенция, но и протенция. Но время у меня не реконструируется.

Гальцев: Здесь времени легко потеряться, потому что это очень простая модель, работающая лишь с одним временны́м объектом, и мы тут, конечно, пропускаем некоторые шаги. Но на самом деле даже предметы внешнего мира мы тоже воспринимаем не просто как материальные предметы. Это нечто совершенно обыденное для нас – принимать предметы как данное, понятое и исчерпанное на нашем восприятии. Это наша привычка. На самом деле это, конечно же, сложнее. Каждая вещь содержит в себе момент развития и углубления, момент временнóй трансформации. Каждую вещь мы воспринимаем такими же срезами: сейчас она одна, потом немного другая, потом еще изменилась. Мы обошли ее сверху, увидели ее объем. Она начала стареть, она сломалась, наконец. И мы все время сохраняем ее ретенциальные свойства. Нам всегда есть, к чему отнестись, с чем сравнить, и как обнаруживать эту вещь в качестве временнóй, а не только как пространственной.

Павлов: Временнáя – это как?

Гальцев: Это значит, сохраняемая в ретенции одновременно в своих разных фазах. Вот, например, я воспринимаю тебя таким, каков ты сейчас. Но я помню, каким ты был тридцать лет назад. И, наверное, есть возможность восстановить тебя таким, каким ты был шестьдесят лет назад. Таким образом, перед нами будет постоянно изменяющийся человек, который вроде бы всегда один и тот же, но на самом деле ретенциально он содержит в себе все эти срезы.

Максишко: И это есть время.

Гальцев: Да. Собственно, это и есть экспликация времени.

Павлов: Красиво.

Пауза

Гальцев: Так вот, я снова вернусь к последней схеме. Тут напрашивается некая трансляционная модель. Возьмем, например, азбуку Морзе: точка, тире. Точка – это «a», три точки – «s», три тире – «o» и т.д. Сигнал SOS будет записан, как три точки – три тире – три точки. В таблице бинарных состояний какого-то носителя точкам и тире ставится в соответствие некий более сложный набор – в данном случае букв. Но трансцендентный переход через границу трансцендентности, как в случае с болью, по сути, осуществляется точно по такой же таблице Морзе. Если в мозгу сто миллиардов нейронов и из них за чувствительность отвечает хотя бы 1%, – а это уже миллиард, – то таблица слева содержит миллиард ячеек, которые можно заполнять бинарно: либо нулем, либо единицей. Допустим, ноль – это спокойное состояние нейрона, а единица – возбужденное. И каждому из возможных сочетаний нейронов в соответствие поставлено наше эмоциональное переживание за границей трансцендентности. Например, синий цвет – это пятьсот единиц и нулей в разных местах и комбинациях. Как только они реализуются на нейроносителе, иными словами, как только возбудится определенный набор нейронов – это автоматически порождает ощущение синего цвета в правой части схемы.

Павлов: Автоматически – это как?

Гальцев и Максишко (в один голос): Трансцендентно.

😊

Максишко: Хорошая у Гуссерля отмазка на все! 😉

Гальцев: Почему отмазка? Мы же договорились, что если у тебя эти нейроны возбудились, то ты почувствуешь боль. Как? Если я буду изучать это с большой лупой в теле, я все равно дальше нейронов ничего не увижу.

Павлов: А я тебе на это говорю, что есть материальный носитель, выдающий команду шишковидному телу в мозгу…

Гальцев: Шишковидная железа – это ничто! Это набор нейронов, которые либо возбуждены, либо нет.

Павлов: Но эта железа дает команду центральной и периферийной нервной системе, которая начинает орать: «Больно!»

Гальцев: Она не начинает орать. Она просто возбуждается, но отсюда не следует боли. Боль возникает в твоем сознании. А я твою боль не буду чувствовать.

Павлов: Твой пример с азбукой Морзе не работает. Из левого состояния не следует правое.

Гальцев: Следует. Но это – трансцендентный, магический, мистический, неведомый переход. Нас природа так запрограммировала.

Максишко: Причем это переход конкретного отдельного человека. У другого человека будет другой переход, и возможно другой болевой порог и т.п.

Павлов: Я услышал ответ Владимира. Есть нечто, никак не схватываемое, но существующее и работающее таким образом, что из левой части схемы осуществляется переход в правую. Ситуацию с запутанностью квантов разбирать не будем.

Гальцев: Феноменология говорит о том, что мы специально выделяем некие материальные аспекты: внешние, нейронные, звуковые и всякие разные, и переходим в область субъективного. Она строит свою логику на том, что все, что происходит, она хочет построить, не выходя за рамки внутреннего субъективного мира. Все что там есть, самая дальняя граница – это будет очевидность, или истина.

Максишко: Получается, что у феноменологического подхода нет никакой методологии, поскольку все описывается трансцендентностью.

Гальцев: В том-то и дело. Дескрипция – это не метод. И хотя Гуссерль называет ее методом, но по сути – это не так.

Максишко: Да. Выходит, мы не можем пользоваться этим технически. Например, если я исследую какое-то явление внешнего материального мира, то тут же в моем сознании трансцендентно возникает некоторый феномен по этому поводу. И так же, как боль, он не имеет прямого отношения к тому, что я изучаю и уже изучил. В сознании может возникнуть все, что угодно.

Гальцев: Да, это так, у феномена возможно есть носители, но переходя в область субъективности, мы теряем их исчислимость, мы начинаем владеть качествами объекта. Они интернальны. Но эти объекты обладают своим объемом, своей сущностью, какими-то своими характеристиками.

Павлов: Инфернальны?

😊

Максишко: Но я не могу сказать, что с точки зрения феноменологии, делай так, так и так, и будет тебе результат. Ты выходишь в состояние субъективности непонятным мистическим образом, и это невозможно технологизировать, поскольку каждый выходит туда по-своему и совершенно неясно как. Ты сформировал в себе тон, потом далее – истончающийся, и еще, и еще в виде ретенциального ряда, но ты не понимаешь – каким образом.

Гальцев: Да, он дан априорно. Он дан всем живым существам. Более того, я бы даже сказал, что этот трансцендентный переход, на мой взгляд, является главным признаком жизни.

Максишко: Но ты не можешь пользоваться этим, или развивать, как некий skill, как умение и навык.

Гальцев: Нет. Неверно. Их можно развивать. Из тех возможностей, которые заложены в многообразии наших ментальных, или нейроморфных, нейрогенных состояний, а также в множестве переживаний, которые им могут соответствовать, многообразие наших феноменов практически бесконечно! – А я вам скажу каков порядок переживаний: при миллиарде живых нейронов – это 10 в степени 333 333 333.

Максишко: Не зря на мехмате учился 😉.

Гальцев: Более того, такие вещи как ясновидение, проживание четвертого измерения, телепатия и прочие сверхспособности – вполне возможно существуют именно тут. Но! Они либо еще не проложены и не прописаны для нас нашим Создателем, либо мы пока еще не научились их активировать. Многие сложные переживания, многие феномены, такие как понятия, появляются не в процессе потока простых реконструкций, а составляют весьма сложную жизнь – там целые драмы разыгрываются на уровне нейронов – прежде чем выстроится новый феномен в виде понятия или знания.

Максишко: Перспективу развития я увидел. Но вопрос как? – остается не отвеченным.

Гальцев: Ну, это сложность следующего порядка, которая пока еще не превзойдена. Но теоретически здесь мы можем достичь всего. И если Всевышний заложил в нас такую потенцию, то мы найдем метод воспитания этого в новых людях.

Павлов: Отлично! И ты сказал, что это основной признак жизни. Можно об этом немного поподробнее.

Гальцев: Мне кажется, что наличие в определенных физических субстратах внутреннего мира, само наличие этого трансцендентного пристроенного пространства – и есть основной признак жизни.

Павлов: На самом деле мне это очень созвучно.

Максишко: Это, кстати, и Штайнеру созвучно, поскольку сознанием наделено абсолютно все. Только, скажем, у примитивных форм – камня или гриба – сознание находится в иных сферах.

Гальцев: При разном количестве нейронов и разных обстоятельствах тут еще и разный субъективный мир прорисовывается. Главный посыл здесь в том, что есть некий субстрат, который внутри бесконечно многообразен. Наличие миллиарда нейронов, каждый из которых может принимать разные состояния, именно их ансамбль, совокупность – обуславливает определенные феномены, или переживания, коих бесконечно много. Я повторяю, нет таких вселенных, которые могли бы вместить все подобные состояния. Их исчерпать невозможно.

Гость: А в субъективном может быть что-то такое, чего нет в объективном материальном мире?

Гальцев: Это уже вопрос к свободе. Если мы абстрагируемся от денотатного мира и живем только в субъективности, и оттуда начинаем некие размышления, которые могут преодолеть субстратность, тогда мы оказываемся в чисто идеальном мире, в котором феномены и идеальные образования способны жить, не обращаясь к своему материальному носителю. Это царство абсолютной свободы.

Павлов: Не бывает идеального без материального носителя.

Гость: Бывает. Фантомная боль: пальца нет, а он болит.

Павлов: В этот момент болит у вас в голове.

Максишко: В голове, или в сознании?

Павлов: Пусть в сознании, но этого не бывает без материального носителя. У человека с отрезанным пальцем есть материальный носитель – голова с нейронами.

Максишко: Стоп, стоп, стоп… Ты хочешь сказать, что носитель сознания – это голова?

Павлов: Я хочу сказать, что носитель сознания материален.

Гальцев: В случае с пальцем здесь просто таблица соответствия сдвинулась. Работает уже другой набор нейронов, но по какой-то непонятной кривой причине, он видоизменился и начал обозначать внутри то, что раньше соответствовало другому ансамблю нейронов. Он стал напоминать тот ансамбль, который был еще при живом пальце.

Максишко: Виктор, я бы уточнил: не носитель, а носильщик. Причем, не обязательно, но возможно. Материя не должна, но может быть носильщиком сознания. Грубо говоря сознание может внедриться куда угодно, и тогда твои очки могут стать носильщиком сознания. И мозг может стать носильщиком сознания. Но сознание может никуда и не внедряться. Это не обязательное условие.

Гальцев: Нет, потому то в модели Гуссерля существенна некая материя, которая внутри себя бесконечно многообразна. Мозг является носителем этого бесконечного многообразия.

Павлов: Свойства субстрата должны быть не ниже, чем...

Гальцев: Да, не ниже, чем. Я считаю, что жизнь и есть та нижняя граница, в которой существует таблица соответствий. Она задает этому миру не только плотскую материальность, но и некую субъективность. То есть, жизнь является той границей, в которой существует наличие внутреннего мира.

Павлов: Очень интересно раскрывается феноменология через трансцендентный переход. Отсюда получается, что смысл феноменологии – это трансцендентные переходы.

Гальцев: Нет. Смысл феноменологии и ее претензия в том, что, начав в субъективности и закончив в субъективности, не апеллируя к носителям, мы способны постигать истину.

Павлов: И все-таки без носителя эта история принципиально невозможна!

Гальцев: Это понятно. Но дело в том, что феноменология специально долго открещивается от всех наших привычек, моделей и прочих установок, и когда мы входим в этот мир, в котором есть только феномены, дальше мы уже с помощью средств логики работаем на уровне: феномен – истина, феномен – логика, феномен – очевидность.

Гость: В какой-то момент Роман задал вопрос, почему Гуссерль взял именно мелодию, а не что-то другое. И когда вы говорите «вчера и сегодня», вы на что опираетесь? На то что видели? На чередовании дня и ночи?

Гальцев: В этом чередовании более очевиден переход ко времени.

Гость: Но ведь день и ночь – это просто свет в моих глазах и темнота в моих глазах. Вместо звуковых волн, он предлагает другие волны, другие ритмы.

Гальцев: Да, состояние неба – это тоже временно́й объект.

Максишко: Я говорил, что на смене дня и ночи тоже можно вывести преставление о времени, и поэтому я спросил, прочему Гуссерль предпочел мелодию?

Гость: Я просто хочу сказать, что в какой-то момент мне стало понятно, почему Гуссерль взял мелодию, а не смену дня и ночи. Наверное, потому, что звук сразу является феноменом внутреннего мира.

Павлов: Вы по сути сказали следующее: Гуссерль выбрал мелодию, потому что она с самого начала лишена материального субстрата и материального носителя. Она уже идеальна.

Максишко: Да, она не имеет денотата и она абстрактна. А с днем и ночью, нужно многое предполагать. У мелодии нет денотата, а у дня и ночи есть Солнце, движение планет и т.п. – слишком много всего сложного, в чем можно зарыться, объясняя явление.

Павлов: Гуссерль вообще молодец, что нашел мелодию, хотя мне кажется, я такой ход еще у кого-то видал.

Максишко: Возможно ты видел это у Василия Кандинского. Рассуждая о цвете, он ссылался на музыку как на первую абстракцию.

Павлов: Нет, кажется, это было у Платона, но я могу и ошибаться.

Гальцев: Скажу нечто перпендикулярное. Феноменология часто имеет свое достоинство не в том, что она что-то раскрывает, а в том, что она почему-то продолжает выталкивать тебя на какие-то новые взгляды и соображения. Часто ты с диким трудом прорываешься через то, что говорит Гуссерль, и потом вдруг из тебя начинает идти новый текст: не то, что ты прочитал, а как бы наведенное, но тоже имеющее отношение к глубинам субъективности и каким-то значимым утверждениям.

Павлов: Время, которое мы достаем из себя, меня лично очень привлекает, и трансцендентный переход тоже греет душу. Спасибо тебе большое.

Гальцев: Может есть вопросы?

Максишко: У меня нет вопросов. Я в восторге.

Гальцев: Мы в восхищении 😊.

Павлов: Королева в восхищении.

😊

Гость: У меня есть вопрос. Вы говорили, что есть общее сознание, и мы, как маленькие кусочки этого сознания – монады. И практически наши сознания с этим большим сознанием имманентны. Наши тела друг к другу тоже имманентны. И чтобы почувствовать боль другого человека мне необходимо не в физическом плане пытаться ее ощутить, но каким-то щупальцем субъективности зайти внутрь и только тогда ее можно почувствовать.

Гальцев: Все сопереживания, любовь, соболезнования идут через эмпатию – Гуссерль на них намекает. Эзотерика же на том и живет, что якобы она знает, как это делать.

Гость: Экстрасенсы, которые предвидят будущее, и ясновидящие – они ведь тоже берут это из субъективности.

Гальцев: Не исключено, что у них развит некий орган на уровне конструкции сознания, который дает им возможность видеть и ощущать то, о чем ты говоришь. В их таблице соответствия такая функция может быть прописана.

Гость: Но ведь бывает так, что молния вдруг ударит человека, и он становится ясновидящим.

Гальцев: Это означает, что часть таблицы от нас скрыта, но в данном случае почему-то открылась. Нам ничего не дано лишнего.

Павлов: У меня появился вопрос. Ведь феноменология на данный момент не развивается. Насколько мне известно, у Гуссерля нет последователей и группы поддержки, оформленной в какие-то общества, движения и т.п. Ею никто особо не интересуется. Развитой школы, по моему разумению, тоже нет. Энтузиастов такого класса, как ты, опять же не наблюдается. Феноменология находится в полумертвом состоянии. Но картины-то она рисует прелестные. Известно ли тебе что-либо о последователях? У Штайнера, например, есть антропософское общество, вальдорфская педагогика, медицина и т.д. А здесь?

Гальцев: Если честно, у философии нечасто встретишь социальные образования. У Сократа был кружок, где они собирались и обсуждали что-то, у Платона – академия, у Аристотеля – ликей, во времена между Фихте и Марксом существовало такое клубное пространство как немецкая школа, опять же – наша методология. А так вообще-то философия – это удел одиночек. Гуссерль ставил перед собой некую задачу. Он был уверен, что, правильно разобравшись в работе феноменов, выстроив метафизику их имманентного функционирования – а это, по сути, теория сознания – ему удастся прийти к организации основы идеальных объектов и образований. И тогда, в частности, он сможет повторить путь европейского естествознания и науки от Пифагора до Декарта, но выстроив его более четко, более правильно, без нарушений логики, которая подпорчена современной наукой, и вывести науку на совершенно другой уровень познания. Возможно, это еще впереди.

Максишко: Отлично. На этой патетической незатухающей ноте предлагаю сегодняшний семинар завершить.

​ ​