Баллада о Гансе Тернийском. Часть третья, акт третий: Благими намерениями

«Кирито» в переводе с древнесолнечного означает «любимый человек» — это слово Карина вычитала в старой энциклопедии, которую Ганс притащил со своего нового места работы. В свободное от домашних забот время она полюбила читать и теперь сама рассказывала Гансу интересные факты из уголков истории, в которых он мало разбирался. Все больше слов в ее повседневной речи шутливо заменялось их древними аналогами, и все больше картин подписывалось непонятными иероглифами: исключением не стал и последний набросок, пока карандашный, к которому она только-только прикоснулась красками. Портрет любимого человека, «кирито».

Гансу кажется, что у этого слова обязано быть второе, скрытое значение. Что-то вроде «несчастье». Или «неудачник». Но скорее всего — «идиот».

Он потерял работу, а вместе с тем и постоянный заработок, так что пришлось в срочном порядке искать новое место где-то в этой самой деревне, где и так каждый человек на счету. Вакансия «часовщик-разведчик-документалист». Секретарь на первом этаже ратуши посмотрел на него как на дурака и промямлил, что самое близкое, что он может предложить — это вакансия учителя истории. На ней Ганс продержался ровно полторы недели, а в четверг, в восемь утра, уже стоял у руководства под дверью с подписанным заявлением на увольнение. В графе «причина» было честно приписано: «Не выдержал работы с таким количеством настолько юных детей».

Вскоре его наконец определили как «ассистента библиотекаря», и это смехотворное название полностью описывало весь принцип работы — но ему платили, хоть мало. Этих денег хватило на главную в жизни Ганса инвестицию, а именно на покупку небольшого клочка поля, на котором они, следуя примеру своих соседей, выращивали овощи. Еще одной важной традицией стало время жатвы. За сравнительно небольшую плату желающие могли приобрести достаточное количество ржи и пшеницы с условием, что соберут они ее самостоятельно. Кажется, это было своего рода благотворительное допущение со стороны Племени Огня…

Но жить в такой относительной бедности было странно. Ганс с детства привык получать все, что хотел, стоило ему только махнуть рукой или прикрикнуть на служанок. В Бюро он получал чуть меньше, но ему бесплатно предоставляли все необходимое, плюс была зарплата, да и многие места и возможности открывались словно магическим образом, стоило предъявить «часовое» удостоверение. А сейчас — он словно стал никем. Пустой оболочкой никому не нужного неко в никому не нужном месте. Дрова, еда, одежда, посуда, краски и чернила — оказалось, что это все нужно где-то покупать, и это «где-то» не всегда находилось в деревне. Оказалось, что билеты в кино стоят издевательски дорого, а уж какой-нибудь глобус вообще нужно заказывать из ближайшего города. Ощущалось это все до жути несправедливо. И ни шанса вырваться из этого порочного круга, ведь Часы уже давно не реагировали на его желания.

Главный источник всех проблем по имени Кудо тем временем рос здоровым и на удивление проницательным ребенком, как будто в прошлой жизни был то ли философом, то ли полицейским. Смотрел в лица пристально, многозначительно делал паузу, а потом выдавал какое-то глубокомысленное суждение. Не всегда, конечно, правильно угадывал, но частота пугала. И Ганс просто недозволительно сильно терялся сказать, что именно он думает о своем сыне.

Он любил его больше любого другого ребенка, больше матери с отцом, больше собственной жизни, любил как частичку себя — маленькую и улучшенную копию принца Гарольда Седьмого. Статный и умный мальчик, действительно заслуживающий корону и восьмой номер.

Он боялся его — как боятся того, кто обладает почти безграничной властью, пусть пока не полученной. Одним появлением на свет Кудо разрушил всю мирную жизнь Ганса, одним своим взглядом он мог залезть в душу и выцарапать оттуда самое сокровенное, а в будущем одним словом он сможет начать либо окончить все войны по всему миру.

Он ненавидел его. Просыпаясь по утрам, Ганс глядел на спящее лицо Карины и вместо полагающейся любви чувствовал лишь обиду. Злобу. Беспомощность. Ганс ненавидел своего сына — и одновременно с тем ощущал благоговение рядом с ним. Истинное лицо принца. Короля. Императора.

И если бы не пала Терния — она бы стала самым могущественным государством в мире с таким наследником.

Спустя пять лет Карина забеременела вновь, и где-то в глубине души Ганс надеялся, что новая жизнь исправит ошибки старшего брата. Когда родился мальчик, лицом практически полностью схожий со своим отцом, эта надежда запылала новой силой: Ганс неосознанно увидел в нем себя и подумал было, что его новое воплощение сможет добиться того, чего не добился он сам. Но шли дни — а никакой часовщик более не стучал в дверь. Его поздравляли лишь с рождением сына, а не с восстановлением в должности. И так думать было нельзя — но Гансу было до слез обидно и грустно.

Младшего ребенка назвали Керо. То ли южное имя, то ли снова что-то из древнесолнечного, но Карина на уступки идти не хотела.

По-хорошему про любые временные махинации и про Бюро в принципе стоило забыть еще пять лет назад, и Ганс сам понимал, что это не дело. Отпусти. Смирись. Спустя столько лет в мозгу уже должно было что-то щелкнуть, но как назло мысли лезли в голову сами.

— Пап, а ты раньше был часовщиком? — спрашивает Кудо, как обычно неслышно подходя сзади. Ганс наклоняет голову.

— Тебе мама рассказала?

— Нет. У тебя часы какие-то странные в тумбочке лежат, — он делает паузу, что-то обдумывая. Правой пяткой при этом сосредоточенно тычет в пол. — А мы с Керо тоже часовщики?

— Не знаю. Наверное, нет. Понимаешь, эта способность не передается от родителей к детям. Когда какой-нибудь мальчик или девочка рождается часовщиком, к нему приходят из далекого-далекого будущего и приносят специальные Часы, которые помогают путешествовать во времени. А вам с Керо таких Часов не приносили.

Кудо долго молчит, смотря вниз. А когда поднимает глаза, то говорит с надеждой:

— Может, они ошиблись? У них же много таких мальчиков как мы. Может, мои часы просто где-то потерялись, или про меня забыли?

И он даже не представляет, как сильно Гансу хочется в это верить.

Тем же вечером Карина рассерженно распахивает дверь на веранду и безошибочно отыскивает мужа в плетеном кресле. Она устала, не спала несколько дней и явно не настроена на мирный диалог, хотя существует ничтожно мало вещей, способных вывести ее из себя. Обычно спокойная, тихая — Карина умеет при необходимости превращаться в истинную фурию.

— Ты зачем ему рассказал?

— Кому я что рассказал? — недоуменно откладывает книгу Ганс.

— Кудо про кнопку эту несчастную! — она захлопывает дверь и подходит ближе, теперь чуть ли не нависая сверху. — Уволился вроде, а разговоров только больше стало. Сам-то ты как узнал?

— Узнал что?

— Что он часовщик! Что ему Часы передали!

— Кудо часовщик?

С минуту они просто глядят друг на друга, пока Ганса бросает сперва в холод, а потом в обжигающее адское пламя. Он медленно поднимается с кресла и становится куда выше Карины — и, как ни странно, одновременно с этим меняются их позиции — Карина теперь выглядит скорее озадаченно и испуганно.

— Откуда ты знаешь?

— Мне эту кнопку передали, когда Кудо только родился, и наказали тебе не рассказывать. Кирито, я же не дура! Я же вижу, как ты смотришь на эти свои часы каждый день, я же понимаю, что ты туда ринешься при любом удобном случае! Пожалуйста, хотя бы не впутывай в это все Кудо, он же еще совсем маленький!

У Ганса уже плохо укладывается в голове, что именно Карине не нравится в путешествиях во времени, почему Кудо недостаточно взрослый и что ей жаль, что она был вынуждена хранить какую-то тайну, а сейчас случайно сорвалась. Вместо этого всю голову заняла только одна мысль.

Если Кудо часовщик — значит, еще есть шанс на пару секунд счастья.

Новое перемещение во времени приносит Гансу ощущение сладкого экстаза, а вдыхая пропитанный спиртом и мятным ароматизатором воздух, он даже на пару секунд забывает, что ему тут вообще-то быть не полагается. Потом Кудо налетает на него, хватая за одежду в попытках удержаться на ногах, и реальность возвращается. Белая платформа, маленькая комната и человек в кресле… Он встает было с улыбкой, но при виде Ганса его плечи напрягаются.

— Простите? А вы разве не…

— Не должен тут быть, знаю, и вам здравствуйте, — левой рукой Ганс аккуратно приобнимает Кудо. — Я сыну показать место хотел, на экскурсию сходить, так сказать. Я подумал, что ему со мной спокойней будет.

— Я не уверен, что так можно, — неуверенно отвечает сопровождающий после некоторой паузы. — Я могу спросить у руководства, но… я правда сомневаюсь.

— Или вы можете просто идти с нами и следить, чтобы я не лез куда не надо. Боже мой, не надо на меня как на национального преступника смотреть, я семью завел, а не геноцид устроил!

— Ну это как посмотреть…

— И что-то я не помню, чтобы неработающим часовщикам запрещалось посещать Бюро.

— Это да, но у вас другая ситуация…

— Серьезно, первое предупреждение — и я иду домой, — Ганс вздыхает и почти думает начать давить на жалость и просить бывших друзей за него поручиться, но этого не требуется — работник наконец сдается.

И Ганс идет по знакомым коридорам, впервые за семь лет дыша полной грудью. Деревенский воздух теперь кажется ему таким спертым, грязным. Он заглядывает во все двери, смотрит в глаза всем, кого встречает на пути, а когда Кудо спрашивает, зачем нужно Бюро, Ганс даже не думает, что нужно предоставить объяснение профессионалу, и скороговоркой выпаливает всю теорию, которую только знает. Родная информация льется мелодией, словно чистая родниковая вода, и это жажда, настоящая жажда, Ганс не понимает, как мог жить без всего этого столько лет. И хотя двери вокруг закрыты, а люди смотрят на него с непониманием и страхом, он готов кричать о том, что чувствует себя дома.

— Ты когда вырастешь, ты тоже сможешь здесь работать, — Ганс треплет Кудо по макушке, и тот недовольно хватает его за руку.

— Хватит, я не маленький.

— Конечно, прости.

— И я не хочу тут работать, — слова ножом врезаются в грудную клетку, и на мгновение перехватывает дыхание. — По-моему, тут скучно.

— Так только кажется! Ты помнишь, я тебе рассказывал, как мы президента спасали?

Ганс не хочет признавать, что по сути пытается скотчем заклеить дыру в корабле. Кудо слушает без интереса, отказывается заглядывать в конференц-зал, вместо этого скатывая в трубочку низ своей майки от скуки. Никакого желания. Никакой надежды. Сложно принять, что то, что вызывало у тебя столько восторженного интереса, не представляет для родного человека никакой ценности. Сначала Карина, теперь…

— Я не хочу ваши усилия преуменьшать, — аккуратно фыркает сопровождающий, — но, по-моему, именно поэтому не рекомендуется водить сюда детей младше двенадцати.

— Вы правы, — расстроенно кивает Ганс, не желая признавать, то сын — это только предлог. — Парень не по годам проницательный, я думал, что-то и поймет. То ли рано, то ли не подходит ему…

— Ганс?!

Он оборачивается, и весь обзор внезапно закрывает комбинация из коричневого и белого, а в нос бьет смесь лака для волос и дешевого одеколона. Мужчина среднего возраста распахивает наконец объятия и по-собственнически хватает его за плечи, а Гансу требуется ничтожно мало времени, чтобы узнать лицо, виденное так давно, что оно почти успело стереться из памяти.

— Джереми..?

Он оказывается единственным человеком, кто смотрит на Ганса с радостью и тоской, кто точно показывает, что рад видеть его здесь. Сопровождающий тактично уводит Кудо показывать еще какую-то комнату, а эти двое так и остаются стоять, разговаривая быстро, отрывисто, словно боятся, что кому-то из них придется исчезнуть через мгновение. Ганс глупо улыбается, спрашивает, что нового в Бюро и как справляются без него, а Джереми болтает обо всем подряд, отвечает и отвлекается, и тоже спрашивает, как семья, как дети, и чем кто занимается теперь. Услышав грусть в голосе, он тоже как-то сникает:

— Мужик, сочувствую. Но я как услышал, кого ты, черт возьми, родил, я так обзавидовался. Твои гены королевские таки передаются?

— Да конечно, — тут же отвечает Ганс, без паузы, как будто читая по бумажке. Замедлится — и собеседник тут же вставит что-то свое. — Мне эти гены вообще не нужны, и ему, я уверен, тоже без них лучше было бы. Я все что хочу… это вернуться обратно.

— Слушай. Я еще тогда подумал. А что если сына твоего из истории вычеркнуть? — вдруг спрашивает Джереми. Ганс хмурится.

— В смысле?

— В Бюро засунуть. Тогда и империя ему к черту не сдастся, и можно будет что-нибудь придумать, чтобы тебя восстановить. По сути ведь все будет как до его рождения.

— А Керо…

— Младший твой? У него до одиннадцатого колена комар носа не подточит, видимо, в мать пошел, что так мирную деревенскую жизнь любит.

Как мы помним, путешествовать во времени в рамках Бюро попросту невозможно, к сожалению — иначе бы Ганс из недалекого будущего появился бы в эту секунду рядом с ними и дал Джереми по лицу. Разрушить столько жизней одним вопросом надо уметь. И ведь Ганс ничему не учится — безалаберность его старшего коллеги никогда не настораживала, и промахи из прошлого он оправдывал доверием, отмахиваясь: «Ну, ошибся, с кем не бывает»… Джереми слушать всегда опасно.

Но на этот раз он все-таки решил рискнуть.

Хуже ведь стать уже не может, верно? В Бюро работают порядочные люди, и они если не привьют любовь к часовому ремеслу, то хотя бы научат каким-никаким манерам. Самого Ганса уже уволили, и в худшем случае ему просто запретят сюда возвращаться. Не так уж и много поставлено на карту, учитывая, что его ждет в случае успеха. Верно ведь?

И потом они возвращаются в Бюро еще раз. И еще. И снова. Экскурсии превращаются в откровенную пропаганду, семилетнего, а потом и восьмилетнего Кудо швыряет из одного отдела в другой, как на какие-то внешкольные лекции для одаренных детей. Вот, посмотри, как посылки сортируют. Вот, тебе же нравилась та книжка про врача, посмотри, как ученые работают. А помнишь, ты когда-то спрашивал, почему трава зеленая? А знаешь, что она в теории могла и не быть зеленой? Давай зайдем в Департамент, поспрашиваем?

Периодически Ганс выныривает из эгоистичного блаженства, и тогда счастье уступает место чувству вины. В погоне за собственной призрачной должностью он отдаляется от Карины, не обращает никакого внимания на Керо, а Кудо напрягается каждый раз, когда отец упоминает в разговоре какое-то совместное занятие. Очередная жатва помогает на время прийти в себя, и, хотя Ганс чувствует себя ужасно, он не смеет отпускать руки, раз уж зашел так далеко. Сын уже воспринимает Бюро как должное. А в паре мест даже проявляет какой-никакой интерес. С этим он справится легко.

Но самое неприятное — Карина даже отказывается слушать его план.

— Ганс, — он вздрагивает и оборачивается на звук знакомого голоса. — Что происходит? Почему ты так часто водишь Кудо во Временное Бюро?

Карина выглядит уставшей — темные круги под ресницами от недосыпа, тонкие волосы, сами собой заплетающиеся в узлы, и сама она такая несчастная, тонкая, бледная. Еще одно их различие с призраком Марианны — Ганс хотя бы понимает, что может сделать. В порыве он раскрывает ей навстречу руки, но Карина отстраняется с серьезным лицом.

— Кирито, ты же знаешь, что я не люблю все эти временные штуки. Я не хочу, чтобы наш сын был одержим всем этим, тем более в таком раннем возрасте. Что происходит?

— Понимаешь, Кудо… — Ганс сглатывает комок в горле.

С чего начать? Пойти издалека — так Карина еще больше рассердится, раз пять его перебьет, и у самого терпение кончится. Тогда с плеча рубануть, что ли?

— Он должен стать часовщиком. — Так. Самое главное сказал, и Ганс продолжает чуть менее решительно: — Я же рассказывал про Департамент Прогноза, да?

— Рассказывал, — Карина скрещивает руки на груди. — Хочешь, чтобы он туда пошел в будущем работать?

— Нет, погоди! Помнишь, я говорил, что по истории Кудо не должен был рождаться? — кивок. — А знаешь, почему? В Департаменте рассчитали, что он станет очень значимым для мира человеком. Не то вождем, не то императором. Но если я уговорю его пойти работать в Бюро-

— Да послушай ты меня! Ты сам-то себя со стороны слышишь? Я знаю нашего сына гораздо лучше каких-то там экспертов в кавычках, которые его видели от силы пару раз. Какой вождь, ты серьезно? Ты на самом деле им веришь?

— Карин, это независимая экспертиза, но я могу все…

— Ганс, посмотри, посмотри мне в глаза! Посмотри мне в глаза и скажи: ты и вправду веришь во все это?

Ганс не смеет прикоснуться к ней, хотя все его существо стремится к этому. Может только беспомощно глядеть сверху вниз, и если когда-то он привычно сравнивал синие глаза с морем, то теперь там бушует настоящий шторм, с молниями и градом. Для Карины все вычислительные системы бюро — это сказка, пустые анекдоты, но для Ганса — это настоящее божество. Он не может противиться судьбе. Потому что как никто другой знает, что такое время — оно не идет на компромиссы, оно размазывает по стенке и не чувствует за это никакой вины. Обхитрить — возможно, но идти напролом… Он отвечает на одном выдохе:

— Да. Я верю.

Карина стоит секунду неподвижно, а потом резко опускает голову и, сморгнув слезы ярости, взбегает по лестнице и хлопает дверью в спальню. Ганс смотрит ей вслед, на негнущихся ногах делает пару шагов, но в горле стоит горечь, и он опускается на диван и упирается лбом в ладони, чувствуя себя совершенно опустошенным.

— Вы с мамой поругались?

Ганс резко поворачивает голову — на нижней ступеньке стоит Кудо, глядя совершенно спокойно, но взгляд этот до ужаса проницательный, и Ганс не сомневается, что сейчас его сканируют рентгеновскими лучами на предмет каких-нибудь запрещенных мыслей. Он встает снова, хотя с трудом держится на ногах, и усаживается на корточки у подножья лестницы. Кудо за восемь лет вымахал гораздо выше, чем полагалось мальчишкам его возраста, так что взгляд Ганса упирается куда-то ему в колени.

— Да.

— Это из-за меня?

Ребенок, вот и что тебе на такое отвечать? Сам-то уже все знаешь. Ганс вяло вздыхает и пару секунд молчит, вылетев из реальности, вообще потеряв какие-либо мысли. Нет, он не сможет объяснить, даже если попытается.

— Ты можешь мне помочь? — спрашивает Ганс вместо ответа. В глазах знакомое покалывание, но он не может сломаться сейчас, это будет жалко…

— Как?

— Ты должен стать часовщиком. Если будешь работать во Временном Бюро, мама больше никогда не будет плакать, я тебе обещаю…

— Ты врешь.

Ганса словно током бьет, он обессиленно поднимает глаза вверх — лицо Кудо все еще непроницаемо, без единой эмоции. Пугающее. Поистине, это лицо настоящего Правителя, императора, того, кому суждено изменить вселенную…

— Мама никогда этого не хотела. Зачем ты мне врешь?

«Чтобы спасти мир». Гансу страшно. Ганс корит себя за множество вещей, и рождение сына, к сожалению, в этот список попадает. Он любит Кудо искренней отцовской любовью, альтруистично и без оглядки, но, то и дело заводя разговор о работе, он вспоминает, чем ему пришлось пожертвовать ради нескольких лет счастья. Каждый раз, встречая Кудо из школы, слушая о его успехах и смотря в лица его друзей, которых (хоть от подобного осознания самому противно становится) на полном серьезе хочется назвать последователями, Ганс вспоминает, какое этому ребенку уготовано будущее.

А ведь все может пойти совсем по-другому! Если они все приложат чуточку усилий, то время встанет на прежнее место, Ганса восстановят в должности, а Кудо получит стабильную работу, которая, конечно, не будет идти вразрез с его увлечениями… Если бы он мог донести эту простую истину до Карины, если бы…

— Пап, зачем? — повторяет Кудо, и он вздрагивает.

— Сынок, прости. Я не могу тебе пока что объяснить…

— Почему?

— Потому что мне не хватает слов. Прости, — Ганс вытягивает руки и заключает Кудо в объятия, и сын как-то несмело тоже обнимает его. Гансу больно, Гансу стыдно, у него руки трясутся и с подбородка капают слезы, потому что Ганс ничего не может изменить.

Но очень хочет попытаться.

Направление за направлением постепенно отметались, и спустя несколько месяцев уже становится очевидно, что Кудо, как и было предначертано, интересуется двумя персонами: начальством и полицейскими. Так как в главный офис никто их не пускал, логично, что сосредоточились на втором варианте. То, с каким интересом пацан разглядывает доклады об отрубленных конечностях и десятках погибших, вроде бы и настораживает, но Ганс слишком счастлив своей эгоистичной мечте. Сын-полицейский. А ведь звучит. Да и к нему самому хоть и относились сперва настороженно, но вот уже кто-то приглашает вместе выпить кофе, а потом и день рождения отпраздновать, наконец-то, черт возьми, появляется, с кем можно нормально поговорить. Не о ценах на продукты и не о грубом соседе. Вот так вот, просто, по душам. Каким же идиотом он был раньше, отказываясь от подобного! Они сидят в столовой с полными кружками, и слова льются сами, и это то самое место, где Ганс хочет быть.

В то время пока ломается история.

Кудо впивается пальцами в деревянное сиденье и с любопытством следит за движениями людей по ту сторону одностороннего зеркала. Стул высокий, ноги не достают до пола, поэтому ладони — единственная точка равновесия. Мужчина за стеклом, напротив, расположился вальяжно. Он откидывается назад, стряхивая с лица спутанные волосы и разминая предплечья, но на лице — ни капли усталости, только безмолвное чувство превосходства, даже Кудо несложно предугадать исход очередного разговора. Правда на его стороне. По другую сторону стола собеседник поглядывает на папку с бумагами и поджимает губы.

— Мир не делится на правых и виноватых, в отличие от судебной системы, — звук заглушается стеклом, но слова все еще различимы. — Вопрос только в том, кто принимает решения.

— Обычно у нас поднимают вопросы об этике, — нервно фыркает допрашивающий.

— Намерения важнее действий. Абсолютно согласен с вами. Но кто определяет эти решения, и кто выносит приговоры?

Кудо запоминает. Стратегия расслабленного человека выигрышная, и мысленно он тоже делает себе пометку из цитат: «Намерения важнее действий». Значит, любой, кто имеет плохие намерения, имеет все шансы их осуществить. С системой Бюро легко определить подобное, а вот в реальности, к сожалению, нет такого способа. Звучит как… обидное допущение.

— Демократия? Бред. Большинство никогда не сможет удовлетворить всех. Единственный верный вариант — это независимый судья, но не компьютер, чтобы случайно не исключить человеческий фактор. Это должно быть живое существо.

— И вы собираетесь стать таковым? — спрашивает полицейский.

— Не я, — улыбается будущий заключенный, завораживающе убежденный в своей правоте. — Я закладываю фундамент лучшего мира.

Кудо хочет спросить, кто будет строить этот лучший мир, но допрос быстро переходит на другую тему, и остается только размышлять. Ему восемь. Он может быть сколь угодно умным, проницательным и развитым не по годам, но именно это губит его разум, заставляя критическое мышление подчиниться симпатии. Никто не догадался разъяснить ему границу между этикой и вседозволенностью. У Кудо нет четких принципов. Он лишь анализирует то, что видит, и сейчас он чувствует лидерский настрой, хочет равняться на этого харизматичного мужчину, и узнать, что же все-таки такое этот новый мир — ведь плохая идея не может быть такой привлекательной…

За стенами Департаментского отдела раздается крик ужаса.

Ни Кудо, ни Ганс не видят, как вокруг экрана собираются люди, пытаются что-то нажать, перебивая и мешая друг другу, как кто-то опрокидывает стаканчик с чаем, липкая жидкость забирается под чужие рукава, а никто не обращает внимания.

— Это Кимерман? Мне сообщить в Агентство?

— Идиоты, найдите точку отсчета, вы иначе ничего не выясните!

— Неостанции-то куда поехали?! Они уже лет десять стоят на одном месте, какой гений додумался их приблизить?!

— У меня в Империи бабушка, дайте посмотреть, мне быстро!

— Включите на своих экранах и не толкайтесь!

— Откуда цифры?! Почему так много погибших?!

Прямо на глаза в бешеном темпе меняется история. Границы стран похожи на один большой компьютерный глюк, с такой скоростью они появляются и исчезают. Империя разрастается большим красным пятном, ползет на восток, потом чуть отступает, будто в нерешительности, и наваливается на юг. В углу экрана мелькающие цифры заставляют усомниться в исправности монитора. Рожденные после 61-го столетия в паническом ожидании оглядываются друг на друга, сжимают чужие ладони, кто-то тихо спрашивает: «Мы же не умрем?» — но на этот вопрос ответа нет, и часовщики, те, кому все это время были подвластны миллиарды жизней, впервые ощущают страх смерти. Страх неизвестности.

Подобное уже случалось в гораздо меньшем масштабе — восемь лет назад…

Какой-то старик додумывается первым. Растолкав всех паникующих, он резко вырывает клавиатуру и печатает имя Кудо Асано, запрашивает сравнительную схему и выводит на экран под медленно затихающий шум голосов. Вот и оно. От фотографии улыбающегося мальчишки тянется целая паутина новых, кроваво-алых линий, которых определенно не было не то что сегодня утром, а пару часов назад. Влияние часовщиков. Вот что случается, если притащить ребенка с несформировавшимся характером в общество, полное людей с самыми разными взглядами на жизнь. Особенно полное преступников. Еще раз, кто именно выдал на это разрешение? В это же время Кудо слышит отдаленный звук телефонного звонка, не зная, что речь пойдет про него.

Конечно, никто не собирается арестовывать ребенка, и тем более не собирается его убивать — в конце концов, это вина не судьбы, а одного совершенно безответственного взрослого.

Тем временем Ганс не подозревает абсолютно ни о чем.

— …Повезло вам, мне мебель новую никто не дал, — он потягивает разбавленный квас из большой кружки. — Вроде все новое, а запах — как будто комнату неделю в спирте мариновали, чтобы очистить.

— Да эта вонь алкогольная всех бесила, вот и достали начальство. Там ребята в воскресенье хотят большой костер устроить, придешь?

— А приду! Во сколько?

— Не хотим вас отвлекать…

Ганс поднимает голову и встречается взглядом с двумя рослыми мужчинами в форме агентства. Он полагает, что речь пойдет о Кудо, и расплывается в улыбке:

— Да?

— Можете пройти с нами? Только Ганс, — мужчина жестом останавливает собеседника по распитию кваса.

— Зачем? Что случилось?

— Пройдемте, здесь лучше не обсуждать.

Хоть и обеспокоенный тоном, Ганс без раздумий поднимается из-за стола. Может, в очередной раз попросят сдаться и уйти? Или считают, что Кудо не место в полиции? Он настораживается только когда за дверьми столовой в полупустом коридоре на «Так что не так?» все продолжают отвечать расплывчатым «Пройдемте, надо кое-что обсудить». И в конце концов он упирается ногами в землю. На его вызывающий взгляд приходятся две пары холодных глаз.

— Прошу прощения, но я ничего не понимаю. Объясните, что происходит, или я не сойду с места. Здесь все равно никто не подслушивает.

В следующую секунду все происходит быстро. Один из мужчин резко отклоняется назад, хватает Ганса за запястья и заводит назад, второй звенит наручниками, сам же Ганс не понимает ничего, но в мыслях остается только тупой инстинкт борьбы, — и он тут же дергает головой назад в надежде попасть в нос или шею: забытые навыки самозащиты срабатывают относительно неплохо. Хватка на запястьях слегка ослабляется, удается вырвать одну руку, и пока приходит осознание, что это вроде как коллеги, и бить их не очень выгодно, Ганс уже успевает развернуться корпусом и нацелиться ногой в пах. Полицейский хрипит, но запястье все еще не выпускает, а вот на свободную руку второй мужчина успевает нацепить наручник, Ганс дергает предплечьем, как будто пытаясь стряхнуть железный браслет, и задевает большую коробку влажных салфеток на столике перед столовой; та с громким стуком летит на пол, пакетики рассыпаются, летят под ноги, Ганс поскальзывается, — пытаясь не то подняться, не то отодвинуться, роняет и стол тоже.

— В-вы не имеете права! — наконец кричит он, осознавая свое положение, когда вокруг уже постепенно стекаются работники. — Я ни в чем не виноват! Я вообще не знаю, что происходит!

Почему-то именно эти слова ломают в Гансе всю решительность. А ведь действительно. Он же тут жертва. Но подсознание кричит обратное, горло сковывает страх, и это заставляет хаотично выворачивать руки, как будто есть какой-то шанс вырваться, противостоя двум бойцам вдвое шире и профессиональнее его.

Пару раз ногами удается оттолкнуть полицейских, но в конце концов на него все-таки нацепляют наручники. Стандартные фразы о молчании. Но Ганс не может молчать, когда вокруг столько знакомых, которые могут помочь, пусть даже потенциально. А все просто стоят. Кто-то отводит глаза. Некоторые нерешительно оглядываются и делают шаг вперед, но другие перехватывают их за запястья и качают головами. Отчаяние превращается в слова, слова — в крик, а крик пугает еще больше — и самого Ганса, и людей вокруг.

Так странно.

Кудо застывает, заслышав где-то совсем близко знакомый голос, и не может двинуться с места. В голосе страх. Концентрация негативных эмоций. Затем что-то резко жужжит, истошный крик — и тишина. Он беспомощно переводит взгляд на ближайшего человека, и тот только поджимает губы.

— А папа что… умер? — тихо спрашивает Кудо. Мужчина треплет его по волосам — именно так, как он ненавидит.

— Конечно нет. Мы с ним просто немного поговорим. Давай я отведу тебя домой, а папа твой попозже подойдет?

Кудо может только кивнуть, а тревога в душе все нарастает: он улавливает очевидную ложь, и что-то не так. Папа не придет. И спрашивать что-то страшно, теперь весь мир лжецов до ужаса враждебен. Именно поэтому Кудо молча подчиняется, старается не задавать лишних вопросов, а сам только следит, не даст ли окружение ему хоть какую-то подсказку. Где-то он слышит слово «арест», и, кажется, многое понимает.

И даже не вмешивается, когда очередной мужчина со странной полосатой стрижкой что-то плетет маме с абсолютно серьезным выражением лица:

— Да я вас уверяю, там наверняка ничего серьезного! Штраф наложат и отпустят! Или вообще вину снимут, он же не сам себе разрешение выдал, это сыграет, точно говорю! Прошлый раз же все обошлось, значит, и сейчас можете не волноваться!

— В какой это «прошлый раз»? — недовольно спрашивает Карина, скрестив руки над округлившимся животом.

Кудо, стоя на верхней лестничной ступеньке, может только покачать головой.