Глава четвертая

ГЛАВА ЧЕТВЕПТАЯ
PARTUS
«Все мы родились из земли и воды»
Стефан Наперский

Дорога паломника.
Как правило, это путь по трудным местам с опасностями и испытаниями. Проходя их, человек обостряет неизведанные ему ранее чувства, которые наполняют его в результате духовного переживания. Это путь не побег от проблем, не уход в себя, это путь к поиску собственных возможностей: понять, принять, простить, поверить.
Это своего рода Правило четырех «П». Самое главное в нем – последовательность.
Сначала мы анализируем и пытаемся понять: почему меня волнует ситуация и возникшие с ней обстоятельства? Размышляем о своей значимости в ней. И только поняв это, мы сможем перейти к следующему «П».
Потом мы это все принимаем как уже случившийся факт, относя в прошлое. В прошлом – понятый и принятый, он теряет опасность, так как уже все, что случилось – случилось, а что не произошло – еще не произошло.
Простить. Это самое сложное. Гордыня не пускает. Мучит. Изнутри съедает. Она питается нашей энергией, делая нас слабее. Мы редко на этом пункте резко останавливаемся. Обычно это делаем тогда, когда приходят болезни телесные и духовные. Вот тогда спохватываемся, начиная понимать, что слишком много СЕБЯ тратим на то, что не стоит и выеденного яйца. И что самое интересное, серьезные обиды мы, как правило, прощаем и забываем легче. Мелочь – просто «въедается» в сознание. Такое же сравнение и с деньгами. Мы чаще сетуем на необдуманные мелкие траты. Купленная дорогая шуба – а, пусть висит. А, пусть висят и сразу две! Но покупая зубную хорошую пасту – выбираем экономный вариант.
Поверить! Это почти подвиг! Нет, не поверить кому-то, а поверить себе самому: своим силам, своим возможностям, своему великодушию, своей вере, своей дороге.
Переходя от одной «ступеньки самопонимания» к другой, мы проходим путь. Дорогу саморазвития.
Ихтида – это поиск пути истинного. Мытарство другими словами. Ихтида звучит несколько красивее, но смысл один и тот же. Путь духовного испытания всегда трудный. В нем случаются и сомнения, и неверие, и плутовство. Но через истину, через понимание, можно объяснить непонятное, чтобы перейти к принятию и прощению. Это и есть дорога к Богу.
С такими мыслями я приближалась к Соловецкому монастырю.
Шесть крупных островов и сто мелких составляли архипелаг. Таинственная земля почти у самого Северного полюса -160 км до Полярного круга. Всего-то!
Вот в этом тоже есть своя философия! Иногда мы рядом не видим, не замечаем то, чем можем восхищаться! «Моральная сытость» притупляет. И вот, оказавшись за несколько тысяч километров от комфорта, начинаем понимать, и сравнивать. Наполненная шкатулка с драгоценностями начинает увеличиваться в цене.
Соловки! Это шкатулка с духовными ценностями, которым нет на земле подобных. И вот она открывается!
Сюда можно попасть или водным путем или по воздуху. Местный аэродром, хоть и имеет асфальтовое покрытие на взлетно-посадочной полосе, длиною в 1500 метров, но типаж самолетов мало изменился за последние пятьдесят лет. В основном полосы знают « колесики Аннушек», и «Якушек», которые летали и летают, опираясь крыльями на трудные полярные ветра. Иногда сюда заглядывают и вертолеты с самолетами «маленькой» или «совсем маленькой» авиации.
Часто плохие погодные условия с сильными ветрами, высокой облачностью, низкой видимостью отрывают практически остров от материка, делая его обособленной территорией во владении Полярной Дивы. Все- таки Полярный круг – это воображаемая линия на поверхности Планеты, выше которой «живет» и царствует Северное Сияние!
Наша «Урсула» пришвартовалась к Тамариному Причалу. Нас сразу ожидала неожиданная новость.
Когда мы только приближались к пристани, я увидела на берегу мужчину с тремя детками. Они стояли, прижавшись, друг к дружке, составляя одно целое.

Яхта надежно стала на очередную стоянку.
- Извините, мне сказали, что на борту есть врач - акушер? – услышала я голос незнакомца.
Он поставил на землю годовалого малыша и приблизился к нам.
- Да. А что случилось? – ответила я, почувствовав, что что-то произошло неладное.
- Моя жена, она сейчас в участковой больнице, в поселке. Ей очень плохо. Может, вы ее посмотрите? Мне Протоирей Тихон сказал о вас. Чудо, что вы сегодня оказались здесь.
Я посмотрела на Александра Андреевича.
- О нашем приезде были предупреждены, - отреагировал он, – Пожалуй, вам надо срочно идти с ним.
Старое, совершенно обветшалое здание больницы мрачно смотрелось на фоне величественно голубого неба. За считанные секунды я вспомнила один факт из своей студенческой жизни. У нас был преподаватель физиологии в институте, я уже и запамятовала его имя, который рассказывал нам, что родился здесь. То ли это здание, где мир услышал его первый крик, но он рассказывал о Соловецкой больнице на Поповом острове.
Так вот он говорил, что у врачей, во время нахождения здесь концлагеря СЛОН, была одна фраза: «На Соловках есть одно эффективное лекарство – смерть». Главным врачом здесь была женщина когда-то, высланная сюда за какие-то грехи перед Родиной. Хирург от Бога, красавица, но за время, проведенное здесь, опустившаяся донельзя. Она пила неразбавленный спирт, безумно материлась. Заключенные к ней ходили, чтобы послушать ее потрясающую и невероятную «колоритную» речь. Они цитировали ее и жалели. Мужчины не выдерживали столь суровых испытаний, а каково было женщине, да еще в мужском коллективе! Закончилось это плохо. Она родила мальчика неизвестно от кого, и скальпелем, которым сама обрезала пуповину, – перерезала себе вены.
Мне кажется, что наш преподаватель говорил о своей маме, поэтому и стал врачом.
С этими воспоминаниями я переступила порог больницы.
- Ты мя (меня) чушь? – услышала я голос женщины, которая сразу нас и не заметила, когда мы вошли.
Она держала тряпку половую в руке и кричала на кого-то в палате.
– Сиди в куте (углу) в своем лопотьйо (одежда) тихо. Кличу, когда лох (лосось) готов будя.
Мы прошли в приемную.
- Вы врач? Ой, Денис Сергеевич, тут приехали – и нянечка, бросив, что держала в руках, побежала на второй этаж.
Я опущу описание всего увиденного, но меня оно повергло почти в шок. На миг я словно оказалась в военно-полевом госпитале, после того как его покинул враг. Нет, здесь не было разбитых окон и куч мусора. Здесь не было обстрелянных стен и обгорелых углов, но здесь была разруха.
- Вот абут (наказанье), - причитала женщина, вернувшись обратно с врачом.
- Проходите скорее. У нас уже нет и минуты времени. Расскажу все по дороге, – обратился ко мне доктор, и мы пошли переодеваться.
«Да, руки будем обрабатывать, наверное, методом Спасокукоцкого - Кочергина, предложенного великими хирургами еще в 1928 году», - подумала я, глядя на тазики с нашатырем, спиртом и йодом. Хотя я вспомнила, как в одной из клиник Москвы, когда в девяностые годы планово отключали свет и в роддомах, врач почти облил себя йодом в темноте, чтобы принять малыша.
- Роженица на учет не становилась, к нам не приходила. Четвертые роды. УЗИ никогда не делала. Старших сама рожала на острове дома. А тут вот… Муж ее еле живую привез всю в крови.
- А почему не отправили в Архангельск? – спросила я, понимая, что ситуация зреет «аховская».
Меня уже страшила операционная. Я понимала, что все привилегии роддома в современных условиях придется забыть.
- Да звонили несколько раз. Никто не откликнулся, а ждать, уже нет времени.
Мы вошли в операционную.
- Ну что, работаем, - строго сказала я, оценив ситуацию с ходу, – Вы здесь один хирург?
- Я и не хирург. Я - терапевт. Хирург в отпуске, в Смоленск уехал. Никто же не ожидал такого. Обратись она раньше, мы бы отправили ее заранее в область. А так…. – ответил Денис, и я увидела сильное волнение доктора, у которого не было подобной практики.

После осмотра я поняла, что случай действительно сложный, и при лучшем исходе отправлять женщину и малыша надо будет все равно.
- Сейчас, главное - будем спасать маму, - скомандовала я.
– Делаешь все строго по команде. Понял?
Денис кивнул головой. На лбу у него появились капельки пота.
Отступление. Притча.
Однажды к Богу пришла женщина. Долго ему рассказывала о тяжелой своей жизни. Она говорила о муже, который ничего не хочет делать. О детях, которые забрали все ее здоровье. О бедности, которая не дает нормально жить и радоваться каждому дню.
- Так что ты пришла у меня просить? – спросил ее Бог.
- Дай мне здоровье, любовь мужа, послушание детей и денег, чтобы прокормиться.
Бог встал и куда-то вышел, а через некоторое время вернулся с маленькой коробочкой в руке, которую и протянул прихожанке.
- Что это? – спросила она, глядя на подарок.
- Все, что ты у меня просила, – у меня только есть семенами. И здоровье, и любовь, и дети, и благополучие – за всем ухаживать надо и заботиться. Если я тебе все подарю сразу, – ты не оценишь, как и не оценила этого раньше. Если я тебе это продам – у тебя на покупку нет денет. Я могу только напомнить тебе, что все, что ты у меня просишь, – у тебя было и есть. Измени к нему отношение. Начни заботиться и о своем здоровье, и о любви к мужу, и о детях. То, что ты истинно не имеешь, так это мудрости, чтобы понять это. Поэтому выслушай меня и поступи, как я велю.
В операционной врач ни о чем не должен думать, кроме одного – спасение жизни любой ценой!
Но часто у врачей возникает только один вопрос, когда он берет в руки скальпель: почему люди бывают столь беспечны к своему здоровью?
Позаботься человек о себе раньше, много плохого можно было бы избежать.
Трое маленьких мальчишек стояли у меня перед глазами как призыв: их маму я должна была спасти!
Свет ламп, во всю мощь, осветил поле.
- Начали!
Мы стояли между двумя мирами – жизнью и смертью.
Я не буду рассказывать о самой операции. Мы делали все, что должны были делать – мы спасали жизни, вот только в условиях, которые отбросили нас на много лет назад, когда нет быстрой диагностики, современной аппаратуры, нужных лекарств, донорской крови.
Работу врача подвигом мы никогда не называем. И я рада этому. Потому, что по своей сути это и не работа. Разве помогать людям – профессия? Это призвание. Вот только горько бывает, когда помогать приходится с опозданием.
Не верьте никому, кто скажет, что материнство – это неописуемое счастье и радость, приходящие моментально. Красивые фото детишек и мамочек после родов – это неправда. Радость, конечно, есть, но она какая-то приглушенная, еще не осознанная.
Тот страх, который испытывает женщина во время беременности и родов, несравним ни с одним из испытуемых страхов. И связано это, прежде всего, с тем, что женщина начинает бояться за последствия прошлых поступков – за беспечное отношение к своему здоровью.
Вот когда всплывают частые простуды, и растраченная нервная система, и пагубные привычки, и прошлые инфекционные заболевания, беспорядочные связи с партнерами.
Это потом начинают терзать душу другие страхи: и плохого выбора отца ребенка, и отсутствия жилья и денег, и страх за будущее малыша, потеря «домамовской» привычной жизни – это «послестрахи», а самый сильный – собственная вина за возможно плохие последствия.
Как правило, после родов у женщины наблюдается послеродовая апатия, а то и реакция послетравматического стрессового синдрома. И это не потому, что врачи – убийцы, доводящие до этого состояния женщину в России. Такое наблюдается и в очень развитых европейских странах, и в далекой Америке, и в дикой Нигерии.
А, может, стоит думать наперед, чтобы потом не бояться?
Мне кажется, что в диких племенах Нигерии с этим гораздо лучше, чем у нас.
Операция прошла, мы уберегли маму и малыша, но их жизни все еще были в большой опасности. Требовалась срочная госпитализация в клинику с современной медицинской аппаратурой для поддержания жизнедеятельности новорожденного.
Надвигался шторм. В тот момент я еще и подумала: «По всем законам жанра – сразу все трудности, как всегда».
- Что будем делать? – спросила я почти онемевшего коллегу, который все еще не мог осознать, что он справился, что он смог!
Практика – великий успокоительный стимул надежности любого дела.
- В смысле? – переспросил Денис.
- Надо срочно их отправлять в Архангельск. Погодка нелетная совсем. Ни «Ан -24», ни Як-40, ни швейцарский «Pilatas PS» сейчас не поднимутся, я уже не говорю о вертолете. Ветер сильно боковой, заваливать и переворачивать будет. А оставить мы их здесь не можем. Как МЧС запрашивать?
Не сняв одежду после операции, я села за телефон. Линия все время была занята.
Появилась знакомая нянечка Аннушка, которая принялась все вокруг убирать.
- Что отцу сказать? Кто родился?
- Мальчик. 2 кг. Слабый и недоношенный. Надо в область отправлять.

Уже из коридора донесся диалог.
- Убила бы! Жонку довел. Что на учет не становились? Грамотные больно. Дети голодные целый день, некормленые. Дай их сюда, хоть каши дам.
- А кто родился? – спрашивает отец, запуганный до смерти.
- Елисей!- отвечает нянечка.
Меня как током стукнуло! «ЕЛИСЕЙ», - это же «новый моряк» по-поморски! Папа меня лаково называ «Елисейка».
- Надо с монастырем связываться, туда бежать. У них есть своя связь с Беломорской Флотилией, – подсказал мне Денис, который стал немного приходить в себя.
- Ты начинай собирать маму с малышом для эвакуации. Если никто не выйдет на связь, повезем на яхте, правда, еще не представляю, как и куда. А я в монастырь – надо хоть с кем-то связаться. Должен же хоть кто-то ответить и помочь!
Ветер усиливался с каждой секундой. За несколько часов, которые промелькнули от той минуты, когда «Урсула» пришвартовалось к пирсу – прошла, почти целая вечность. Понимание фразы «На краю света» я стала осознавать, как только почувствовала пронзительный ветер в лицо и яркие воспоминания из детства обострились. Вспомнилось, как папа меня прятал под свой бушлат и говорил: «Ничего, моя Елисейка, не собьет нас ветер. Не собьет! Топит не море корабли, а ветер. А мы сильные! Что нам ветра!».
В комнате для гостей, при монастыре, меня ждала вся наша команда в сопровождении Директора Монастырского Морского музея и протоирей Тихон.
- Что будем делать? Если ждать перемены погоды – не спасем. Это может затянуться на несколько суток. У мамочки угроза кровотечения, которое я не смогу здесь остановить. Ребенок тоже … – начала я, как только переступила порог комнаты.
На улице со всей силы пустился дождь. По стеклу ударили крупные капли, перешедшие в сплошной шум, вызывающий тревогу.
- До Северодвинска по прямой приблизительно 235 км, это 146 миль. Тридцать минут на самолете лететь, – произнес Андрей Алексеевич. Там военно-морской госпиталь.
- Но никто не взлетит. Риск. А что если на «Урсуле» до Летнего Онежского Берега, а там бы нас подобрали военные. Над материком, может вертолет и полетит, - предложил шкипер - Я смогу дойти.
- А что, другого выхода нет. Надо звонить морякам. Пусть выручают, - поддержал идею Александр Андреевич.
Мы стали звонить по всем возможным номерам, что имели, используя монастырскую связь. Все вызовы либо обрывались, либо на них никто не отвечал. Я начинала закипать. Во мне все переворачивалось. Все больше и больше я ощущала какую-то безысходность от этих островов, которые встретили нас так неласково и не хотят отпускать. Все время был занят телефон госпиталя, в Штабе Флотилии не отвечали. Конечно, указанные в справочнике телефоны не гарантировали связь с теми людьми, кто мог реально помочь, и это становилось жестоким испытанием, ценою в две человеческие жизни.

Это же надо было «отвоевать» их, чтобы потерять из-за всяких обстоятельств.
- У меня есть телефон, - произнес директор музея – но он личный. Удобно ли звонить? Но думаю, что в данном случае – можно.
- Набирайте! – почти закричала я.
Это был звонок гудками в вечность.
- Николай Викторович, Вас беспокоит директор Соловецкого монастырского Морского музея. Помните, мы встречались с вами. У нас тут срочный случай - надо помочь, я передам трубку врачу, она все объяснит.
По-военному, кратко, я изложила ситуацию и варианты эвакуации мамы и малыша, включая вариант – прислать за нами вертолет. Во время моего диалога тот, кто слушал, не проронил ни одного слова. Когда я закончила, то услышала ответ.
- Шторм - авиация не полетит. По морю тоже не довезем.
- Что? – закричала я в трубку - Отставить, мне здесь делать выводы! Вы единственный, к кому мы дозвонились на материк. Нужна помощь новорожденному малышу и его маме. Я понимаю риск, у вас есть свои предложения?
- Я понимаю вашу ситуацию, но давайте к ней подойдем здраво. Есть аргументы, которые доказывают необходимость только таких действий и срочную их эвакуацию?
- Да. Через час умрет малыш, за ним мать от кровотечения. Говорю с ответственностью. Мне бы не хотелось встретиться с вами потом «глаза в глаза». Цена тогда всей вашей флотилии, если она не может спасти даже две жизни! Считайте, что мы в открытом море и посылаем «SOS».
- С вами есть рядом капитан яхты, дайте ему трубку и готовьте больных.
Я стояла и подо мной качалась земля, создавалось впечатление, что к шторму добавилось еще и землетрясение.
Я видела, как Тимофей Гаврилович все досконально спрашивает, и понимала, что мы будем идти морем до ближайшего берега материка. Появилась надежда. Я стала приходить в себя. «Собирай нервы в коробочку», - как любил мне говорить папа, зная мой импульсивный и взрывной характер.
Шторм!
«Вы представить себе не можете, какой в тот день был жуткий шторм, - рассказывала Пеппи. - Даже все рыбы заболели морской болезнью и мечтали поскорее выбраться на сушу. Я сама видела акулу, которая просто позеленела от головокруженья, а одна каракатица всеми своими щупальцами держалась за лоб - так ей было дурно. …Но когда я увидела, как дикий ураган выдул кота из его шкуры и голым, словно освежеванным, понес по воздуху прямо на Дальний Восток, то мне все же стало слегка не по себе», - читал мне папа в детстве сказку об отважной Пеппи.
Шторм! Когда ты в него входишь, надо всегда помнить, что обратной дороги нет. Море всегда было и будет своенравным, свободным и упрямым, как и ветер, который постоянно ему хочет доказать свое превосходство.
На миг мне показалось, что все то, что вошло в мое сознание, что объяснял папа, пригодилось именно сейчас, в этой конкретной ситуации. Когда в юности ходила с отцом в море, была как бы под его защитой, а в этой ситуации защитой была я.

Море стонало! Его словно разрывало на части.
«Урсула» глотала, захлебывалась волнами, которые проверяли ее и нас на прочность.
Каждая капля усилий – рождает море возможностей. Сопротивление по каплям! Законы природы распространяются и на человеческие отношения.
Страх стихии рождает грязные мысли. Сознание словно достает их, уснувших на дне подсознания. Очнувшись, они начинают расти, крепнуть и у них появляется желание победить тебя и обрести свою собственную жизнь. Вот, когда входят сомнения, колебания в поступках: а может, не надо было, а может, все зря…
Укутанная на прикрепленных носилках мама ничего не говорила и только испуганно смотрела. Я сидела рядом в каюте и держала на руках малыша. Он был весь синий от гипоксии и не расправившихся сразу легких. Младенец кряхтел, как котенок. «Кряхти, только не молчи! Ты же Елисей, поморец! Рожденный штормом! Дыши! Только дыши!» - причитала я, вспоминая молитвы. И в этот момент я увидела, как зашевелились губы мамы. Я поняла, что она шепчет молитву: «РАДУЙСЯ, НИКОЛАЕ, ВЕЛИКИЙ ЧУДОТВОРЧЕ. Слышаша, богомудре Николае, ближний и дальний величие чудес твоих, яко по воздуху легкими благо¬датными крилами навыкл еси сущих в бедах предваряти, скоро от тех избавляя всех, вопиющих к тебе таковая: Радуйся, чудес пучино, Богом излиянная. Радуйся, закона Христова скрижали Богописанныя. Радуйся, яко тобою всякая лесть обнажается. Радуйся, яко тобою всякая истина сбывается. Радуйся, Николае, великий чудотворче».
Сильнее материнской молитвы нет!
Ее слабый, но наполненный невероятной силой шепот придал мне уверенность, и смутные мысли отчаянья покинули мою голову. Я почувствовала в себе невероятную уверенность, что мы все выдержим!
Нам иногда не хватает целой жизни, чтобы понять и оценить все настоящее, что окружает нас.
Качество чувств, ощущений, сознания – это целая палитра красок, которая поступками, как мазками, отражается на картине жизни. Здесь все искреннее и откровенное. Фальшивое не ложится и не цепляется.
В минуты, когда я прижимала к груди малыша и слушала молитву, словно вырвалось из меня: «Спаси нас! Помоги! Я верю в тебя! Верю! Ты нас обязательно спасешь!»
Как мираж, как видение, я отчетливо увидела рядом с собой Моего Адмирала, и в это мгновение волна, как пустую банку, почти подкинула и отшвырнула в бездну наше суденышко.
- Ой… - пискляво выкрикнула я, услышав рядом плач ребенка.
Яхту снова отшвырнуло, но она уверенно отводила от нас опасность, продолжая путь к спасению.
Дай мне в руки сейчас краски и кисточку, и я бы точно нарисовала портрет воображаемого своего Героя.
«Я так тебя хочу нарисовать -
Глаза и губы отразить посмею!
Могу в стихах тебя я описать,
И спеть о том, как я тобой болею».
По брюху яхты что-то прошло, словно камень с острием.

Корабль побеждает волны потому, что он сильнее их хотя бы в том, что у него есть цель – остаться невредимым и дойти до берега.
- Как вы там? Держитесь? – услышала я голос шкипера.
- Да. А мы где?
- Скоро материк. Подойдем к Летней Золотице, там нас будут встречать. Но, видать, нас относит. Держитесь крепче. Сложно к берегу подойти.
Мы были в каюте, поэтому все, что происходит с яхтой, мы могли только себе представить.
« Каким же надо быть смелым и сильным человеком, чтобы согласиться на такой риск?»- думала я, - «Какой же смелый моряк Тимофей Гаврилович».
- Ничего, сдюжаем! – слышала я его голос – В этих местах родильный дом! Слышишь, доктор! Зимой сюда гренландский тюлень приходит на роды, весной белухи, а к теплу кречеты. Круглогодично тут роды. Дойдем!
- А долго еще? – кричу я.
Все внутри переворачивалось.
- Гаврилович, у мамочки рвота началась.
- Думай сама там, что делать.
Я в ужасе стала привязывать малыша к дивану яхты, чтобы его не сбросило во время качек. Надо было перевернуть больную набок. «Еще этого не хватало», - думала я – «Все сразу и в одночасье!».
- Берег между Ухт-Наволоком и Летней Золотицей обрывистый, но есть узкая коса на 2, 5 кабельтовых к северу. Не промахнуться бы.
- Гаврилович, родненький, не промахнись. А кто ждать будет?
- Посмотрим. Но не подводная лодка точно! – пошутил шкипер.
- Он еще шутит!
«Елисей, держись моряк! Чем же тебя привязать?» - я начала искать способ. И тут на мои глаза попалась картина, которую вез Андрей Алексеевич. Завернутая в непромокаемую бумагу и обвязанная крепким жгутом – это то, что было мне так необходимо!
Быстрым движением развязала картину и поставила у ног малыша, веревкой обогнув вокруг. Пространство заполнила одеялом. Получилась кроватка, которая обеспечивала и тепло и фиксацию во время качки.
- Ну что, Александр Иванович! Держи крепко своего братишку! – обратилась я уверенно, понимая, что вверяю ребенка бывалому подводнику.
Маме становилось от качки все хуже и хуже.
- Гаврилович, что там?
- Держи всех. Будем идти перпендикулярно волне. Толчок будет, нос грунта касаться будет под девяносто. Слышишь меня?
- Да, слышу.
В этот момент от удара меня просто отбросило в угол яхты, и, ударившись, я увидела, что нарисованный Маринеско немного улыбается.
- Вот недаром ты женщинам нравился. Улыбка у тебя обаятельная, Александр Иванович! Если все обойдется, выпью сто граммов водки рядом с тобой, и не закушу, – сказала я, приподнимаясь.
- Олька, Ми-8 ждет! Слышишь меня?
У меня от волнения пропал голос: «Ждет!»