Трамвай

Ах, если бы злодеями только рождались! Если б можно было предугадать судьбу по звёздам или сплетению генов. Насколько бы проще стала в тот момент жизнь! И насколько бы проще жизнь была, если бы трамваи всегда приходили вовремя! Уверен, злодеев тогда в мире стало бы во сто крат меньше!

Почему я так уверен? А потому что история эта разворачивалась прямо на моих глазах и, быть может, даже с моим неосознанным содействием! То была история становления страшного злодея, к котором постоянно не приходил трамвай.

Январь в тот год выдался студёный: выходишь из подъезда — и дыхание твоё осыпается перед тобой крошечным снегопадом. И такой машиной по созданию снежной пыли идёшь по медленным, вымороженным улицам мимо таких же скукоженных, сжатых и нелепо раздутых пуховиками людей. Идёшь туда, куда тебе нужно.

Звёзды ли то, судьба ли, а может — лишь стечение обстоятельств, но нашёл я тогда работу в городе, а потому нужно мне было на трамвайную остановку. Жил я в самом конце, на кольце, где замороженный металл рельс сплетался и, припорошённый снежной крошкой, глянцево блестел. Там я впервые увидел его: человека с тёмно-серой шинели. Он стоял сгорбившись, сунув руки глубоко в карманы и утопив шею в прямых узких плечах и тонком вязаном шарфе. На голове у него сидела широкополая чёрная шляпа совсем не по погоде, и от неё на лицо его, вытянутое и с длинным носом, падала тень. Уверен, уже в тот день он балансировал на обрыве у пропасти, населённый злыми водными духами, что уже тянули руки к его тонким серым брюкам и готовы были потопить его в чернейшем омуте. И может, сложись всё иначе, приди трамвай вовремя, не случилось бы боле никаких других событий!

Но трамвай не пришёл. На второй круг пошёл другой трамвай, несколько назойливых районных маршруток проскочило мимо, замёрзшие ожидальцы стали расходиться, искать другие пути, а мы всё стояли. А трамвай всё не шёл и не шёл.

Человек в шинели злобно пританцовывал, топча ногами в осенних кожаных туфлях ни в чём не повинную землю.

— Чего вы так легко одеты? — дружелюбно спросил я, подходя к товарищу по ожиданию.

Он зыркнул на меня из-под полей шляпы маленькими серыми глазами и не ответил.

— На десять минут уже опаздывает, — продолжал я.

Человек только крякнул в ответ, и я решил не наседать. Он точно был не в настроении. Да и будешь тут, в пятнадцатиградусный мороз в осеннем пальто и в шляпе.

Когда трамвай пришёл, — семнадцать минут спустя, — незнакомец забился на одиночное сиденье у гармошки, скукожился ещё сильнее и уставился в окно. Больше я с ним не говорил. Где он вышел — не знаю, я вышел раньше, но на следующий день мы снова ждали на той же остановке в то же самое время.

Мы с ним, видимо, были из тех наивных блюстителей правил, что выучили расписание и в надежде на исполнительность всех остальных — от шофёров до самого времени — упорно ждали указанный час. Кажется, единорог пробежал бы с большей вероятностью. Правда, и тот не пробегал, а то ухватились бы мы за его хвост и гриву!..

Впрочем, мой новый незнакомый вряд ли ухватился: ни разу не видел я, чтобы вытаскивал он руки из карманов. Зато на третий день увидел я, как он ворчит. Парок отрывисто выдувался у него изо рта, как из коптящего дымохода. Я поразился усердию: своими тихими ругательствам припорошал он землю лучше любых снежных туч, лениво ползущих по небу.

— Опять опаздывает, — сказал я ему на третий день, когда отставание от графика перевалило за семь минут. До того момента теплилась ещё вера в небольшую задержку, но и её выхолодил январь, заморозил. — Кажется, это традиция такая.

Самое чудесное в трамваях — их непредсказуемость: сегодня он опоздал на десять минут, вчера — на пятнадцать, а завтра придёт точно в срок. Бывают дни, когда трамвай приходит раньше. Должно быть, в те дни ведьмы устраивают шабаш, а ведуны ритуально зарезают кабанов и медведей — другого объяснения чуду я и представить не могу. А из-за чудес таких и огромной трамвайной своенравности не подгадать совсем, во сколько приходить к остановке. Когда бы ты ни пришёл — ты заранее проиграл.

*

Незнакомец начал замечать меня сам уже на второй неделе, в течение которой не менее трёх часов мы провели вместе на морозе. Сначала он раздражался и уходил подальше, потом — терпел моё присутствие и ненавязчивые попытки начать разговор. Но в начале третьей смирился и не просто остался стоять, а даже кивнул в знак приветствия! Я воспринял это как добрый знак и по привычке завёл разговор на общую и крайне животрепещущую тему: про опаздывающий трамвай. Незнакомец только кряхтел в ответ, переминаясь с ноги на ногу, всё ещё одетый слишком легко для наших морозов.

— Никак не пойму, — возмущался я, — почему никто не напишет петицию. Надо ведь с этим что-то делать!

— Надо. Надо делать! — проскрипел он, и это были первые слова, которые я от него услышал.

— А что? Может, в профсоюз? Или забастовка! О, забастовка! Знаете, французы постоянно бастуют. Что думаете, а?

— А… — он махнул рукой, и я не стал наседать. И ещё долго не знал я, что в тот момент подал ему идею, которой суждено было изменить весь наш тихий мир.

На следующий день незнакомца на остановке не было. Уехал он раньше, опоздал или заболел — а может, уже в тот день планировал свой коварный план, — мне неведомо, но трамвай в тот день отклонился от расписания всего на минуту.

Следующие дни я видел незнакомца несколько раз: с чемоданом или огромными продуктовыми сумками, в шарфе или даже без него, но шинель и шляпа были при нём всегда. Я заметил, как странно он ходит, будто скачет и ноги его то ли не сгибаются, то ли не разгибаются полностью. Может, у него болели колени и потому он всегда находился в скверном расположении духа.

И теперь он сторонился меня.

— Не езжайте завтра на трамвае, — сказал он своим хрипящим, сипящим голосом в первой день февраля. — Завтра трамвай не придёт.

— Спасибо, товарищ… — Хотел я спросить его имя, но он развернулся и ушёл. А я остался размышлять: откуда знает он про трамвай? Неужто сходил в мэрию или депо? Сам я туда не ходил. Говорят, сплошные черти, кикиморы да лешие там. Таким лучше на глаза не попадаться.

Об этом всё я размышлял и по дороге на работу, и по дороге домой, и любопытно мне было, и жутко немного. Видать, то дремлющая ведунская интуиция взыграла во мне. Но понял я её намёки лишь на следующее утро, и понимание, открывшееся мне, не удивило, но ужаснуло.

На маленьком бесцветном экране телевизора сквозь помехи и шуршание помех пробивалось изображение тёмной шинели, длинного носа и серых злобных глаз.

— Вы! Вы развалили Тридевятое! — кричал он. — Эти трамваи были последней каплей! Вы, идиоты, тратите наследие предков на ерунду, а настроить трамвай не можете!? Смысл! Смысл тогда вам сейчас восседать там, в креслах будто на тронах. Отрекитесь! Отдайте власть тем, кто сможет улучить всё! Иначе!..

Шляпа его съехала и упала, обнажая острые костяные рога. Руки, которые я доселе не видел, у него были деревянные, и пальцы сейчас разрослись настолько, что опутали людей, как коконами, подняли над землёй и держали в заложниках. И только потом я смог рассмотреть, что весь кабинет был опутан деревянными отростками. Мой незнакомый захватил всё транспортное депо и грозился развалить его и погрести всё и вся под камнями, если к полуночи не будет выполнено его требование: нынешний мэр тридевятого должен был подать в отставку.

Мой бедный телевизор ловил эту историю на всех каналах. Оцепленное могучими ветвями депо. Толпы зевак, журналистов, современных богатырей. Совещание в мэрии. Внезапно вспыхнувшие в центре недовольства.

В тот день ни один трамвай, ни один автобус не пришёл. Сонные морозные улицы за окном были пусты: все, как и я, приникли к телевизорам или радио, чтобы узнавать новости. Штурмы не увенчались успехом. Выкурить или поджечь не получилось — промёрзшее дерево не поддавалось, лишь едкий дым шёл от него и заполнял коридоры депо. Работники жаловались и просили прекратить попытки, а мэрию — сдаться. Кто-то их них клялся Перуном и ясным солнышком, что наладит хождение трамвая, но был бы проблемой один лишь трамвай!..

В тот день в Тридевятом вспыхнула не простая забастовка. Проникшиеся озлобленностью человека в шинели и уставшие ото всего люди хотели… чего-то! Каких-то перемен. Любых, наверно. И стали передавать, что и Кот Учёный покинул свой пост впервые за множество лет, и подводные богатыри отказались выходить на посты, а люди от мала до велика собрались у мэрии. Ровно в полночь мэр вышел и сообщил об отречении, и даже на другом конце города слышали мы радостные возгласы.

То был первый победоносный шаг, который совершил незнакомец с трамвайной остановки. Почувствовавший силу и ярость народную, он творил перемены, но шёл он, как и подобает любому злодею, по головам и телам. Беспорядки были страшнее, чем при варварских налётах, но во всём этом был один плюс: трамвай теперь ходил по расписанию.